Глава 2. Эвакуация.

– Грудных детей перевозят без брони. Имени ребёнка, его даты рождения и имени матери для транспортировки достаточно. На мать уже нужны документы. Чаркоал и Пастри сидели у входа в лечебницу, на дряхлой деревянной лавочке, выкрашенной в голубой цвет. Их не смущало позднее время. В ночь с 17 по 18 сентября никто не спал. – Бумаги доверили Сельцер и Ментолу. Тебя они точно вывезут. Пастри откинулась на спинку лавки, глубоко вздыхая. Руки её быстро приземлились на голову, пальцы стали перебирать золотистый шнур, который уже лет как десять каждое утро вплелался в её прическу. Читатель, верно, подумает, что это как раз тот венчальный шнур, который используют при заключении брака два магистралиста. И будет прав. Такими шнурами чародейки-воительницы из покон века перевязывали волосы в знак того, что они готовы к браку. В Ванилиане для мирян всегда за честь было взять в жёны такую девушку. Но современные реалии в корни изменили представления о такого рода служительницах. Время и свободы развращали каждое новое поколение. И уже к концу двадцатого стало ясно – ничего хорошего от девочек, росших в жёстких рамках монастыря, ждать нельзя. Шнурок выскользнул из её волос, приземлившись сначала на лавку, а потом сквозь доски на траву. Пастри слезла с лавки и попыталась нащупать потерянное. Волосы её продолжали держаться на добром слове, и стоило чародейке-воительнице дёрнуть головой, как они сдались и упали на плечи. Ещё минуты три она в полумраке ползала вокруг лавки, ругаясь завуалированным матом. Чаркоал не смел двинуться с места, ни то чтобы помочь. Шнур ему трогать нельзя было. Потому что сама Пастри не разрешала. Для неё прикосновение к шнуру было чем-то личным, что нельзя было доверить кому-либо посторонему. Под посторонними она подразумевала тех, кто не был частью её семьи. Чаркоал, пока что, не входил в слишком близкий круг. – Подсвети, пожалуйста. Я телефон в палате оставила. – У меня тоже телефона нет с собой. Протянув руку к земле, он поднял веточку и стал водить ей между досок лавки. Шнур быстро зацепился, блеснув во тьме. Пастри забрала его, когда ветка поднялась наверх и была прямо у неё перед носом. – Ты же просила руками не трогать. Девушка сжала шнур в руке. – Ты будешь брать бронь? – Если останутся, – Чаркоал достал из кармана плаща зажигалку. Но не для того, чтобы закурить. У него была навязчивая привычка. В моменты сильного волнения он то зажигал её, то тушил. Такие навязчивые движения лишь слегка успокаивали, но помогали отвлечься. Однако, на следующее утро оказалось, что все брони разобрали. Однако, Чаркоал не показал, что его такая ситуация не устроила. Он понимал, кому-то нужнее. А для Пастри он кто? Не муж, не брат и не опекун... Блек Форест решила перебрать вещи в комнате сына. Это было только начало сборов в эвакуацию. – Тебе надо взять и тёплые вещи, – Говорила она сама себе, будто бы рядом стоял Даэфель. Но мальчика в доме не было. Он в целом не любил сидеть на одном месте, вечно был у кого-то другого. И сейчас, видимо, был с Мелиссой. В понедельник в школе, где учились дети, отменили занятия, потому что в крышу угодил снаряд от субботней бомбардировки. Возобновить работу должны были уже в пятницу, но в пятницу их тут уже не будет. Эвакуация планируется двадцать второго числа. Форест вынесла из комнаты те базовые вещи, что могли пригодиться. Сумки собирались в гостиной. Два багажа. Её чемодан, с которым она приехала в монастырь, и кожаная, похожая на спортивную, сумка для Даэфеля. Отложив всё, девушка вспомнила про бумаги, которые супруг принёс день назад домой. А она всегда читала всё, что попадалось ей на глаза. Эта бестактность была в привычке. Да и чего такого может скрывать простой архимагистр? Взяв бумаги с подоконника в молитвенной на втором этаже, – планировка дома та же, что и в доме Ментола и Сельцер – она спустилась вниз и села в кресло, что стояло на стыке кухни и гостиной и принялась читать. Это были не сколько документы, сколько написанные от руки почеркушки с огромным количеством рисунков на полях. Блек Форест давно научилась читать эти закорючки, яаляющиеся ванилианского и эльфийского. Пока она читала эту белеберду, то искрене подумала, что он сошёл с ума. Почему в списках на эвакуацию вычеркнуто по меньшей мере два десятка человек? Форест стала присматриваться. Как известно, если просто зачеркнуть слово ручкой, оно все равно будет посвечиваться на бумаге. Сначала она разобрала имя регента хора в юношеской обители. Женщина громкая и властная. Часто рубила сгоряча, и, как поговаривали, магией своего пения поджигала книги в хранилище. Проще говоря, сильная магистралистка. Она воспитывала внуков, родители которых ещё во время Смуты пропали без вести, поэтому подлежала эвакуации. В сопровождении двух малолетних детей вместо неё теперь была указана её старшая внучка. Странно, как ребёнок будет о таких же детях заботиться? Через полчаса она узнала многих: послушница-иконописец, которая в начале сентября вышла замуж и, по слухам, ждала ребёнка, пожилой алтарник из той же юношеской обители с тремя маленькими дочерьми и – что больше всего удивило – Ментол. Всех их объединяет одно – способность к магии, несмотря на физическую или наследственную слабость. Эти люди могут быть сильнее многих опытных чародеев, ведь имеют сильное "внутреннее Пламя"... Что нужно, чтобы растопить огонь? Дрова, бумага, береста – проще говоря топливо. А что нужно, чтобы душа "горела" и "грела окружающих"? Такое же топливо, только вместо дров любовь, вместо бумаги понимание, а вместо бересты гармония. Всего этого достаточно у тех, у кого есть не просто семья, а любящая семья, которую с уверенностью можно назвать домом. И чем ярче огонь души мага, тем выше его сила. А что если таких магов будет много? Какая же это будет сила... *** – Я понимаю вас, вы волнуетесь за свою семью, людям свойственно переживать за родных. Но с бронями сейчас явная проблема. Их не хватает. Да и чего вам бояться? Тебя по состоянию здоровья не мобилизуют, – Доугхаэль всегда стоял спиной к тем, с кем разговаривал. Редко смотрел непосредственно на собеседника. Но если поворачивался, то из-за повязки на глазах ангела, диалог всё равно было трудно продолжать. Ментол по-армейски прижал руки к бокам, лишь слегка сжав кулаки. Со стороны выглядело так, будто жрец провинился и выслушивать строгий выговор. Старуха-монахиня, что мыла пол на входе, так и подумала. Плюнула в сторону, потеряла шваброй то место, куда попала слюна и ушла, гремя ведром. – Тогда я передам бронь сегодня же кому-нибудь другому. Но с условием, что меня тоже увезут при первой же возможности. "Сельцер будет трудно с детьми одной," – он хотел дополнить мвои слова этим предложением, но закусил язык, думая, что и без этого Доугхаэль его понимает. Ангел не повернулся. Поэтому Ментол и не увидел его странной ухмылки, что украшала лицо всякий раз, когда архимагистр был чем-то излишне доволен. – Жена то не против будет? Жреца-Чудотворца даже перекосило от такого. То, с каким тоном – полунасмешливым – Доугхаэль произнёс это, было довольно-таки неприятно. Многие священники, что жили по соседству с Ментолом и тоже имели семьи, замечали то, с каким трепетом он относился к детям и жене. По их мнению он был просто-напросто каблуком, как принято называть. Ведь, как считают эти веруны, по-человечкски разговаривать с женой без криков и кулаков, защищать детей и проводить со всеми ними время, может лишь подхалим. Но можно ли так называть Ментола? Нет. Определённо нет. Большинство мужчин – даже те, кто отдал жизнь церкви – считают себя сродни богам. По мнению таких "жена должна поклоняться мужу и видеть в нём своего бога, своего Игнисса". Они любят искажать Пылающие Скрежали в свою пользу. Но любой поистине верующий человек ответит вам, что такого никогда не было в заповедях. "Муж и жена равны друг пред другом. Никто не должен считать себя вторым воплощением Игнисса. Боги наши едины. <...> Они вместе топят тот очаг, в котором родятся их дети" – Пылающие Скрежали, Притча о первом пламеугодном союзе. – Я скажу ей. До встречи, – Ментол поспешно покинул пустой собор. Возвращаться домой, чтобы передохнуть перед вечерней службой, не было смысла. Оба ребёнка были дома, так ещё и велись активные сборы. Ему оставалось лишь бесцельно бродить, ожидая, когда настанет нужный час. Стоило и подумать, кому отдать бронь. Кому оно будет нужнее? Ментол мог бродить так ещё час с лишним, если бы окно лечебницы с треском не распахнулось. – Пошёл вон! Распушился, сидит, перьями раскидывается! – Пастри в очередной раз ругалась на голубя, который так и не прекратил свои круглосуточные визиты. Жрец мог бы пройти мимо, не обратив на ситуацию внимания, – подобное он видел регулярно, с тех самых пор, как Пастри сюда сослали – если бы в голове сама-собой не выстроились логическая цепочка, кому же можно отдать бронь... *** – Как это всё понимать?! – Форест швырнула на кухонный стол перед супругом его отредактированные списки на эвакуацию. Обычно, её маленькая фигурка с вьющимися волосами цвета шоколада не внушала страха. Слишком уж низкой она была по сравнению с другими. Да и эмоционировать любит. Поэтому Доугхаэль не придал значения её крикам, а, следовательно, даже не посмотрел на бумаги. – И из за чего ты вспылила в этот раз? – Он не смотрел даже на неё, утыкаясь носом в книгу в старом кожаном переплёте – пережитки прошлой его жизни. – Объясни мне, почему ты вычеркнул двадцать человек? Так ещё и именно тех, у кого вся семья в эвакуацию поедет? Что получается, тебе одному погибать страшно, ты за собой в могилу их потащишь? Рука его зависла прямо над страницей книги, не осмеливаясь перевернуть. Доугхаэль не мог уехать. Его первостепенная задача, как настоятеля монастря и обители, защищать эти места любой ценой. Форест с этим давно смирилась. Но чего она не ожидала, так это того, что с собой супруг потянет и остальных. Тех, кто явно не хочет оставаться, кто хочет быть с родными. Зачем поступать так жестоко, заведомо зная, чего в самом деле хотят эти люди? – Отвечай, – Форест подошла ближе, с грохотом обперевшись на столешницу обеими руками. – Что ты задумал? Шлепок по её щеке не заставил себя долго ждать. Словно рассвирепевший зверь Доугхаэль набросился на неё, сохраняя на лице беспрестрастное выражение. Это всегда пугало девушку до колких мурашек по телу. Но, помимо этого, у неё горела щека. Всё же, ударило её существо, что раза в три сильнее человека. Жгучие слезы быстро полились из глаз. Она громко закричала, напуганная и обиженная. Форест обнимала руками плечи, тряслась и хотела кидаться в ангела всем, что повернётся под руку. А он продолжал ходить за ней, монотонно и без капли раскаяния прося её остановиться, мол она ребёнка разбудит. Но после каждого жуткого от безразличия "Успокойся, прошу тебя", в него летела вся кухонная утварь, до которой девушка имела возможность дотянуться. На этот шум не мог не отреагировать Даэфель. Сначала малыш подумал, что это так громко кричит телевизор, но за угол он заглянул как раз таки в тот момент, когда огромная белая рука отца посмела ударить маму. Малыш почувствовал, словно сердечко, что стучало по сто десять раз в минуту, забило все двести сорок ударов. Он хотел забежать внутрь, что-то сделать. А то ведь мама может поранится осколком от тарелки. Но мальчик не смог. Даэфель, сильно топая босыми ногами, побежал по лестнице в свою комнату и залез в кроватку. До чего же ему стыдно. Бедная, бедная мама! Как же она без него? Кто будет маму защищать? Ей же страшно. Страшно так сильно, что она плачет. Малыша изнутри съедало чувство вины. Почему он не помог ей? Почему словно трус сбежал оттуда, даже не попытавшись что то сделать? Даэфель кричал, катался по кровати и кусал подушку от ненависти к самому себе. Он плохой, плохой сын. Не защитил маму. Безучастие страшный грех, который Боги не простят. Мальчик стал молиться. Но не мог подолгу сидеть на коленях. Слёзы давили его грудь, отчего он падал, упирался головой об стену и рыдал только громче. И всё же он продолжал молиться, моля Игнисса забрать его душу как можно скорее. Знали бы вы, как это страшно наблюдать, когда совсем маленький мальчик молит о ранней смерти без боли. – Игнисс, возьми мою искру. Я устал гореть в этом мире боли. Погаси меня, как свечу на ветру и дай мне забыть всё, – Взмолился мальчик, лишь недавно вышедший из младенчества по человечкским меркам. Милое моё дитя, ты льёшь сильные горькие слёзы, но молитвы твои бессмыслены. Утро пятницы выдалось сумбурным. Перед своим отъездом Форест напросилась в воскресную школу для детей прихожан. Подолгу она стояла в своём классе. А рядом с ней, накинув сумку на плечо, стояла Сельцер. – Мы ведь вернемся сюда, да? – Спросила она, тихо пройдя в центр класса. – Пф, конечно. Глупостей не говори. Вернемся конечно. Помнишь, что я сказала, когда твоя родилась? – Пока эта копия отца в семинарию не поступит... – Меня ни вперёд, ни назад ногами из моего кабинета не вытащат. Наречённые сестры лишь улыбнулись друг другу. Форест заметила, что кто-то на обратной стороне доски написал розовым мелом: "До скорой встречи" – и очертил это всё в сердечко. Сестра Просвещения уже понятнулась к тряпке, как Сельцер её остановила. – Оставь это. Представь, как дети будут радоваться, когда увидят это в день первого занятия. Щёлкнул ключ в замочной скважине. Наречённые сёстры покинули воскресную школу. Зависла пыль, застыли цветы. Будто бы время в этом месте остановилось, стоило постоянному гостю этих мест покинуть каменное двухэтажное здание в юношеской обители, и, как выяснется позже, навсегда... Из оцепенения Сельцер вытянул лишь оглушительный свист магического поезда, что пронёсся перед ними так быстро, что Мелисса, придерживая ручками берет, запрыгала на месте, громко пытаясь сосчитать окошки. – Папа, а я десять окошек успела только насчитать. – А я только семь, – Пожаловался Даэфель без всякого энтузиазма. – А мне свитер колится! – В пятый раз за час пожаловался Минт Ватер. – Мама, когда его можно будет снять? – В купе зайдём, снимешь. Не капризничай, – Сельцер повторяла эту фразу, словно какаду, уже в пятый раз. Но лишь сейчас поняла, что именно она говорила. Поезд остановился. Провожающие на пероне стали прощаться. Чаркоал помогал Пастри сложить коляску. Он ругался и будто бы преследовал цель её сломать. В один момент сталь хрустнула, и девушка закатила глаза, понимая, что трехстам семидесяти шести мирпам пришёл конец. – Не смотри на меня так. Сам сломал, сам новую куплю. Что у них там, крайний север? Может её ещё починить можно. Сельцер решила взглянуть в другую сторону. Справа от неё стояла Форест, осторожно положив руки на плечи сына. – Ну попрощайся, что стоишь? Папа же любит тебя. – Никого он не любит. – Даффи, так нельзя говорить. Родители всегда любят своих детей. Мальчик не поднимал глаза. Из принципа не смотрел ни на маму, ни на отца. И как бы не старался Доугхаэль обратить внимание шестилетки с умом подростка на себя, тот оставался неприклонным, мыча и сопротивляясь. – Ты плохой, ты посмел маму ударить. Форест явно запаниковала. Но дальнейшего развития событий Сельцер не видела. Их семью позвал сопровождающий. Но только сейчас, с ужасом для себя, она заметила, что сумок Ментола среди всего багажа нет. Она осмотрелась вновь. Может, не заметила. Нет. Их точно нет. – Почему тут нет твоих вещей? – Спросила она с волнением в голосе. Пока она не хотела переходить на панику. Она, может быть, просто не заметила. Да, так оно и есть. Верно же? Ментол, который раньше стоял к ней спиной, повернулся, с тем невозмутимо выражением лица, которое, как знала Сельцер, не значит ничего хорошего. Со стороны могло показаться, что ему абсолютно всё равно на происходящее. Сельцер же знала, что это не так. За девять лет дружбы и одиннадцать лет разного вида романтических отношений, она знала его и видела насквозь. – Постарайся сейчас не паниковать, – Эта фраза не могла значить ничего хорошего.