Почерк двух демонов

Неделю спустя. В городе поднялась шумиха - на Виктория-стрит, у подножия белого особняка, лежал труп Ричарда Фолда, Лорд-канцлера, главы судебной системы Англии. Убийство было зверским. Когда Холланд пришел в Скотленд-Ярд и ему рассказали в деталях, лицо мистера Вайлда побледнело от тревоги, а конечности похолодели. Он чувствовал - это дело нельзя доверять никому другому. Прибыв на место преступления, Холланд стоял над телом, его взгляд упал на клочок бумаги, зажатый в окоченевшей руке покойного. Развернув его, он не смог сдержать содрогания. Текст записки вещал всего три слова: "Волк в овечьей шкуре". Но самое ужасное ждало его впереди. Почерк был до боли знакомым - очень похожим на почерк Аарона, но искаженным, с угловатыми, резкими буквами, будто его выводила рука, наполненная ненависти.. Та же манера наклона, но лишенная всей элегантности, присущей его другу. Сказав слугам упаковать труп и отправить в покойницу на Мортлейк, Холланд принялся опрашивать прохожих. Рассказы были путанными, но одна деталь повторялась с пугающим постоянством: убийцу видели, и он был сильно похож на Аарона Франца Паллора, но словно в нем что-то не так. Один свидетель говорил о "диком взгляде", а другой - о "сумасшедшей ухмылке". Это озадачило Холланда настолько, что он решил проверить свою страшную догадку у того, кто знал Аарона так же хорошо. Он направился к особняку Кимберли Скайволтер.

***

Карета Холланда отъехала, оставив его одного перед чугунным воротами особняка Скайволтер. Моросил тот самый мелкий, пронизывающий лондонский дождь, что не льет, а висит в воздухе, затуманивая зрения и пропитывая одежду до костей. Он толкнул тяжелую калитку, и та отворилась с тихим скрипом, словно нехотя впуская его в свой затворнический мир. Дом был не столько большим, сколько незыблемым - темно-кирпичный, с высокими узкими окнами, в которых не было видно огня. Он прошел по вымощенной тропинке, чувствуя на себе взгляд сквозь одну из штор, и поднялся на несколько ступеней под массивный портик. Медный дверной молоток в виде головы совы был холодным и тяжелым в руке. Он дважды стукнул, и звук, глухой и торжественный, раскатился под сводами, будто призывая на исповедь саму тишину. Потребовалось время. Он уже собрался стучать вновь, когда услышал щелчок замка. Дверь отворилась ровно настолько, чтобы в щели возник силуэт. Батлер. Высокий и сухопарый, с лицом, будто высеченным из известняка - ни морщины, ни эмоций, лишь холодная геометрия скул и подбородка. Его тщательно расчесанные седые волосы и безупречный черный фрак были частью этого каменного облика. Цепкая рука в белой перчатке лежала на дубовой панели, преграждая путь больше, чем сама дверь. Его голос был ровный и без безжизненным, но в нем слышался легкий скрип, словно от перелистывания страниц старого пергамента. - Мистер Вайлд? Миледи предупреждена о Вашем визите. Прошу. Он не сказал "прошу войти". Он просто отступил, позволил Холланду втиснутся в щель, и тут же бесшумно закрыл дверь, повернув ключ мягким, но окончательным щелчком. Воздух в прихожей был прохладным и пахнул воском для полировки и срезом белых лилий, стоявших в высокой вазе на консоли. Батлер не предложил снять промокшее пальто - красноречивый знак того, что визит считается нежелательным и кратким. В его бледно-голубых, почти прозрачных глазах читалось безмолвное, но отчетливое: "Вы здесь лишний. Сделайте, что должны и уходите." - Миледи ждет Вас в гостиной, - произнес он, уже поворачиваясь, его осанка была таким же упреком, как и его молчание. Батлер бесшумно растворился, оставив Холланда на пороге гостиной. Комната была островком уединенного тепла и роскоши в холодном особняке. Кимберли Скайволтер сидела в одном из двух высоких кресел у камина, затянутых темно-зеленым бархатом. Она не читала и не вышивала - она просто сидела, уставившись на пламя, и в этой непривычной статичности была своя драма. Ее платье цвета охры казалось продолжением огня, а светло-русые волосы, уложенные в сложную, но небрежную прическу, отливали мягким нежно-желтым светом. Она была удивительно спокойна, но это было спокойствие сжатой пружины, заряженной тихим ужасом. - Холланд, - произнесла она, не поворачивая головы. Ее голос был ровным, но в нем не было обычной живности. - Подойдите. Грейтесь. Вы промокли. Он сделал несколько шагов по мягкому персидскому ковру и остановился, чувствуя себя чужим на этом островке уюта, принесшим с собой холод улицы и дыхание смерти. Вместо чайного сервиза на столике между креслами стоял хрустальный графин с виски и два тяжелых бокала. Кимберли наклонилась, с легким звоном налила золотистой жидкости и протянула один бокал ему. - Вам, Холланд, это нужнее, чем церемонии. - сказала она просто, и в ее словах не было упрека, лишь горькое понимание. Ее пальцы, коснувшиеся его на мгновение, были холодными. Он принял бокал, сделал большой глоток. Алкоголь обжег горло, но не смог разогреть лед внутри. - Думаю, Вы слышали об ужасном преступлении на Виктория-стрит? - начал он, опускаясь в кресло напротив. Кожа мокрого пальто неприятно прилипла к бархату. Прямота вопроса заставила ее вздрогнуть. Она наконец оторвала взгляд от огня и посмотрела на него. В ее глазах, обычно таких насмешливых и ярких, он увидел ту самую тревогу, что съедала его самого. - Весь Лондон уже говорит об этом, - тихо ответила она, взяв свой бокал с белым вином. Пальцы сжали хрусталь так, что костяшки побелели. - Лорд-канцлер... Зверство. - Что Вы можете сказать об этом? - настаивал Холланд, чувствуя, как сердце колотится в груди. Он боялся ее ответа. Кимберли отпила вина, но это не помогло смочить внезапно пересохшие губы. - Я... я сама это видела, Холланд, - вздохнула она, и ее голос поник, стал беззащитным. - Вернее, я видела... его. Того, кто уходил с того места. Холланд замер, не смея дышать. - Он был похож... Боже, он был так похож на Аарона, - она зажмурилась, будто пытаясь стереть образ. - Та же походка, тот же рост, тот же плащ... Но это был не он. Это был кто-то другой. В его движениях была... хищная грация. Звериная. И когда он обернулся на шум моей кареты... его глаза... - она открыла свои, полные ужаса. - В них не было ничего человеческого. Только злоба и... удовольствие. Словно он только что сделал что-то, что доставило ему наслаждение. Она снова сжала бокал, и Холланду показалось, что хрусталь вот-вот треснет. - Вы действительно думаете, что это мог быть Аарон? - ее вопрос прозвучал как мольба, - Мы же его так давно знаем! Он не способен на такое... не может... Холланд молча достал и внутреннего кармана платок, в котором лежала записка. Он аккуратно развернул его на столике, повернув к Кимберли. Багровые слова "Волк в овечьей шкуре" будто зашипели в огне камина. - Я верю фактам, Ким, - его собственный голос показался ему хриплым. Он провел пальцем по краю бумаги, не касаясь текста. - Но почерк... словно кричит двумя голосами. Один - Аарона. Элегантный, утонченный. А второй... - он запнулся, подбирая слова, - второй - это его тень. Угловатый, резкий, полный ненависти. Кимберли смотрела на записку, и по ее лицу разлилась смертельная бледность. - Его тень... - она медленно повторила, и в ее глазах что-то щелкнуло - понимание, еще более страшное, чем неведение. - Боже правый... Значит, это правда. То, о чем он мне шептал в тот вечер, после своего "пропадания"... Он говорил, что в нем живет кто-то еще. Что он боится заснуть и не проснуться собой. Она откинулась на спинку кресла, внезапно обессилев. Разговор был исчерпан. В комнате повисло тяжелое молчание, нарушаемое лишь треском поленьев. Правда, которую они теперь делили на двоих, была страшнее любой лондонской легенды. Это была правда о их друге, который был не просто болен. Он был полем битвы. И один из сражающихся был монстром.

Закончив тягостный разговор, Холланд вернулся домой. Его мысли путались: "Как такое может быть? Рано делать выводы, нужны доказательства." Он лихорадочно искал старые письма Аарона, газетные вырезки - что-либо что могло пролить свет. Убедившись, что все попытки тщетны и, под мерный треск поленьев, уснул тяжелым, беспокойным сном.