Here's Where The Story Ends (24.07)

      Вокруг них — белые цветы. Разных форм и размеров, но всегда одного цвета. Хорнет считает их бледность почти насмешкой, ведь они в каком-то смысле больше всего напоминают ей о доме. Взгляд в сердцевину одного из бутонов пробуждает воспоминания о маске, что смотрела на неё, когда Хорнет была ещё совсем крохой — потерянной без матери и гадающей, действительно ли существо, которое она звала отцом, готово стать таковым на деле.       На краю луга стоят две знакомые фигуры. Одна — безупречного шёлка, другая — в распустившихся оковах. И всё же они держатся. Держатся за жизнь потому, что этого хотел Квиррел, потому что он жаждал снова увидеть их дышащими в их рукотворном теле. Ведь пусть они и были сотканы своей матерью, они — нечто большее, чем просто творение своего создателя. По крайней мере, именно так это казалось Хорнет.       Она перехватывает иглу поудобнее. Рядом с ней Квиррел делает то же самое со своим гвоздём.       Сражение складывается из сменяющих друг друга картин. Хорнет нечасто анализирует свои бои. Ей куда ближе проживать их в моменте: дробный стук шагов по земле и звон клинков в самом разгаре схватки. В этом есть свой ритм, знакомый ей с самого рождения в мире, разрываемом непрестанными междоусобицами. Но поединок на четверых — двое на двоих — звучит совершенно по-иному. Здесь требуется полная слаженность с тем, чья манера боя разительно отличается от её собственной, но безупречно её дополняет.       Квиррел держит оборону внизу, пока Хорнет порхает над ним. Она кружит, кувыркается и камнем падает вниз, пронзая иглой шёлковых сестёр. До кого удастся дотянуться лапами — неважно. Лейс и Фантом, какими бы неуловимыми они ни казались, сражаются как единое целое, словно сотканы с одной катушки. Удар по одной — это удар по обеим.       В битве против одинаковых врагов невероятно помогает иметь надёжную точку опоры. Квиррел становится такой опорой, стойко удерживая позицию: он вскидывает гвоздь, парируя град выпадов Лейс, и даёт Хорнет возможность сосредоточиться на Фантом. Этот танец может казаться асимметричным, но ни одно из шёлковых созданий не обращает на это внимания.       Где-то на периферии сознания Хорнет мелькнула мысль, что к началу битвы эта парочка будет вне себя от ярости. Они должны были разгневаться на то, что она с Квиррелом осмелилась ступить в их поражённое болезнью королевство — ведь пусть оно и рушилось, оно всё ещё оставалось их домом. Хорнет и сама когда-то стояла на их месте, неся стражу над могилой, которая никогда не ответит ей благодарностью за верную службу. Она служила так, как повелевал ей долг, как велело сердце. Движимая вечной любовью к своей родине, разорённой и нищей, вопреки всем попыткам жуков куда мудрее её самой спасти этот край.       Но Лейс и Фантом совсем не кажутся… благородными, если это подходящее слово. Напротив, они сражаются так, словно проверяют Хорнет и Квиррела. Их выпады, разумеется, жалят и ранят. Острые, отточенные грани клинков достаточно жестоки, чтобы пустить кровь, стоит им задеть панцирь, и всё же они не рассекают глубже поверхности. Вред, который они наносят, поверхностен. Ничего серьёзного.       Более того, Лейс даже улыбается. Фантом — тоже. Это легко заметить, когда Хорнет вонзает иглу в живот Фантом и швыряет её через всё алое поле, оборачиваясь как раз вовремя, чтобы увидеть, как на бледном лице Лейс расцветает оскал при виде того, с какой окрепшей решимостью Квиррел сдерживает её натиск.       Схватка тихо сходит на нет, когда Квиррел награждает Лейс не самым благородным пинком в грудь. Стоило Лейс сделать паузу между взмахами и перевести дух, как он вскинул ногу. Подошва врезалась в её тело, и она отлетела назад, прямо на свою сестру на другом конце поля боя.       Странный, печальный смех вырывается у сестёр, когда они переворачиваются и смотрят в немигающее, пустое небо над головой. Хорнет позволяет себе проследить за их взглядами, но не видит там ничего примечательного. Лишь густую, непроглядную тьму.       — Поздравляю, паучок, — произносит Лейс, и голос её мягок, точно пёрышко. — Наконец-то я ощутила твоё жало, и ты обнажила правду о моей жалкой, пустой оболочке.       Подойдя к месту, где на земле лежат сёстры, Хорнет замечает, что их лапы переплелись среди белых роз. Лейс почти растворилась на их фоне, в то время как Фантом кажется резким контрастом на этой белизне.       — От тебя всегда шёл этот дух, дитя. Ты не жук. Твоя жизнь целиком соткана из нитей.       — А она смышлёная, сестра, — тихо посмеивается Фантом. — Того и гляди, сейчас скажет нам, что булавки — это опасно.       Но Лейс игнорирует эту беззаботную шутку, качая головой и продолжая всматриваться в вышину.       — Жизнь? — хохочет она. — Ты слишком великодушна. Это слабое, бесполезное существование… Это была не жизнь, а лишь оболочка, сотворённая, чтобы разыгрывать из себя дитя.       — Твоя жизнь была настоящей, бледное создание. И знай: отрицая это, ты отрицаешь существование и собственной сестры.       При этих словах Лейс умолкает. Видно, как она пытается подобрать ответ, меж её глаз залегает глубокая складка. Она долго молчит, пока Квиррел подступает к ним троим и встаёт плечом к плечу с Хорнет, всё ещё держа гвоздь наготове. Всё ещё готовый защищать.       Чтобы заполнить звенящую тишину, Хорнет заговаривает вновь. На этот раз мягче:       — Не путай уникальность своего сотворения с отсутствием жизни. Я видела других, совершавших ту же ошибку.       Это задевает Лейс. Она фыркает:       — Банальные утешения, паучок? Из твоих-то уст? Какая гадость.       — Гадость? — переспрашивает Хорнет. — Я говорю без лишней сентиментальности — лишь суровую правду.       Хорнет нечасто проявляет милосердие. Она просто не может себе этого позволить, ведь мир требует от неё быть резкой и беспощадной — воительницей, способной поднять оружие перед лицом любой опасности. Никакой пощады. Никаких пленников. Милосердие… Какая глупая мысль.       Но затем она переводит взгляд на Квиррела, стоящего рядом с ней. Его лицо застыло в раздумьях, и Хорнет невольно задаётся вопросом: а как поступил бы он? Выбрал бы он более добрый путь, ступив на него с кротостью? Да о чём она вообще думает — ну конечно, выбрал бы. Сделал бы это даже без тени сомнений.       Вопреки собственному благоразумию, Хорнет протягивает лапу. Её открытая ладонь замирает прямо перед лицом Лейс.       — Ты просто дура, паучиха, — насмешливо цедит Лейс.       — «Дура» — не то слово, которое я бы выбрала, — отвечает Хорнет. — Скорее, отважная.       Рядом тихо смеётся Квиррел:       — Безумно отважная, я бы уточнил.       Хорнет слегка толкает его плечом. Её протянутая лапа всё так же ждёт в пустом воздухе.       Проходит несколько мгновений, прежде чем Лейс вкладывает свою лапку в ладонь Хорнет. Та потягивает её вверх, а Лейс, в свою очередь, помогает подняться Фантом. И вот они стоят прямо перед вершиной Фарлума — квартет заблудших душ в месте, которому никто из них не принадлежит.       — Идите, — произносит наконец Фантом. — Вы заслужили аудиенцию с божеством.       — Предстаньте перед святой Матерью, — добавляет Лейс. — В конце концов, ей ведь нужна именно ты… не так ли?

***

      Когда Хорнет была крохой, её отец в судьбоносные мгновения часто повторял про себя одну и ту же фразу. Возможно, он думал, что она его не слышит — или что она нарочито не вникает в его дела, — но её проницательность всё равно его настигала.       «Я запомню это, — говорил он. — Запечатлею в памяти; вспомню, когда будет нужно».       Порой он произносил это, читая письма, имевшие, скорей всего, первостепенное государственное значение. Но в другие моменты эти слова срывались с его губ во время разговоров с Белой Леди или даже с самой Хорнет — в те редкие мгновения их общения. Стоя к ней спиной, он понижал голос до шёпота, будто опасаясь, что отсутствие этих слов позволит воспоминаниям угаснуть, не успев укорениться.       Именно сейчас Хорнет, сама того не желая, снова и снова прокручивает эту фразу в голове. Пока она вглядывается в зияющий перед ней проход, сквозь её тело и саму её душу проходит сила. Мать ждёт её за этим порогом, а она до сих пор не обронила ни слова своему спутнику.       Впрочем, «спутник» — слишком слабое слово для такого жука, как он. «Компаньон»? Все эти титулы кажутся блёклыми и не способны передать ту подлинную ценность, которую он имеет для Хорнет. Её… чувства к нему давно опустились на самое дно её существа — улеглись тяжёлым камнем, который уютно лежит каждый раз, стоит ей лишь взглянуть на его кроткий облик. Такому жуку трудно подобрать определение: то, что она к нему испытывает и чем он стал для неё, не умещается в рамки банальных слов вроде «союзник» или «друг».       Она знает, что хочет большего. Эгоистичное создание… И всё же она проглотит эти слащавые признания до наступления более безопасных дней. Сейчас не время сбивчиво выпаливать о том, что ей хочется… хочется всего. Хочется его всего, без остатка.       Так делать просто нельзя, особенно перед столь судьбоносной встречей. Вместо этого Хорнет поворачивается к Квиррелу и кивает в сторону пещеры.       — Вот и всё, — произносит она просто.       — Проницательное наблюдение, — ответил Квиррел с ухмылкой, но тут же отказывается от своей шутки. — Прости. Не хотел подшучивать. Просто я…       — Нервничаешь?       Он пожимает плечами:       — Пожалуй, это довольно точное описание. Скорее даже… сгораю от нетерпения. Словно я мог бы сразиться с тысячей шёлковых созданий, и всё равно не исчерпал бы весь свой пыл.       Хорнет пытается улыбнуться, хотя опасается, что вышло больше похоже на гримасу. Представлять, как он сражается с ордой врагов, совсем не то, что ей сейчас нужно. Нет, она должна сказать что-то — что угодно, — чтобы сделать этот миг незабываемым для них обоих. Одной битвы мало, чтобы навсегда запечатлеть момент в памяти. Это должно стать чем-то вечным.       Она делает вдох.       — Прежде чем мы шагнём в конец пути, я просто хотела поблагодарить тебя.       Квиррел слегка наклоняет голову. От этого движения пышный плащ из пуха фейфорна вокруг его шеи шевелится, и мягкие перья ложатся ровными складками вдоль тела.       — За что?       — За то, что остался, — произносит Хорнет. — За то, что не свернул с пути, хотя у тебя были на то все основания.       — Ну полно тебе. Ты поступила бы точно так же ради меня.       Хорнет изумлённо щурится. Квиррел уступает:       — Ладно, может, и не в самом начале, но теперь-то?       — Теперь — да. И я благодарю тебя за то, что ты был столь же стоек и верен, как любой истинный рыцарь.       Квиррел делает шаг вперёд. Медленно — достаточно медленно, чтобы она могла отстраниться и свести всё в шутку, если захочет отвергнуть этот жест. Но он мягко берёт её лапу в свою и крепко сжимает. В этом движении столько пыла, что становится почти тревожно, хотя Хорнет не может отрицать, что исходящее от него тепло успокаивает её.       — Я прошёл бы этот путь снова, Хорнет, — напевно выдыхает он, и голос его звучит словно музыка, мелодия, под которую так и тянет закружиться в танце.       Хорнет делает шаг навстречу, ровно как и Квиррел, и их руки сплетаются в объятии, которое, как она точно знает, останется с ней навсегда. И хотя ей доводилось знать прикосновения других, ни одно из тех позабытых мгновений не сравнится с этим. Здесь истинное тепло. Здесь уют. Общая клятва, сплётшаяся между ними и шепчущая о защите, верности и бесконечном доверии.       — Давай покончим с этим, — шепчет Квиррел ей. — Раз и навсегда.

***

      «Забавно, как быстро всё летит в пропасть, когда поначалу всё шло так гладко», — думает Хорнет, срываясь в свободное падение перед Верховной Матерью Шёлка.       Над её головой рушится свод. Мост разлетается на тысячу обломков и острых шипов. Квиррел где-то рядом, тоже растворяется в темноте под ними, пока липкие щупальца Пустоты отчаянно цепляются за Матерь. Её сгорбленный силуэт превращается в туманное пятно вдали, пока Хорнет наблюдает, как Лейс и Фантом — эти двое глупцов, что вытолкнули Хорнет и Квиррела из их смертоносного дуэта прямо в голову Матери, — из последних сил пытаются удержать правительницу на своих булавках.       Увы, этому не бывать. Мир погружается в тьму и хаос, пока Хорнет отчаянно пытается дотянуться до Квиррела, где бы он ни был.