День 1

Я не осознаю, что сплю. Это знание приходит потом, наутро, горьким осадком. А тогда, внутри сна, всё происходит по-настоящему. Я иду по пустынному осеннему парку. Воздух вокруг густой и влажный, пахнет прелыми листьями и холодным камнем. Небо висит низко, свинцовое, бесцветное. Я просто иду, куда-то вперёд, без цели, и в груди та самая привычная, ноющая пустота, которую я ношу с собой всегда. И тогда я слышу музыку. Тихий, отдаленный смех, чистый и звенящий, как удар хрустального бокала. Я заставляю себя остановиться. Сердце, привыкшее биться ровно и глухо, вдруг делает неправильный, болезненный толчок. Я оборачиваясь. Резко. Без раздумий. На скамейке, под почти голым кленом, чьи разноцветные листья держатся из последних сил, сидит девушка. Она закутана в большой, мягкий шарф цвета хаки, который почти полностью скрывает нижнюю часть ее лица. Из-под темной шапки выбиваются пряди волос цвета властного и привлекающего огня. Я не вижу её лица ясно — сон упрямо размыт на этом моменте, как старая фотография, на которой кто-то вывел фокус только на отдельные детали. Но я вижу ее глаза. Зелёные. Не холодные, как сталь, а теплые, как раскинутое поле где-то в тиши от города. В них отражается все это унылое небо, но сами они при этом светятся изнутри. Она смотрит на меня, и в ее взгляде нет ни удивления, ни вопроса. Только... узнавание. Как будто она ждала меня здесь, на этой скамейке, всю свою жизнь. Ноги сами несут меня к ней. Я подхожу и сажусь рядом, не спрашивая разрешения. Это так же естественно, как вдохнуть. — Я боялась, что ты не придешь, — говорит она. Ее голос именно такой, каким и должен быть – низковатым, мелодичным, с легкой хрипотцой, будто от долгого молчания или от ветра. — А как тебя зовут? — спрашиваю я, и сам удивляюсь своему вопросу. Я не знаю её имени. Но знаю, что оно у нее есть. Она улыбается. Я не вижу ее губ, но замечаю, как лучиками морщится кожа вокруг её глаз. — Меня зовут А.., — отвечает она, но на её имени будто отключают звук. Оно ложится в моё сознание не словом, а ощущением. Оно похоже на шелест листвы и на вкус прохладного воздуха. — Повтори, как тебя зовут? — переспрашиваю я. Мир вокруг нас неподвижен и беззвучен. Ни ветра, ни птиц, ни шума машин. Только мы двое на этой скамейке, в аквариуме тишине. И тогда я замечаю одну деталь. На ее руке, лежавшей на коленях поверх шарфа, есть маленькая, едва заметная родинка, точеная, как маковое зернышко, чуть ниже косточки на запястье. И я понимаю, что запомню эту родинку до самого своего последнего вздоха. Я протягиваю руку, не зная зачем, и мои пальцы почти касаются ее запястья, этой родинки. Я хочу ощутить ее кожу, убедиться, что она настоящая. В этот миг далекий церковный колокол пробивает один раз. Звук густой, медный, и он не тает в воздухе, а будто напрочь разбивает хрустальный купол, под которым мы находимся. Девушка вздрагивает. Ее глаза широко раскрываются, в них мелькает паника. — Просыпайся, — шепчет она. — Но... подожди! Ты не ответила!.. Как твое имя-я-я-я-я...?! Парк начинает плыть, краски расползаются, как акварель по мокрой бумаге. Скамейка под нами становится неосязаемой. — Нет, — успеваю выдохнуть я, пытаясь поймать ее руку, но мои пальцы хватают пустоту. Я просыпаюсь и резко вскакиваю и переворачиваюсь. Резко, с чувством падения, в своей комнате. И понимаю, что лежу на холодном полу, сжимая в руках теплое, зимнее одеяло, завернувшись в него, как в кокон. В ушах еще стоит хрустальный звон ее смеха и медный удар колокола. В ноздрях – призрачный шлейф запаха дождя и чабреца. А перед глазами – два зелёных, светящихся омута и маленькая, точеная родинка на чьем-то несуществующем запястье. И всепоглощающая, оглушающая тишина, в которой нет никого, кроме меня одного.