Глава 3. Скажем смерти «нет».

«Да что-ж ты меня раньше времени хоронишь!» Ментол проснулся в холодном поту, вспоминая всё то, что он наговорил месяц ранее. По рукам пробежались мурашки, покалывая, словно мороз. А голова тяжелела с каждой секундой. Впервые за неделю Ментол смог поспать больше двух часов хотя бы на раскладушке. И, видимо, заснул он почти на сутки. За окном тарабанил дождь, настукивая и лепя на стёкла сырые коричневые листья клёна. В комнатке, в которую Ментол не входил с того самого дня, как женился, горел лишь светильник на батейках (забыл его выключить с ночи). С Сельцер, в качестве жены, и с детьми он тут не разу не был. Это как и была холостятская коморка, так ей и осталась. Прошло почти полтора месяца с момента массовой эвакуации жителей с территории префектуры Парфаэдия. Дома и свои монастыри, соборы и обители покинули почти 3 тысячи праведных беженцев. Объединяет их одно — места их службы находились в непосредственной близости к Сумрачному морю, по которому враг с лёгкостью мог начать захватывать Ванилиану. Монастыри и обители превратились в воинские части и укрепления, а их настоятели в комендантов. Последние дни Ментол не спал только потому, что нужно было хоронить тех, кто успел погибнуть под минами — тётка-певунья и магистр… Креатурско-сырное командование отреагировало на это решение слишком ожидаемо. Начались более плотные бомбёжки всего побережья. Но, пока что, враг не решался на захваты. На то есть странная история, которую весь октябрь печатала жёлтая пресса. Креатуры сбросили на другой конец Ванилианы, в соседнюю от Парфаэдии префектуру, десант шпионов. Приземлились в лес, вышли на какую-то пастушью деревушку. Местные их быстро засекли, подкараулили, да закололи. Но не насмерть. Ноги вилами перебили, жандарма позвали. Из раздумий Ментола выдернул гул прямо над головой. Скривясь на старой койке, он не поднял головы, а лишь упал, вжимаясь в пыльную подушку. Где-то внизу у берега реки, где начинались уже сады крупного фермера, раздался вой сирены. Но дела до этого никому не было. Замутнёные от плохого зрения глаза быстро перестали улавливать всякий свет и вновь закрылись. Ментолу сны обычно не снились. По крайней мере, с тех самых пор, как стал жрецом-чудтоворцем. Таким сильным магам часто снятся пророческие сны, которые сильно выматывают. Да вот только он ни пророчества, ни усталость он не любил. Приходилось принимать зелья, снижающие концентрацию маны. Но любая склянка имеет свойство кончаться. А в военное время баночки-бутылочки просто так не добыть. Ворочался Ментол всё то время, пока спал. Хотя в ведениях не было ничего пугающего. Сначала он видел медь; медную медаль обдали языки пламени. Они чернили метал, раскалывали на куски. А потом огонь вмиг потух. И на месте медали серебрело что то нечто иное — перстень с голубым опалом. И Ментол его узнал. Перстень принадлежал его отцу и был не единственным в своём роде. И у родителей Сельцер был такой среди фамильных украшений. В начале двадцатого века королева Ваниланы, муж которой был родом из Парфаэдии, даровала знатным домам этой префектуры (на тот момент губернии) одинаковые серебряные перстни. Раньше семьи между собой наследниками не скрещивались. А тут ситуация изменилась. Перстень северских виконтов всегда играл роль обручального кольца. Поэтому на руках у семьи был лишь один, мужчинам ведь предложения не делают…

***

Сельцер вертела в руках бронзовый значок с символикой Дома Миль-Фей — дом с пятью колоннами. Это значило лишь одно — теперь все беженцы жили под опекой и заботой самого подозрительного — по мнению политического журнала-еженедельника «Политик» — члена Совета Консулов. Хотя сама девушка видела, что Миль-Фей совершенно не такая. Все ошибаются, даже политики. А что сделала эта женщина? Пыталась уберечь чужое от жадных лап самого жадного старейшины — и это тоже по словам «Политика». Жрица подняла глаза в небо. Набегали грозовые тучи, поэтому она стала мысленно торопить дочь. И стоило ей подумать об этом, как из особняка, который принадлежал жене Старейшины Мюллед Джуса и её сёстрам, выбежала Мелисса, попутно толкнув каких то девочек. — Толкаться нельзя, ты же знаешь. — А я случайно, — Мелисса повернулась, помахала девочкам рукой и сказала. — Простите! Сжимая ручку дочери, Сельцер зашла в трамвай, оплатила проезд тремя монетами по два миглипа и встала у поручня. Солдат с костылём и фиолетовым воротником встал и предложил матери с ребёнком сесть. Грозная туча неминуемой беды сгущалась над солнечной республикой. Когда человеку в дверь стучится война, ему, естественно, хочется думать, что это не про него. Что это не коснётся его и его близких. Что всё будет как раньше. Но у каждого из наших читателей должна быть на слуху такая фраза: «Как раньше не будет никогда». И на войне также. Если началось это мракобесие, на прошлую жизнь после окончания можно не рассчитывать. И наша героиня понимала это, да и не только она в целом. Сельцер понимала масштабы, понимала, что раз чужеземные солдаты союзников уже в Республике — дело плохо. Не равён час, и из их центра сделают госпиталь. Ведь фронт неумолимо движется на столицу Пряного Королевства… Трамвай привёз их к окраинам города-государства, туда, где имела свои владения Миль-Фей. И в последний месяц эту женщину было проблематично отличить от обычной беженки. Проще говоря, старушка расцвела, ведь одинокую её старость скрасили единомышленники. Сейчас она могла быть где угодно. Сельцер, оставив дочь с неожиданно появившейся Форест, вошла в особняк. Поднялась по лестнице и с тихим шорохом вошла в кабинет. Она, словно каменная, стояла там, у шкафа с книгами, сжимая в руках томик стихов поэта начала прошлого века. — Добрый день, дорогая. — Как все прошло? — Тихо спросила жрица, сжав руки перед собой. Около часа назад Миль-Фей вернулась с внепланового Совета, где обсуждались три важных вопроса — ведение войны с креатурами, расселение беженцев и нехватка лекарств. — Баумкушен и Оустер сказали, что поставку лекарств из Ягодоного и Ванильного Королевств остановили. Мол есть шанс обстрела. Хотя, как я думаю, денег сэкономить хотят. Да вот только тот же самый пеницилин у нас не производят. Ой, плохо дело, милочка, плохо дело! Нет в магазинах уже ни антибиотиков, ни жаропонижающих. Детки же сейчас болеют, холодно от моря. — А что же с нами? Нас расселят? — Лично твою семью я от себя не оторвала бы никогда. На счёт других не знаю. Места в школах и садиках, выплаты по иждевену вам обещали, на работу устроят тоже. Поэтому уже сегодня восстанавливай карту, я тебя в свою обитель устрою либо сестрой милосердия, либо магистром. Форест отправим сестрой Просвещения, к сиротам. А вот с Пастри ситуация сложная, — Женщина отложила книгу, — Я сама её жалею, но тётка не пожалела племянницу… Трудо тебе об этом говорить, но я узнала, что Пастри лишили сана. Сельцер вронила сумочку, ведь руки от осознания, что подруга осталась буквально на улице, задрожали. — Она же отслужила церкви свои десять лет! Пастри служила с двадцати лет. А если подумать, то вообще с пятнадцати. У меня стаж с пятнадцати лет числится, а я не обязанная. — Не волнуйся, иск об оспорении в Синод вашего Королевства я отправила. Поэтому ждите и молитесь. На работу устроится надо вашей подруге. А то, ни приведи Боги, военное положение объявят и перестанут молочную кухню ей пополнять. Я постараюсь что-нибудь сделать, честно. Но тут за окнами раздались крики. Первое, что уловила Сельцер, так это визги Мелиссы: «Дядя, отпустите!». Материнское сердце чуть было не выскочило от этих возмущений. Миль-Фей и головы повернуть не успела, а жрицы и след простыл. Стоило Сельцер выйти, как поодаль от ворот она увидела такую картину. Мелисса цепко свалилась за ногу одного из беженцев и орала так, что голос хрипел. Мужчина пытался снять с ноги надоедливую девчонку, пока Даэфель бегал кругом них. Как потом оказалось, великовозрастный послушник охотился именно за Даэфелем. Лекарства были в дефиците. Беженцы так вообще лечились горчичниками, да примочками. А известное дело, что кровь нефилима способна излечить от любой болезни — хоть грудь рассечёную, хоть бронхит. Вот и решил мужчина пойди на столь злое деяние — убить ребёнка. Преступник рассчитывал подловить Даэфеля в саду, когда тот будет один. Но не учёл, что где сын члена Священного Совета, там и дочь священника поменьше. Так ещё и крикливая, словно баба базарная. Несостоявшегося убийцу отдали местному жандарму. До вечера пробыли в участке Форест и сын её. Даэфель отвечал неохотно. Стыдился, что его девочка от злодея спасла. А Мелисса и слова больше про этот случай не произнесла, как бы младший брат перед сном её не расспрашивал…

***

Тучи совсем заволокли небо над монастырём. То ли был это и вовсе пепел, гонимый ветром прочь. Ментол ходил средь сколотых на скорую руку крестов. Не глядя на них, насчитывал он десять крестов и маленький камушек длинной сантиметров тридцать. Почти все те, кого он так хорошо знал теперь лежали в земле со сложенными на груди руками. Сложнее всего ему было хоронить иконописецу. На момент смерти она и в правду была беременна. Но, не желая особого отношения к себе, она утягивала живот. Тяжело было мазать лоб её остатками пепельного масла, понимая, что муж о смерти так и не узнает. Письма отправлять теперь стало невозможно. Среди крестов и был и камень побольше. Но Ментолу смотреть было на него противно. Хотя, нет. Так это чувство не назовёшь. К лежащим тут костям Доугхаэля он бы и хотел испытать жалость. Но жалость эта была направлена на бедную вдову его и сына. В жизни Белк Форест сильно намучалась, не хватало ещё и гибели отца её ребёнка. Она бы никогда не подняла сына в одиночку. Если уж война закончится благополучно, и Ментол живым вберется из ловушки, в которую сам себя загнал, то больше всего на свете хотел бы он минимального для себя счастья. Хотел бы он вновь увидеть детей, увидеть Сельцер, которой дорожил с того самого дня, как… а точный день назвать невозможно. Отложив кандило, он взял замотанную в белую простынь икону. От земли оторвать её было трудно, ведь сняли её со стены главного собора. Вырыта была для неё яма. Ментол поступал так, как поступил бы любой другой магистралист на его месте. Креатуры отрицали существование Игнисса, следовательно, отрицали и весь магистрализм разом. Стоило догадаться, какая судьба ждёт храмы и их обитателей. Ментол хотел, чтобы все, что уцелело после бомбардировок, дожило до того времени, когда тучи развеятся над Ванилианой и восцарится мир. Запись об иконах он оставил на стенах катакомб, где прятались выжившие священники, и о которых не знали креатуры. Так он чувствовал в этой войне свою маленькую победу. Что он сохранит ту веру, которая стала смыслом его недолгой, относительно статистики, жизни.

***

К декабрю стало совсем худо. Креатуры окружили остров со всех сторон, взяв в витееватое кольцо блокады жителей. Они были готовы ждать. Ждать сколько потребуется, лишь бы горжане либо сдали свою страну, либо вымерли от голода. Конечно, враг рассчитывал на первое, но второе тоже не было плохим исходом… Кружил и гонял декабрь белый поршок снега по проспектам и площадям. Тяжко приходилось из-за мороза жгучего. Проблем было так много, что с головой утонуть легко, как в болоте. Пастри и Чаркоала ещё в самом начале поселили вместе, хоть и не было на то оснований. И ритуальщик окончательно прикипел к разжалованной подруге и её ребёнку. Втроём теперь походили они на семью. Бюджет и заботы были общими. Чаркоал был одним из тех переселенцев, который нашел себе работу довольно-таки быстро. Не связанную ни с церковью, ни с его образованием, но частично относящуюся к его специальности. Теперь он обязан был готовить могилы. Разжигать ритуальные костры и рыть ямы. Работал так много, что мог вернуться мало того, что поздно, так еще и грязный, словно леший. Как-то ночью, когда Чаркоал возвращался, его заметила Мелисса. Но знакомого в нём не признала. Голодная и уставшая девочка ещё час возбуждённо доказывала маме, что в особняке чудище завелось. Он изредка брал Пастри с собой, которая так и не устроилась на работу в обитель. Хорошо у неё получалось костры разводить. Жаркие и без дыма. Смотритель кладбища стал доплачивать паре. Так продолжалось до середины ноября. А потом Кремовую Республику взяли в блокаду. Деньги идти перестали, ввели талоны на еду. Хуже всё стало раз в десять, уже в самом начале декабря. Сын Пастри (которого лишь в Республике, хвала Игниссу, крестили с именем Блуберри Бисквит) перестал расти и, наоборот, начал терять в весе. Пастри перепробовала все доступные ей способы, чтобы малыш начал вновь есть. Она замешивала ему смеси — коих осталось на полках ничтожно мало, — заваривала даже сухое молоко, за пакет которого чуть было не подралась с другой женщиной. Но маленький совершенно не ел. А своего молока у Пастри не было. Оно пропало из-за стресса. В комнате, где жила Пастри, собрались её подруги. В углу горела печка-буржкйка. Потрёскивал огонь. Она пыталась покормить сына с ложечки замоченным в молоке творогом. И Блуберри тихонько ел, смакуя всё губами. — Мама, а я был такой же маленький, как и он? — Спросил Минт Ватер, сидя на подоконнике подле Сельцер и болтая ножками. — Почему был? Ты до сих пор мой малыш. Мама схватила дитёныша, весело улыбаясь крошечной копии мужа. Теперь схожести добавляли и очки, косо красуясь на длинном носишке. Недавно у малыша ухудшилось зрение. Врач заключил, что это от стресса. Раскошелилась Сельцер на очки знатно, даже занимать пришлось. Но оказалось, что оправа криво сидела на личике Минти. Вообще, Сельцер подозревала, что ухудшение зрения случились далеко не из-за стресса. Мама Ментола давно предупреждала, что зрение у обоих детей будет «скакать». То улучшаться, то вновь ухудшаться. За Мелиссой такого не замечалось, она разглядывала любой объект, даже если он был очень далеко. А вот Минт Ватер путал буквы в детских книжках и тому прочее. Поэтому Сельцер переживала: что если, если ребёнку вовремя не помочь, он и вовсе ослепнет? Этого позволить она не могла. Всё сделала бы, лишь бы её маленький видел мир таким, каким видят его папа, мама и сестрёнка. Мелисса же — которой среди присутствующих не наблюдалось, — стала взрослее. Споры в кого она пошла теперь уже навсегда утихли. Ребёнок будто приёмный. Не было среди родни похожих на неё по темпераменту людей. И Мелисса этого стыдилась. Стала думать, что она «приёмыш». У Сельцер добавилось проблем. Она не ожидала, что её ребёнок вообще может подумать о таком. Мелиссе уже все сказали, что родной она ребёнок. Сельцер часами беседовала с малышкой, но девочка упёрлась. «Нет, вы все меня обманываете! Я приёмная, вы просто слишком добрые.» Нелегко приходилось маме двоих детей. Долго ещё дамы сидели в молчании. Лишь Пастри улыбалась, ведь сын принялся есть. А Форест горда была собой. — Это ведь я с творогом придумала! — Хвалилась девушка, улыбаясь. За улыбкой скрывались страх и тревожность. Руки у девушки теперь всегда тряслись, либо что-то держали. Спокойной жизни у неё не было. Совершенно одна — Блек Форест узнала о гибели мужа недавно — она окончательно ударилась в паранойю. И было почему. После случая с нападением на Даэфеля, было ещё две попытки украсть ребенка. Это добило девушку, отчего та вместе с сыном поселилась на чердаке особняка только потому, что добраться до него было затруднительно. Жить там было совершенно некомфортно. Каждую ночь по полу ходил сквозняк, отчего кроткие жители спали на одной кровати в обнимку, лишь бы не застудиться. Ни с кем, кроме близких друзей, она не оставляла Даэфеля. Сейчас он, Мелисса и Чаркоал ушли в город, гулять. Но всё же она переживала. Сжимала в руках любимый розарий, подаренный Сельцер, когда родился Даэфель. Бусины из чёрного мрамора, руна родства, выточенная на шестигранном рубине и выгравюрованная на листочке серебра молитва на эльфийском, которая переводилась как: «Игнисс, мы, служители Твоего Пламени, Просим за нашего ребёнка: Дай ему нашу преданность, но не наши сомнения, Нашу силу, но не наши слабости, И позволь ему найти свой путь к Тебе, Даже если он будет непохож на наш. Аминь.» — А куда он с детьми пошёл вообще? — Спросила Форест, будто бы проснувшись от оглушительного хлопка под ухом. Это было возможно, ведь она стояла у окна, а под ним как раз что то упало, за чем последовал матерный крик. — По школе договариваться, — Успокаивала её Сельцер, сидя со своим малышом на соседнем окне. — Успокойся, всё хорошо будет. На Форест с жалостью смотрела гостья, неожиданная для читателя. Веддинг Кейк, словно провинившаяся гувернантка, сидела на стуле, обхватив с двух сторон сидушку руками. В компанию эту дочь штатного регистратора главенствующего консульства Республики попала по удобной случайности. Но, со стороны любого автора будет невежеством ввести нового персонажа, ничего о нем не рассказав. Веддинг Кейк родилась в семье мелкого чиновника. Папенька её из слуг имел лишь двух дворецких, столько же кухарок и уборщицу, которая, по совместительству, была и мамкой-корилицей для единственной дочки. Положение семьи было бедствующим. Жалование у регистратора было маленьким, поэтому чета жила за счёт дела матери девочки. Меринг Ролл владела элитным свадебным салоном. А у женщин таких участь одна — поздно справить свою собственную свадьбу. Веддинг не спешила «выскочить» замуж поскорее, поэтому уже с раннего детства готовилась к своей важной должности. В пятнадцать лет она поступила в институт художеств, где приметила её Старейшина Сабле. И чтобы разузнать о барышне побольше, она стала сталкивать лбами её и своего сына Савоярди. И уже к двадцати годам Веддинг Кейк стала членом Дома Сабле. С Блек Форест Кейк познакомилась около трёх лет назад. Той весной Доугхаэль вместе с женой и ребенком отправился в Республику по важным делам — по каким таким делам, никто не знает до сих пор. Настоятель пропадал на весь день, поэтому у его молодой жены не было других развлечений, кроме как гулять по новым местам. Так Блек Форест зашла в свадебный бутик. Слишком уж понравились ей платья за стеклом. — Добро пожаловать, мисс. Готовы что-то присмотреть? — Эм… Нет, что вы! Я давно замужем. Так девушки и познакомились… Форест поведала новой знакомой историю. Что хоть она и замужем, а свадьбы у неё никогда не было. Что даже венчание провели по упрощённой программе, будто брак этот — позорный секрет. Платье у Форест было старое, оставшееся с выпускного бала в семинарии. А фата? Да какая к чёртовой матери фата? Парадная белая косынка с бантиками. За всю жизнь Веддинг Кейк видела много скупых женихов, готовых удавиться за лишний миглип. Но дело в том, что люди веры во все года получали хорошо. Три прожиточных минимума на человека. А если есть ребенок? Платят в два раза больше. А тут самое обычное платьице купить невесте жалко. В тот день Форест познакомила новую подругу и с сыном. Дальше девушки общались письмами. Два раза в год они встречались где-нибудь. И вот сейчас встретились вновь. — Хочешь, сходим в лес? — Веддинг решила отвлечь подругу. — Давай… — Хвои соберите, мне настойку надо сделать, — Нет, дорогой читатель, Сельцер не гнала самогон, пытаясь залить страхи по поводу мужа. Настойками она назвала лекарства и микстуры, созданные самостоятельно. Ягоды и хвою она использовала для детских сиропчиков. В июне грядущего года Сельцер и Ментол отметили бы восемь лет своей семейной жизни с детьми. Четыре пятых от десятилетия длилось их родительство, наполненное жестью разной степени тяжести. Единственное, что было постоянным, это проба микстур детками. Казусов никогда не было. Лишь единственный раз Минт Ватера обсыпало после сиропа с морошкой. «Весь в отца!» — размахивала руками мать Ментола, осматривая внука. — Я не смогу, меня попросили малыша из города покрестить. — Мы тоже не пойдём… Ой! — Пастри шлёпнула себя по губам. Единственное, чего она так боялась, это начать «сливаться» со своим ребенком. Дела не к чёрту, после войны Пастри будет судится за возвращение себе сана. Неизвестно, что завтра будет. А тут она привязывается к самому уязвимому члену этого священного общества. Над елью каркнула ворона. Форест и Веддинг разошлись по разным сторонам, перекликаясь короткими «ау!», лишь бы не потеряться среди снегов, которых в этом лесу было не так много. Блек Форест ломала ветки, укладывая их в корзину. Разламывая их на более мелкие кусочки, она не заметила, как ушла в мысли. Всю жизнь Форест искала любви, но редко её находила. Первые три года жизни она росла при монастыре. А на четвёртый день рождения её забрали родители Сельцер. Повезло так повезло. Лорд Холи Спринг и леди Минерал Стоун не делили девочек на родную и приёмную. Как у истинных магистралистов у них хватало любви на всех своих детей. Они держали крупнейший кризисный центр в Ванилине, который всегда был готов принять и матерей одиночек, и сирот, и даже людей, которых преследовали по политическим причинам. Девочки выросли в атмосфере любви к окружающим. Но было и маленькое отличие — у Сельцер было светское воспитание. Родители нанимали для родной дочки учителей по танцам, этикету, эльфийскому и древневанильскому языкам. А у Форест этого не было. Да и ей этого было не нужно. «У меня нет титула. Зачем мне учиться этому?» Магистралистское воспитание дало свои плоды, поэтому едва малышкам исполнилось десять лет, они заявили, что хотят связать жизнь с Пламенем. Форест хотела стать подобной там, кто ухаживал за ней в первые годы жизни — Сестрой Просвещения. Сельцер же не знала, кем хочет быть. Будь что будет. Так девочки и поступили в семинарию. Друзей в семинарти Форест было трудно найти. Сельцер брала всё в свои руки. Забавен тот факт, что Ментол, с которым в последствии Сельцер решилась создать семью, изначально был для неё неприкосновенен. Ведь этот друг был выбран исключительно для приёмной сестры. Лишь на последнем году обучения определились привычные нам дружеские союзы: Сельцер и Ментол, Пастри и Блек Форест. А через год после окончания обучения Форест будто бы развязали руки. Она пошла в разнос. Но самое страшное случилось позже. Тогда на всю Синепламенную лавру разразился скандал. Шестнадцатилетняя Сестра Просвещения закрутила роман с женатым иконописцем. Не хотелось мутить воду перед церковным праздником, на который должен был приехать король с женой и дочкой. Форест сослали в Северный Вольный монастырь. А через семь лет Форест вышла замуж. Хотя, читатель уже знаком с тем, каким было торжество. И всё своё замужество она чувствовала что-то странное. Кажется, что с одной стороны тебя и любят, а с другой стороны и нет. То ли ты и в правду любимый человек, то ли просто нужная формальность… Корзинка Веддинг была полна хвоей. Пора бы собираться домой. Вечереет зимой, как известно, рано. Она аукнула, но никто ей не откликнулся. Прошла девушка чуть дальше, вновь кликнула. Никого. Неужели, что-то случилось? Повязав на дерево шарф и поставив вниз корзинку, Веддинг нащупала фонарик и рванула вперёд. — Форест! Форест, где ты? Луч белого света коснулся обломанной ветки. Перед Веддинг открылась топь. Нет… Край сапога коснулся чего-то твёрдого. Корзинка…