Часть VI

Воскресенье, 00:42 Тишина на кухне была густой, словно тяжёлый бархатный занавес, поглотивший даже эхо недавнего смеха. Алкоголь, нерасплесканный по стаканам, давно выдохся, оставив после себя лишь горьковатый привкус и пустоту. А аромат от специй, что заполнял каждую щель и разносился по всему дому, рассеялся, сменившись на пропитанный невысказанными словами и обрывами вздохов воздух. Музыка замолчала и из динамиков не доносилось ни звука — остался только шипящий чайник, который Рокси поставила на плиту, словно пытаясь вернуть миру хоть каплю привычного ритма. Его свист пробивался сквозь мои мысли, что запутались в клубке вины и страха. Что же мы натворили. Нет. Что же я натворила. Я такая дура, влюблённая по уши дура. Боже, что же теперь будет? Я сидела, сгорбившись на стуле, пальцы бесцельно теребили край оверсайз толстовки, пока взгляд тонул в узорах деревянных волокон столешницы. Мне казалось, что время замедлилось, застыв в ожидании неминуемой бури. Где-то на периферии сознания мелькали силуэты: Рейван, нервно постукивающий ладонью по подоконнику, его шутки — яркие, как конфетти, но падающие в пустоту. Рокси, вечный вихрь энергии, металась между шкафами, иллюзорно создавая бурю деятельности, и доставала кружки. Её ярко-рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, выбивались прядями, будто отражая её внутреннее беспокойство. Она, вздыхая, поставила передо мной чашку с чаем — пар поднимался спиралями, смешиваясь с ароматом мелиссы, а в золотистой воде лепестки травы кружились, словно крошечные кораблики в бурном море. Но всë это идёт будто мимо меня. — Лисс, ты вообще здесь? — её голос пробился сквозь вату мыслей, когда она щёлкнула пальцами перед моим лицом. Но слов различить я не смогла. Кивнула автоматически, лишь инстинктивно вздрагивая от звука. Рейван, сидевший на подоконнике, пытался растянуть губы в улыбке: — Может, сыграем в «Кто дольше продержит лицо, пока Рокси не засмеётся»? — Блондин нервно поправил кудри, но его шутка повисла в воздухе, как неудачный фокус. Даже его голубые глаза, обычно искрящиеся озорством, потускнели. Его предложение осталось без ответа, только Рокси смерила парня взглядом, а после посмотрела на меня с беспокойством. Вдруг резкий топот разрезал тишину. Белла пронеслась мимо нас, словно смерч, её обычно безупречные волосы были сбиты в беспорядке, а глаза горели ледяным огнём. Она схватила куртку, движения резкие, как удары кинжала, и вылетела за дверь, хлопнув ею так, что задрожали стёкла в шкафу. В воздухе повис запах её духов — нежный жасмин, смешанный с горечью разочарования. Моментом после появился Крис в дверном проёме, бледный, словно призрак. Его стройная фигура казалась сломленной, стильный тëмный худи смялся, а серебристые глаза, в которых обычно отражалась уверенность, теперь избегали встречных взглядов. Он провёл рукой по каштановым прямым волосам, заставив их растрепаться сильнее, чем они были до этого. Не сказав ни слова, он просто опустился на стул, сгорбившись, будто невидимый груз придавил его плечи. Я почувствовала, как сердце сжалось: его опустошённый вид подтвердил худшие опасения. Как раньше уже не будет. Это моя вина. Я вскочила, чувствуя, как ком в горле превращается в ураган. Слёзы жгли глаза, пока я бежала в ванную, спотыкаясь о собственное дыхание. Ванная комната встретила ледяным кафелем и слепящим светом. Я захлопнула за собой дверь и прислонилась к ней спиной, скользя вниз, пока холод напольной плитки не проник через джинсы. Слёзы текли молча — я кусала нижнюю губу до боли, чтобы не застонать. Они текли беспрерывным потоком, не контролируемым мною. Закрыв руками рот, чтобы не дать выплеснуться наружу завываниям, всхлипывала, зажмурив до белых мушек глаза. Резко открыв веки, попыталась поймать фокус, и взгляд упал на белоснежную столешницу, где располагалась раковина. Попытка встать обвенчалась успехом, но ноги ощущались словно вата. Чувствуя себя будто не в реальном мере, подошла к зеркалу, что было расположено над раковиной. Оно показало мне заплаканное лицо: алые веки и непропорционально яркие пятна на щеках, констатирующие с бледной кожей, да дрожь в уголках губ. Удручающая картина. «Разлучница. Предательница», — прошептало отражение. Вода из-под крана текла ледяными ручьями, смывая солёные следы, но не боль. Я прижала ладони к кафелю, вдыхая – такой любимый – запах мяты и своей беспомощности. Когда слёзы иссякли, а внутренний шторм поутих, ночь уже накрыла дом чёрным покрывалом. Не давая себе отчета, сколько я пробыла наедине со своим эмоциональным всплеском, наконец решаюсь выйти из ванной. Открыв дверь, передо мной застыла Рокси с занесенным кулаком, которая хотела постучать. – Хотела сказать, что сегодня мы спим с тобой вместе в комнате Кейси. – опуская руку и прикусывая губу в конце, информирует она. Я молча киваю и прохожу мимо неё в направлении к кухне. В голове пустота. На автомате беру чистый стакан из шкафчика, наливаю в него воды из кувшина и залпом выпиваю. Ставлю посуду на место и прикрываю глаза. Вздох. Нет сил… После этого держу путь к лестнице, которая расположена в гостиной. По пути на автомате подбираю свою сумку с вещами, которую оставила у дивана. На нем уже развалился Рей, уткнувшись в подушку, поэтому стараюсь передвигаться как можно тише. Поднимаюсь на второй этаж. Ступени скрипели под ногами, словно шепча предостережения. Голова чугунная, в груди тяжесть, а в глазах пелена. По пути сталкиваюсь с Крисом, замечая его краем сознания — он стоял на самом верху, прислонившись к стене, его серые омуты отражали лунный свет, как озёра в полночь. — Ли́сса... — начал, но его голос сорвался. Слова застряли, когда он увидел мои красные глаза. Вместо них — тишина, гуще чайного пара на кухне. Я прошла мимо и, не сдержав мимолетный импульс, едва коснулась его руки кончиками пальцев. Его кожа была тёплой, а моя — холодной, как зимний ветер. Этот миг длился вечность и мгновение одновременно. Данный жест — ключ, брошенный в темноту, слабый сигнал: «Я еще здесь. Мы все еще есть друг у друга». Не оборачиваясь, я оставила его в этом облаке невысказанного. Дверь в комнату Кейси была приоткрыта, из-за неё струился мягкий свет ночника. Войдя, я увидела, что Рокси уже устроилась на двухспальной кровати. Она притворялась спящей, но неровный ритм её дыхания выдавал её с головой. Переодевшись в сменную одежду, я погасила свет и утонула в прохладных простынях. Тяжесть в груди начала понемногу рассасываться, уступая место пустоте и истощению. — Мне жаль, — тихо сказал голос из темноты. Это была Рокси. Её шёпот был похож на шелест листьев. Я повернулась на бок, глядя в потолок, в котором угадывались очертания люстры. — Знаю. Мы лежали в тишине, слушая, как завывает ветер и нашептывают друг другу деревья за окном. Гнев ушёл, оставив после себя лишь горький осадок и усталость, с послевкусием обреченности. — Не накручивай себя, — снова прошептала Рокси. — Ни что из этого не стоит твоих слёз. В её голосе чувствовалась только усталая, выстраданная правда. Возможно, она была права. А возможно, я просто пыталась в это верить, потому что иначе было слишком больно. Но я не хотела уже ни о чем думать. — Спокойной ночи, Рокси. — Спи, Лисса. И в этой хрупкой тишине, под аккомпанемент ночи, мы нашли своё временное перемирие.

***

Воскресенье, 3:01 Комната сестры Криса пахла лавандой и старыми книгами. Рокси уже спала, укрывшись розовым пледом, её рыжие волосы раскинулись по подушке, словно языки пламени. Я же не могла заснуть. Сон никак не приходил. Я изредка тихо ворочалась, чтобы не побеспокоить подругу, спящую рядом. В бессилии понимаю, что могу так пролежать и до утра, решаю встать. Во тьме комнаты, освещенную только лунным светом, нахожу и присаживаюсь за компьютерный стул, что накрыт мягким бежевым покрывалом. Пока мысли беспорядочно носились в голове, взглядом отмечала, что видела на рабочем столе перед собой: набор маркеров, стаканчик, заполненный карандашами и ручками, стопка чистых листов, пара тетрадок и блокнотов, и деревянная рамка с фотографией, украшенная имитацией жемчуга. На ней, счастливо улыбаясь, стояли две фигуры. Темноволосая девочка лет четырëх, в нарядном ярко–жёлтом платье с пышным бантом на талии, ее лицо было измазано в праздничном торте. Её карие глаза радостно блестели, что даже сейчас, просто смотря на неё, уголки губ приподнимаются. Она широко улыбалась в камеру, показывая знак мира рукой, а второй ставила рожки мальчику лет десяти. Он был одет в классические брюки и белую рубашку, на которую тоже попал крем. Он подмигивает фотографу, в одной руке держа остатки от торта, а другой также ставя рожки девочке. Узнаю в детях Криса и Кейси. От фото исходят лучи детской непосредственности и веселья. Рассматривая изображение, отвлекаюсь от действительности, погружаясь в воспоминания о своём беззаботном детстве. Когда всё казалось таким простым, а мир маленьким. Когда энергия била ключом, центром событий была детская площадка, величайшей трагедией –– ссора из-за игрушек, а единственным страхом – ругающие тебя родители. Со временем энтузиазма становилось меньше, а усталость будто накапливалась. Внешний мир оказался куда больше, расширяясь. И пришло понимание, что родительский гнев – не самое страшное, что может случится. А недопонимания и ссоры… Они стали иметь более глубокий смысл, неся внутренние разрушения. Лунный свет за окном дрогнул, и я вздрогнула, вернувшись в тишину комнаты. Пальцы сами потянулись к деревянной рамке, осторожно провели по выпуклым «жемчужинам». Мысли переключились на школьное время, взглядом зацепившись за одежду Криса. Создавалось ощущение, словно он только пришёл с учёбы, случайно попав на праздник. Сама я, также как и друзья, старалась хорошо учится. Ближе к выпускным классам сдружилась на этой почве с одной девочкой отличницей, крепко к ней привязавшись. Мы были с ней не разлей вода, всегда вместе – куда она туда и я, и наоборот. Делились всеми секретами, сплетничали, много гуляли, у нас были даже свои локальные шутки, которые понимали лишь мы. Она была моей первой лучшей – близкой – подругой. Благодаря ей, я впервые узнала, что такое дружба, общаясь до неё с остальными лишь на уровне “приятелей”. Но как говорится, и в бочке мёда есть ложка дегтя, и в конце концов наши пути разошлись. Неожиданно для меня, она отдалилась и охладела. Я пыталась её разговорить, узнать в чем же проблема, но всё было впустую. И в конце концов без объяснения она порвала со мной любое общение, сделав больно. Мне казалось, что я сделала что-то не так, искала изъяны в себе. Ведь не может человек так беспричинно поступить. Верно же? Из-за этого, к слову, мне и было первые годы в колледже трудно с кем-то сблизиться. Переживая всё внутри себя и прокручивая, становилось только хуже, и как-то мне посоветовали излить всё, что меня тревожит на бумагу, а точнее высказать всё в “письме”, как бы обращаясь к человеку. И сейчас внезапно вспомнив об этой практике, я решила реализовать её. За окном снова зашумел утихнувший некоторое время назад ветер, заставляя тени на стене извиваться, как чернильные кляксы. Взяла верхний лист из стопки, машинально стала вертеть карандаш — тот оставил на бумаге барабанную дробь. Может, стоит попробовать? Опустила грифель и вывела: «Белла, я никогда не хотела…». Строчки плыли, буквы скакали, карандаш иногда замирал в руке, когда я пыталась сформулировать мысль, а иногда с такой силой давила, выплескивая слова, которые жгли изнутри, что кончик ломался и приходилось брать новый. Местами написанное на бумаге расплывалось от капель, падающих с моих ресниц. Я писала, пока пальцы не онемели, пока буквы не превратились в паутину признаний и сожалений. Закончив, откинулась на спинку стула и прикрыла глаза. Поняла, что помогло. В голове пусто, а на душе стало чуть спокойнее. Может быть, стоит передать письмо Белле? – поймав себя на мысли, вздрогнула. – Нет, так ничего не решишь. Мы же не в сопливом романе. — Мои слова… Они ничего не изменят, — прошептала, сминая исписанный лист в кулаке, ощутив, как бумага хрустит, будто шепчет упрек. Бумага безжалостно рвалась, словно ломались невидимые нити. Пара кусочков улетели незаметно на пол, затерявшиеся по пути в полумраке, как снежинки, тающие в плюсовую температуру. Ветер за окном стих, и комната погрузилась в тягучее молчание, будто само время затаило дыхание. На столе маркеры, тетради, рамка с улыбающимися Крисом и Кейси — всё стало казаться декорациями к спектаклю, где я играю саму себя, забыв текст. Луна сместилась, очертив серебром край фотографии. Мальчик с кремом на рубашке будто подмигнул вновь. — Глупости, — прошептала, вставая, и вдруг заметила, что один клочок с подписью «Белла» упал рядом с корзиной для мусора. Замерла, будто от выбора зависело что-то важное. Подняла обрывок, провела пальцем по скомканным буквам, а потом — разжала ладонь. Листок плавно опустился в корзину, как лепесток с увядшего цветка. Туда отправилось и остальное, что осталось от “письма”. Рокси заворочалась, укрываясь пледом до подбородка. Ее рыжие волосы теперь напоминали не пламя, а угасший костер. Понимаю, что проваливаюсь в пессимистичную дыру, из которой не так давно выбралась. Вздыхаю. Нужно спать. Завтра… — но мысль затерялась. Завтра будет днём, когда мир снова станет огромным, а я — крошечной. Невзгоды на сядут ощутимее, а груз на душе будет давить сильнее. Но я буду не одна, я буду не одинока. Главное, как было в последний раз, не закрыться в себе. Сейчас это кажется безумно трудным — не выполнимым — делом. Что ж, звучит как план. Ага, надёжным, как швейцарские часы… Бесшумно ложусь около подруги. Натягиваю одеяло и закрываю глаза. То ли от усталости из-за эмоциональных качелей, то ли из-за физического истощения, а может и всё вместе, но незаметно проваливаюсь в сон. А пока луна плыла за облаками, дом затих, погружённый в иллюзию покоя.

Автор

Веки рыжеволосой девушки дрогнули. Рокси, притворявшаяся спящей, приоткрыла один глаз. Когда дыхание Ли́ссы стало ровным, а лицо разгладилось, она аккуратно встала. Порыскала глазами, как опытный ищейка, и подкралась к мусорной корзине. Словно маленький воришка, она, стараясь быть бесшумной, собрала все клочки письма, намереваясь потом их склеить, чтобы вернуть в изначальный вид, и спрятала их в карман пижамных штанов. Завтра, — подумала она, гладя спящую подругу по растрепанным волосам. — Завтра всё наладится. Я виновата перед тобой. Язык мой – враг мой. Но я исправлю это недоразумение. Не хочу больше видеть твои слезы. Внизу в гостинной Рейван ворочался на диване, в такт ему скрипели пружины. Во тьме казалось он спит, но если присмотреться, на вечном улыбчивом лице застыло хмурое и задумчивое выражение, а зрачки под веками активно двигались. Крис в своей комнате смотрел в потолок, думая, как всё разрешить, но в голове на повторе, как заевшая пластинка, застряли последние слова Беллы: — Вы лжецы. Я не хочу иметь ничего общего с вами, тем более с тобой. А Ли́сса во сне снова была на той вечеринке, где всё началось: Крис ухмылялся, поправляя выпавшие пряди из причёски, Белла скромно улыбалась, а Рокси кричала: «Эй, это мухлеж и провокация!» — на Рея, который наговаривал на неё в игре в мафию; а сама она задорно смеялась со всей этой картины. Тогда они ещё не знали, что дружба — это не только смех, но и тысячи осколков, которыми придётся порезаться, чтобы собрать правду, избежав недопониманий и образовавшихся домыслов. И где-то в городе, в квартире с горящим ночником, Белла стирала потекшую тушь с ресниц, не обращая внимания на смятый исписанный лист бумаги с именем зеленоглазой девушки…