16. Зима 390 года. Васспард

Бутылка вина подходила к концу, а долгая зимняя ночь нет. Юстиниан не чувствовал себя пьяным, и это его злило. Молодой человек несколько раз менял свечи, сна не было ни в одном глазу. Пару раз приходил слуга осведомиться о состоянии господина, и так же пару раз был послан в выражениях недостойных графа Васспарда и наследника Приддов. Что ж, Генри Рокслей всё-таки чему-то научил своего оруженосца. Юстиниан жалел, что не играет на гитаре и не поёт. Сейчас было бы самое подходящее время, подобно какому-то романтическому герою, чтобы надрывно страдать и громко сообщать об этом всем окружающим. То, что романтическим героем Юстиниану не быть, он уже понял, хотя и не смирился. К удивлению графа приводить в чувство распустившееся дитя пришли не отец или дядьки, а мать. В вышивке её роскошного гайифского баньяна отражалось пламя разгоревшегося камина. Лицо герцогини в полутьме Юстиниан видел плохо. Молодой человек вырывал по листу из альбома и скармливал их огню. Плотная бумага горела неохотно, дело шло медленно. Ангелика протянула руку, безмолвно прося показать то, что осталось от альбома. — Вы чудесно рисуете, сын мой, — прошелестела она. — Я и не знала… Да что она вообще знает о собственных детях? Сказать это вслух даже пьяный Юстиниан не осмелился. Он сегодня уже бунтовал против отца, на мать его уже не хватало. — Отец выдаёт замуж Ирэну за какого-то виконта… Она вообще знает его? — Она добровольно согласилась. Юстиниан пьяно фыркнул. — Герцог может всё обставить так, что сестра хоть сама предложение сделает. — Я знаю Августа, он хороший человек. — Значит, отец калечит жизнь обоим. Молодец, — Юстиниан сам не знал, что на него нашло, и с чего это вдруг ему вздумалось судить других людей. — Мама, что происходит с Ирэной? — Я не знаю, — вздохнула Ангелика. — Но по моему опыту, так горюют люди, потерявшие самую заветную мечту в жизни. Мечта… Какая могла быть мечта у Ирэны? Неужели её так расстроила королевская свадьба, и то, что она не стала королевой? Нет, такого тщеславия за сестрой Юстиниан никогда не наблюдал, и всё же… Граф Васспард так много сегодня думал о слепоте и глухоте других, что не замечал этого греха за собой. А что он сам знал про свою сестру? А что он знал про самого себя? Справляться самому… Габи, как же мне не хватает твоей отчаянной смелости! Да даже про Габриэлу он, видимо, знал далеко не всё — Мама, а это правда… — начал Юстиниан и у него сорвался голос. Он боялся того, что хотел спросить и боялся ответа. Молодой человек с трудом продолжил. — Правда, что Габриэла убила Арно Савиньяка? Глаза герцогини блеснули как угольки. — Откуда Вам известно, сын мой? — Ангелика понизила голос. — Она сама сказала? Графине следует быть осмотрительной в таких речах даже в Васспарде. Юстиниан молчал, отказываясь в это верить. И всё же верил, потому что где-то внутри твёрдо знал: Габриэла могла. Но какое же отчаяние толкнуло её на этот шаг? — Вам не следует об этом кому-либо упоминать, сын мой, даже самым близким, — продолжала герцогиня, и её негромкая речь отдавала страхом. — Савиньяки нам не простят. Я видела их при дворе, это страшные люди. И Алва, и Ноймаринен. Будь на то воля Первого маршала, он бы сжёг Борн дотла. Я очень боюсь за наших младших… — А герцог знает? — пространно поинтересовался Юстиниан. — Нет. Не знаю, — уточнила мать. — Мне хотелось бы и Вас оградить от этого знания, но судьба распорядилась иначе. Примите это знание во благо… — Хватит! — взорвался граф Васспард. — Я сам решу, что мне делать! Юстиниан чувствовал, что мать может его уговорить, что он уже постепенно сдаёт позиции. Молодой человек злился на неё и одновременно боялся той власти, которую имела над ним Ангелика. Габи права, нужно спасаться, спасаться, спасаться… — Я завтра уеду, — как можно твёрже произнёс Юстиниан. — В канун Излома? — ужаснулась герцогиня. — Но Вы не можете нас бросить: вся семья соберется здесь. И как Вы будете один, сын мой, в самую тёмную ночь года? Можно подумать, без него Васспард провалится! Юстиниан хотел прервать разговор так, как это сделал с отцом: встать и выйти, но слабость в ногах свалила его снова на стул. Всё-таки он пьян. — Мама, — вдруг как-то грустно сказал молодой человек, ощущая себя безнадёжным болваном. — Пришлите мне Густава. Боюсь без помощи слуг я не смогу дойти до своей кровати. В холодном коридоре завывали то ли зимние ветра, то ли призраки прошлого. Надо уезжать, уезжать, уезжать, шептало угасающее сознание. В полутьме отливал золотым спрут на огромном фамильном полотнище. Как только пращуру-тёзке Юстиниану пришло в голову поместить на герб эту тварь? Граф Васспард чувствовал, как этот монстр обвил его, лишая возможности пошевелиться, и утягивал куда-то в нескончаемую глубину… Потом он сам внезапно стал этим спрутом и носился в толще воды, выискивая жертву. Юстиниан пришёл в себя на холодном полу. — Что же Вы так, граф, сами ж просили подсобить, а падаете, — слуга укоризненно ворчал и поднимал молодого господина. За окном сгущалась тьма. Как ты будешь один в самую тёмную ночь? А был ли у него выбор? Тьма наступала. И Юстиниан будто всей кожей чувствовал, как она окружает его, как те лиловые глубины с фамильного герба. Единственное, что он ещё помнил: надо быть сильным. И то, что самоё тёмное время ещё впереди.