Глава 1. Штука, которая взрывается.

12 сентября 2023 года должно было стать самым обычным днем. Монастырь сонно открывал ворота для прихожан. Колокол на самой большой колокольне весело позванивал, призывая верующих к утренней молитве. Звонарь дёргал колола за язычки, попутно смотря, как бело-коричневые голуби вылетают из маленьких окошек монастырской стены прямо к облакам. Но за спиной селовласого старца неожиданно раздался голосок, который был звонче любого колокола. — Отец Энжел Кейк, доброе утро. Можно я тоже в колокольчик позвоню? Мужчина обернулся. Там, у винтовой лестницы стоял Эксклудед Эпл. Ростом он был чуть выше метра. Мальчику было около лет семи. С рождения он жил в обличии существа с бледной кожей, русыми завитыми на кончиках багровыми волосами и блекло-голубыми глазками. Одет малыш был в длинную кружевную рубашку и в свободные брюки чёрного, как смоль, цвета. — Можешь дёрнуть колокол номер шесть, Даэфель. Несмотря на сложное имя, мальчика называли по батюшке — Даэфель. Ну а ребёнку несколько раз повторять не нужно. Прыгнув, он схватился за канатик, и колокольчик издал стеклянный звонкий «дзынь». Потом он вновь подпрыгнул, потянул, и звук оттолнулся от стенки колокола. Пятнадцати звонких ударов было достаточно, чтобы завершить композицию. Мелисса сидела на грядках. В голове вертелось: «Длинная веточка мяты, длинная веточка мяты». На открытом окне, что выходило на монастырский огород, стояло маленькое радио — самая главная вещь в жизни девочки. Его она включала с первыми лучами солнца и выключала, когда ложилась спать. Радио никогда не замолкало. Лишь затихало в час тишины. В этот раз играло некое подобие джаза на музыкальной линии. Примерно через час Мелисса переключит канал на детский, должен был начатся марафон сказок. Он начинался по вторникам в семь утра и заканчивался в десять. В десять у Мелиссы служба. Точно, где стеклянная арфа? Девочка стала думать о том, куда же она её запрятала. Только через минутку она поняла, что арфа у родителей в комнате. А они спят. Через время веточка была найдена и сорвана. Самый маленький листик Мелисса положила себе в рот, разжевав. Вкусно, но сахара бы… Она специально не двигала языком, чтобы не растерять мятный вкус, она заглушила радио и залезла в дом из серого булыжника через открытое окно. Прямо по коридору и направо была кухня. — Уже встала? Кто бы мог подумать, что на кухне, в такую рань, будет стоять мама, явно наспех что то готовя. — Утро доброе. Я за мятой ходила. Заваришь? Сельцер взяла из рук дочки стебель, сполоснув его под краном. Длинные пальцы быстро сняли с него чистые листья, с которых стекали мелкие капли холодной воды. К тому моменту Мелисса достала из буфета, что стоял на мнимой границе кухни и гостиной, кувшин из голубой глины. — Ты сегодня в лечебницу пойдёшь? — Спросила девочка, ставя сосуд на столешницу для готовки. — Да. — Тогда туда покушать отнеси. Монастырская кухня сегодня не работает. — А ты откуда знаешь? — Я газету хотела забрать. А газеты нет. И когда шла назад, на доске объявлений написанно, что до завтрашнего дня кухня не работает. Сельцер взяла телефон, что лежал на обеденном столе. И в правду. Написали, что кухня не работает. — Вообще, я и так хотела еду отнести, но, думаю, стоит и в магазин зайти. Одни мы болезных не прокормим. Сходишь, если я попрошу? В школу можешь не идти сегодня, раз такие дела. Мелисса прямо просияла. Где это видано, чтобы ей разрешили не идти на занятия? Но радость быстро потухла, словно свечка в торте на дне рождения ребёнка. Всё же, она живёт в семье, где в воспитании участвуют оба родителя. — А как же папа? Прибьёт, как муху, если я не пойду. Сельцер, конечно же, понимала, что это не так. Ментол дочь обожал, хоть и играл роль строгого родителя. Но, если так подумать, то именно Ментол давал добро на все те большие и маленькие шалости, которые устраивала дочь. «Девочке свойственно шалить. Она менее замкнута по своей природе,» — одной этой фразой отец мог оправдать ребёнка. Мелисса уронила кандило во время уборки храма? Ну так она ещё маленькая. Мелисса поселила в чаше для крещения два десятка лягушек? Ну так не умер же никто. — Да-да. Знаем мы, как папа тебя в ежовых рукавицах держит. От одного раза погоды не сделается. Не бойся. Мама тебя если что защитит. Сельцер положила мяту на дно кувшина, засыпала сахар и залила дымящимся кипятком из чайника, что даже не успел засвистеть. — Ты у меня вообще самая лучшая. Просто об этом никто не знает, — Мелисса отошла от столешницы. Сейчас ей хотелось посмотреть в окно, что выходило на южные ворота монастыря. Быть может, почту уже привезли? Но нет. Когда девочка отдернула белый тюль, то поняла, что ворота до сих пор закрыты, а значит, никто ещё не приезжал. Досадно, что сегодня почту задержали. Колокола стихли. В часовне отслужили утреннюю службу для жителей монастырской слободы, и Клотстер задышал, начиная день. Клотстер — маленький городок в префектуре Парфаэдия, что была на берегу Северного моря. Население скудное — всего девять тысяч человек. Но вот в чем парадокс. Парфаэдия — религиозный центр не только Ванилианы, но и всего Хлебоземья. Так почему же в Клотстере так мало верующих в Пламя? На то ответа я дать не могу. Но что могу сказать читателю точно, так это то, что любого магистралиста там пустили бы на костёр. Буквально. Жителям единственного в радиусе пятнадцати миль монастря десятилетиями приходилось держаться группами, чтобы их не связали и не предали средневековым пыткам. «Если уж вы дети Пламени, то пусть это Пламя спасёт вас.» Однако, все жители знают, что же случилось почти 16 лет назад. Тогда, когда в Северный-Вольный монастырь привезли двух новых послушников-семинаристов. «Хорошенькие, главное что чистые. Обосновались быстро, не было ожидаемого нами нытья по родителям. Да они им, кажется, не особо то и нужны. <…> С первых дней стали принимать участие в жизни общины — раньше всех встали на распевку, а уже в шесть часов стояли у часовни, ругаясь, кто будет держать молитвенник. Обычные дети, нечего сказать,» — вспомнала одна из матерей-наставниц. Но вот что было странно. Стоило этим детям приехать, так в храм потянулись безбожники. Нет, их не тронул слух о пополнении в священных рядах, — для большинства новых прихожан стало открытием, что в монастыре служат люди моложе пенсионного возраста — хотя все они с упоением слушали молодых людей. В сердечной простоте семинаристы посвящали недавно крещённых в простые таинства. Никто другой в монастыре не сумел бы оказать такого влияния. Их прозвали «пламепомазанные». — Утро доброе! Звякнул железный колокольчик, что висел на входе, оповещая хозяина продуктовой лавки о новом покупателе. Мелисса, уже переодетая в простенькую рубашонку и мальчишеские штаны на подтяжках, зашла внутрь, чуть было не чихнув от попавшей в нос пыли. Волосы она причесала, и теперь два полухвостика подрагивали при шаге, словно ушки зверька. — Доброе, — Не поворачиваясь ответил продавец — старичок среднего роста в очках, выцветшем белом халате, из карамнов которого торчали смятые бумажки, и седой бородой, как у волшебника. Но волшебником он не был. Аптекари далеки от магии в целом. Мелисса подошла ближе к деревянной поцарапанной стойке, положив перед дяденькой-фармацевтом тетрадный лист в клетку. Он поправил очки, взял список и быстро скрылся за стелажами с лекарствами. Юная покупательница же подошла к стеклянной витрине, как можно ближе поднося своё лицо к ней, но не касаясь её. По ту сторону стройным рядом лежали витаминки и леденцы без сахара. Но как же стало обидно, когда Мелисса заметила, что тех сладостей, которые ей нужны, нет. Отпрянув от стекла, девочка подняла глаза к потолку. Там она насчитала две паутины с двумя мухами в каждой. Как жалко, что они попались. Но ведь паукам тоже нужно кушать. — С вас 100 мирпов, юная леди. «Дорого берёшь!» — хотела уже сказать девочка, выкладывая несколько зелёных купюр. — Всего доброго! — Мелисса натянула улыбку, выйдя из аптечной лавки. Колокольчик вновь звякнул. Белая голубка вылетела их гнезда в монастырской стене, пролетела с десяток метров и села на крышу лечебницы. Оглядевшись, она поняла, что ничего нового для себя тут не обнаружит, и слетела ниже, во время приземления на подоконник стукнувшись об стекло. Птица распушила хвост и стало видно коричневое перышко, что так старательно стряслось среди других таких же ослепительно белых, будто бы стыдясь своего окраса. Однако, когда на голубку подул холодный ветер со сторону реки и птица нахохлилась, стало ясно, что коричневых пёрышек ещё больше, чем кажется. Пастри, заметив птицу, трепещущуюся за окном её палаты, не позволила себе увлечься мимолетной красотой, подобно художнику, застывшему перед этюдником, а стукнула по раме кулаком, изгоняя надоедливую тварь, что прилетала каждое утро. Упрямое существо пересело на другой подоконник. И только девушка хотела проветрить палату, что пропахла пылью и свежей краской для полов, как в углу, в железной детской колыбельке, с разрешения Сельцер переставленной из родильного отделения в палату суточного стационара, заплакал ребёнок. За три месяца этих невнятных визгов Пастри конкретно устала от любых звуков живого происхождения, похожих — по её мнению — на скрежет ржавого гвоздя по стеклу. Она в целом не любит маленьких детей только за то, что они шумные и раздражающие. — Да когда-ж тебя заберут! — Возмутилась она, нехотя подходя к своему орущему чаду. — Вот зачем ты матери нервы трепишь? Но мальчик лишь стукнул маму по руке, воскликнув ещё громче. Пастри прорычала, через «не хочу» начав укачивать сына. Раздался стук. Девушка, держа чадо из ада лишь одной рукой, дотянулась до расчёски и попыталась уложить волосы — прядь которых уже жевал сын. Однако, когда стук раздался уже во второй раз, Пастри сдалась и сказала: — Да входи уже! Дверь проломишь. Чёрные берцевидные сапоги лязгнули о пол. Пастри, не оборачиваясь, протянула назад руку, чтобы Чаркоал её пожал. — Ты что-то потрёпанная. Только встала? Мужчина хотел сказать что-то ещё, как вдруг молодая мать повернулась с лицом хмурого разочарования, пока её смеющийся выродок жевал чужие волосы. — Всё, забери! Он меня достал! Чаркоал взял чужого ребёнка. Малыш сразу же заплакал, потянувшись назад, к маме. Но мама лишь отвернулась к окну, открыв его. Поток свежего сентябрьского воздуха безцеремонно ворвался в комнату, принося с собой аромат сырых листьев. Жадно вздыхая его, Пастри подошла к окну, высунувшись из него. Внизу кипела жизнь. Но тихая, размеренная. Пастри знала о ней всё, ведь родилась в такой обстановке, как бы этого не хотелось. Эта пафосная тишина была не для неё. Совершенно не для неё. И раньше, лишь вырваться из всего этого, она была готова довериться кому угодно. Доверилась… Пастри обернулась на результат своего слепого доверия. Сын сидел на коленях временного няня, повизгивал и дёргал чёрную бороду дядьки. Тот, кажется, был не против. Чем бы дитя не тешилось, лишь бы не вешалось. — Я подала документы в опеку. Последние бумажки оформятся завтра-послезавтра. Его заберут в ближайшие дни. Чаркоал обомлел. Нет, этот ребёнок был не от него, и не ему решать дальнейшую судьбу, но как же его возмутила сложившаяся ситуация. Но, при этом, он не мог её осуждать. Нельзя сравнивать Пастри с подругами, у которых в свое время были и силы, и ресурсы, и семья, чтобы принести в мир нового гражданина Ванилинаны. У самой младшей из этой святой девичей троицы не было ничего. Не было ни сил, ни ресурсов, ни семьи. Дорогой читатель, верно, задаётся вопросом, по какой же причине от ребёнка не избавились на раннем сроке? В таком случае Пастри сковала клятва. Монахини белого пострига не имеют права на прерывание беременности. Даже их свобода ограничена. — Я не посмею осудить тебя, это твой выбор. Но я хочу знать, планируешь ли ты участвовать в его жизни? — Конечно. Если в будущем дела мои будут лучше, то даже заберу. Может, в детстве он не сможет понять меня, но в будущем точно поймёт. Пастри обернулась, взяла сына и, будто бы боясь сломать его, обняла, прижав его вечно вертящуюся головку к своей груди. — Поймёшь ведь, верно? — Эти слова из еле движущихся губ прозвучали слишком печально. Может, Пастри и её хотела его оставлять одного? — А я покушать принесла! — За дверью раздался громкий голос Мелиссы. — Открывайте, у меня руки заняты! Открывать пришлось Чаркоалу. Договорились по принципу «Ну у меня руки заняты. Сложно что ли?». Ну и его быстро заняли, отдав поднос с тем, что Сельцер приготовила и контейнером с бутербродами за авторством маленькой целительницы. Мелисса уже открыла рот, чтобы объяснить, что и кому, как её внимание привлёк бег сзади. Даэфель дважды чуть было не шлепнулся на пол, размахивая перед собой газетой. — Мелисса! Мелисса! Мама газету привезла! Тут такое написанно! — Он выделил предпоследнее слово слишком громко, что вышли не только из крайней палаты. Например, покалечившийся во время покраски монастырской стены послушник, ходивший уже неделю с костылём. — 11 сентября у 23 часа 56 минут воздушные войска Объединённого Сырного Королевства атаковали границы Пряного Королевства. Подверглись бомбардировке северо-западные районы Пряного графства! Даэфель зачитывал это все восторженным, но слишком будничным тоном, хотя сам не знал, что такое «бомардировка». Мелисса тоже не знала. Но она знала слово бомба: «Большая штука, которая при ударе о землю взрывается, а от этого взрыва погибают люди» — так ей в свое время объяснила мама. — Чего радуешься, дурачок? Там люди погибают! — Мелисса выхватила газету и, слишком сильно стуча ботинками по деревянным доскам, побежала вниз, туда, где были врачебные кабинеты. — Мама, мама, мама! Даэфель какую-то страшную газету принёс! Но Сельцер бы все равно её не услышала. Её вообще не было в лечебнице в данный момент. Она слышала, как на улице столпились женщины, что-то громко крича, причитая и даже рыдая. Естественно, чтобы удовлетворить свое любопытство, она вышла, поинтересовавшись, что не так. А когда ей слишком резко ответили на вопрос, она что есть силы побежала в дом, надеясь застать мужа и сына. И застала. В гробовой тишине, среди каменных стен, обитых досками, смело говорить лишь радио, которое Мелисса не заглушила и оставила стоять на столе. Ментол так и остался стоять на кухне, собранный лишь наполовину. А Минт Ватер сидел на диване, подергивая ножкой, с которой готовился упасть тапочек. Но когда это всё же случилось, никто не обратил внимания, кроме владельца обуви. Когда радиосообщение кончилось, начался военный марш, который Ментол, выйдя из оцепенения, резко выключил и продолжил собираться. — Коснётся ли это нашей страны? — Явно переживая, спросила Сельцер, успев схватить мужа за рукав рясы. Ментол не посмел бы отдернуть её руку и сказать, что торопится, лишь бы не отвечать на вопрос, ответ на который не мог знать точно. Он сам явно переживал и не хотел, чтобы переживала жена. От неё волнение перейдёт детям, а они ещё слишком маленькие для таких переживаний. Ментол повернулся и осторожно взял ладонь Сельцер. — Не знаю. Постарайся не думать об этом. Всё будет хорошо. Не думаю, что это надолго, — Он осторожно обнял жену, позволив ей если не заплакать, то тяжело вздохнуть. — Хотела бы я надеяться… За последующую неделю все изменилось слишком стремительно. Уже в пятницу Северный Вольный монастырь столкнулся со всеми ужасами войны. Всей Парфаэдии пришлось перейти на режим повышенной опасности. И Клотстер не стал исключением. На следующий же день (13 сентября) поступило распоряжение снять с главной колокольни большую часть маленьких колоколов, а на их место вывесить большой чугунный. Системы оповещения в Клотстере работали плохо, ведь в прошлом году страшные декабрьские заморозки попортили провода, а заменять их никто не торопился. «Какая война? Все же наладилось!» — весело отмечала администрация в ответ на жалобы населения. 14 сентября Ментол, Сельцер и ещё с десяток священослужителей до самой ночи разбирались в старых катакомбах, проводя электричество и расставляя лавки. Однако, когда стало ясно, что в практическом плане убежище еле уместит 500 человек — чего было мало в случае нападения среди дня, когда монастырь переполнен — стали расчищать подвалы бытовых зданий: лечебницы, воскресной школы, кухни и двух святых домов — то ситуация сделалась лучше. Теперь под землёй можно было уместить 700 человек. В четверг Сельцер и Ментол вернулись поздно. В доме их никто не ждал — дети ночевали у Блек Форест. Сельцер с непривычки даже чуть расстроилась, снимая плащ и вешая его на крючок. Минти и Мелисса всегда находили себе занятия. Не всегда чистые и полезные, но, главное, что никак не вредящие окружающим. Да и сам Ментол явно не обрадовался таким изменениям. Вот что значит, впервые за восемь лет оставить детей с кем-то другим. Пускай это даже давняя подруга. Сельцер села на диван, случайно скинув на пол заколку Мелиссы. — Ты до сих пор веришь, что нас не коснётся? — Спросила она, поднимая упавшую безделушку. Ментол ещё возился в коридоре. По звукам Сельцер поняла, что, видимо, опять отвалился крючок для зонтиков. — Естественно. Когда началась смута, все тоже переживали. А ничего не случилось. Часы с кукушкой, висевшие тут ещё до момента переезда новых жильцов, отстучали одиннадцать часов ночи. Гнетущая тишина быстро усыпила Сельцер, отчего она, даже не переодевшись, заснула на диване. И её супруг слишком хорошо знал, что нужно сделать. Гостиная была довольно душной, как бы с этим не боролись её жильцы. Поэтому Ментол заранее налил воды и поставил стакан на кофейный столик, поверх журнала по шитью. Дальше он подложил ей под голову подушку. Любой другой бы ещё и пледом укрыл, который был зажат крышкой пианино, — это Мелисса тремя днями ранее придумала, как сделать крытый шалаш из этой расстроенной развалюхи и пары стульев — да только Сельцер никогда одеялами не укрывалась, а старательно игнорировала их, лишь изредка подкладывая под голову. Плед пришлось сложить и убрать в выдвижной ящик, где лежало постельное бельё… Уже в субботу Клотстер познал первые жертвы этой войны. Ровно в одиннадцать часов утра Даэфель залез на колокольню. Вчера он забыл тут записную книжечку. Подняв её с пола и отряхнув о брюки, он услышал что-то. Будто бы по небу ехал мотоцикл. Маленького нефилима это смутило. Он подошёл к ограде, высунулся и не успел поднять головы, как его осенило. Год назад они с родителями были на территории гражданского аэропорта, где летали малогабаритные «кукурузники». Слишком ярко и красочно ему вспомнилось, как гудели винты самолётов, когда те готовились взлететь. Даэфель даже закричал от страха, когда прямо за его спиной в небо взмыла шумная стальная птица зеленовато-серого цвета. Не теряя ни минуты, но то и дело цепенея от растерянности, он выронил книжечку и, отвязывая верёвку большого чугунного колокола, начал пытаться звонить. До чего же был тяжёлый язычок! Короткие ручки и ножки еле-еле волочили ударник из стороны в сторону. Как тут от толстой стенки отразился удар. Гулкий и громкий настолько, что у Даэфеля все поплыло перед глазами, а уши на долю секунды перестали улавливать какие-либо звуки. Но потом раздался ещё удар. И ещё. И ещё. Огромный колокол запел, подняв панику. Мелисса вышла из главного собора с братом за ручку, когда пространство на 15 миль вокруг огрушил чугунный звон. Сначала она мало что поняла, да и волновали её совершенно другие вещи — Минт Ватер опрокинул на себя большую алтарную свечу и воск попал ему на лицо и рясу. И хоть боль давно прошла, мальчик продолжал реветь так, будто бы ему оторвало ногу. — Видишь, тебе даже колокольня говорит «Хватит реветь!». Проигнорировав звон, она усадила брата на ступеньку и стала снимать застывший воск с его лица. — Рано з-звонят, — Захлёбываясь от убывающих слёз пробормотал Минти. — П-причастие только началось. — Это они с тобой разговаривают. И говорят, что ты тряпка! — Мелисса не хотела так резко отвечать, но слова будто бы сами выпригивали из её тонких розовеньких губ. Она была взбешена только потому, что когда воск попал на брата, то он завопил слишком громко, перекричав и хор, и прихожан. А главное, что мама и папа тоже переживали. Сельцер вышла из клироса, что ей делать во время службы запрещено. Ментол так вообще прервал исповедь, лишь бы понять, с чего его сын поднял шум. А, оказалось, такой пустяк. Мелисса знала, на них не злятся. Но ей не нравилось, когда родители отвлекаются на них, даже если это что-то важное. В её «иерархии важности» священные обязанности мамы и папы стояли ступени на три выше их с Минт Ватером благополучия, хотя для Ментола и Сельцер всё было с точностью да наоборот. Но и Мелиссу смутил однотипный монотонный гулкий звон. Где ещё колокольчики? А когда из лечебницы выбежали две матери-целителницы, стало ясно, что дело тут нечисто. Не успели дети и опомниться, как уже сидели в подвале, на лавочке между незнакомыми им паломниками. Среди рядов лавок ходила Сельцер, пытаясь как можно компактнее уместить прихожан в катакомбах. — Да, да… Детей до шести лет сажайте на колени. Нужно экономить место. — Сельцер! Вот и ты! — Неожиданно, Сельцер окликнула Блек Форест, сцепив руки чуть ниже груди перед собой. Даже Минт Ватер, заметив это, понял — она волнуется. — Я не могу найти Даэфеля. Он не с вами на службе был? — Нет, в алтарь он не приходил, — Форест ничего не ответила, даже в лице не поменялась. Безмолвно развернулась и побежала к лестнице наверх, — Да стой же! — Сельцер остановила её, схватив за плечо. Брюнетка не успела вырваться, как двух матерей окликнули: — Такого теряла? — Согнувшись втрое, за девушками стоял Доугхаэль, держа за руку маленького звонаря. — Это он звон поднял. Я его на колокольню отправил, чтобы он блокнот забрал. Хороший у тебя слух, лухоннекия¹. Взгляд Даэфеля замылился, он качнул головой и, ничего больше не сказав, подошёл к маме. — Мамочки, да успокойте своих детей! Невозможно эти вопли слушать! — Неожиданно возмутился один из прихожан, у которого у самого на коленях сидело двое детей — двое мальчиков лет пяти, которые, видимо были двойняшками. В катакомбах, и правда, было шумно из-за детских хныканей. Женщины детьми до трёх лет стояли в освящаемом углу, понимая, что могут мешать окружающим. Но под рукой не было ничего, что могло бы успокоить малышей. — Тут слишком душно, поэтому они и плачут. Мы ничего сделать не можем. Уж простите, придётся потерпеть! — Пастри обняла ребёнка крепче, с недовольством отворачиваясь. Опека так и не забрала её сына. То ли лень было, то ли из-за войны бюрократический аппарат дал сбой. Хотя сама девушка хотела, чтобы это поскорее случилось. Нет, она не хотела скорее избавиться от него. Её волновала практическая часть вопроса. Если военные действия на территории Клотстера все же начнутся, то она не сможет бегать с младенцем из убежища в убежище. А если его увезут в дом малютки, то увезут очень-очень далеко, в другую префектуру, подальше от войны. У мальчика будет шанс выжить. Мнимый, но шанс… Ещё час приход главного собора сидел в убежище. Люди вставали со своих мест, разговаривали, как ни в чем не бывало. Дети стали играть в хлопушку, подростки отложили белые мантии и расселись даже на полу, обсуждая что-то безусловно важное. Как вдруг, прямо над их головами раздался гулкий «бух». Затряслись стены и потолок. Минт Ватер даже упал на пол лицом вниз, второй раз за день взревев, как потерпевший. Но в этот раз было из-за чего. Когда Сельцер подошла ближе и взяла мальчика на руки, то с ужасом обнаружила, что по лицу его рамазана кровь, которая, видимо, текла из носа. Мама к такому была не готова, поэтому, одной рукой держа орущего ребёнка, а другой нащупывая салфетки в сумке, она попыталась оказать хоть какую-то помощь. — Ничего не сломал? Сильно не болит? — Н-нет… — Всё-всё-всё. Ш-ш-ш, искорка моя, не бойся. Всё с тобой хорошо. Сейчас я тебя посажу, и мы тебя отмоем. Мелисса не подошла. Ей, в такой ситуации, оставалось лишь с завистью смотреть, как мама бегает вокруг брата. Семилетке вообще казалось, что мальчиков любят больше, нежели девочек. Ибо почему детей-мальчиков больше? Потому что их родители любят. А девочки, от недостатка любви, чахнут и вянут, как цветочки. И Мелиссе казалось, что таким цветочком она, в последнее время и стала… — Сестра Сельцер тут? — Позвали сверху, не открывая дверь. Когда Сельцер поднялась на свет божий, то сначала постаралась привыкнуть к свежести воздуха. А когда ей это удалось, то прямо перед собой, на дороге, она увидала то, чего за тридцать с лишним лет жизни не видела: там, у часовни, в мощёной дороге образовалась дымящаяся яма диаметром около двух метров. А рядом с этой ямой — тело молодой послушницы, что сама была не сильно старше самой Сельцер. Даже во многом младше. Левая часть лица обгорела, — даже глаз вылетел из глазницы, а волосы, некогда такие красивые, почернели, сгорая — а левая рука превратилась в кровавый обгоревший до кости фарш. Смотреть на такое — не говоря уже о том, чтобы подходить ближе — было невозможно. К горлу жрицы подступил огромный ком, а живот, кажется, был готов вывернуться наизнанку. Сельцер отвернулась, сложившись пополам и пытаясь выбросить образ трупа из головы. Но стоило ей побороть рвотные позывы, которых она даже при двух беременностях не испытывала, как к глазам поступили горячие слёзы сожаления. Ты же совсем молодая! Тебе жить ещё — радоваться, в хоре петь, венчаться. Ты же к нам бежала, я помню тебя. Так почему же ты тут, изуродованная лежишь? — Прикрой её, немедленно! Ни приведи Боги увидит кто. И скорую, скорую вызывай. Я при них акт должна составить, — Обратилась Сельцер к Чаркоалу, который и позвал целительницу. Он — за всё то время, пока девушка поднималась, — успел взять всё ему нужное. И пока Сельцер продолжала сидеть на траве, опустив глаза вниз, он с хладнокровием выполнял всё, что ему было поручено… Её похоронили на следующий же день. В открытом гробу, но прикрытую серым саваном с ног до головы. С дня смерти девочку даже не переодели, ведь был большой риск повредить тело ещё сильнее. Уведомили и родственника, старшего брата, который в первые же дни войны пополнил ряды полевых санитаров. Как потом оказалось, письмо с известием дошло лишь к декабрю. На следующий же день после получения, парень погиб в боях за Берн…

***

— Дела наши идут не очень, — Доугхаэль, не снимая перчаток, потушил свечу у иконы Матери Катаифи. — Гибель одной из послушниц ничем хорошим нам не сулит. Также, вчера вечером я всё же выпытал информацию на счёт ситуации на фронтах. Война меньше недели идёт, а новостей утешительных нет. В день по посёлку в Гранатовом графстве завоёвывают эти, — Он хотел сказать «черти хвостатые», но предпочёл держать язык за зубами. — Я читала лишь то, что в войну официально вступили Ягодное Королевство и Династия Дарк. А вот Ванилиана и Кремовая Республика приняли нейтралитет. Так почему же нас бомбят? Не думаю, что их пилоты топографические кретины, — Перекричала Его Преосвященство матушка-наставница, что воспитала весь монастырь, за исключением самого Доугхаэля. — Да бросьте, знаем мы этот нейтралитет. Кто их принцесску нянчил почти 10 лет? Все же тогда знали — плоха эта идея поиграть в няньку да ляльку. Ничем хорошим не обернулось, посмотрите, где мы сейчас. — Прошу не устраивать тут политические дебаты, друг мой, — Резко одёрнул одного из Братьев Просвещения Доугхаэль, привлекая внимание стуком жезла-тризубца об каменный пол, — Политика далека от духовенства. Наше дело молиться и поднимать настрой населения. Отвлекать их, и самим отвлекаться, — Доугхаэль замолчал, горько вздохнул, но не закурил; ангелы не курят, как мы знаем, — Проще говоря, я достал для вас брони на эвакуацию. Есть именные — на детей и матерей — а есть и обычные с распиской. Их вы распределить между собой должны. Брат Ментол, возьмите. Там как раз с вашей семьи начинается. Выходя из паломнического центра, Ментол и Сельцер шли рядом. Придерживая плечом папку, он молчал, то и дело поглядывая на жену. Ночь была безмолвная, лишь сверчки смели разрывать сине-лиловую прохладу своим скрежетом. Супруги тихо ступали сначала по траве, потом по каменной дороге, а потом и по деревянным ступеням старого служебного дома. Механическая кукушка давно отстучала десять часов вечера. Успела Сельцер только снять ветровку, как сразу в простеньких кожаных сапогах поднялась по скрипучей лестнице. Там, на втором этаже, были две детские и молитвенная. Сперва Сельцер зашла к дочке. Мелисса легла спать, не расплетя волосы и не переодевшись. Видимо, заснула неожиданно для самой себя. И правда. Её ночник со звёздами на батарейках продолжал кружиться, пока механизмы внутри издавали механические «тик» и «так». На полу валялась книга «Мифы и легенды поморских народов», упав страницами вверх и открывая целый разворот с иллюстрациями, повествующими о вольных мореплаваниях такого же вольного народа. Сельцер убрала книгу на письменный стол девочки, развязала ленты в её волосах и закрыла окно. Ещё вчера комнату она оставила на проветривание, а вспомнила об этом лишь сейчас. Вскоре она хотела зайти к Минти, но оттуда вышел Ментол. Им оставалось лишь переглянуться и вернутся к себе. — Завтра возьмёшь себе свободную бронь. И больше к этому вопросу мы не будем возвращаться, — Сказала Сельцер, беря в руки стакан, который оставила на подоконнике ещё утром. — Возьму. Сама главное не волнуйся.