День 2

Все начинается с библиотеки. Не с той, что давит на тебя пылью веков и молчанием, нависшим как свинцовая пелена. Нет. Эта библиотека — иное измерение. Бесконечность, закованная в стеллажи из черного, почти ночного дерева, уходящие в поднебесье, теряющиеся где-то в дымчатом мраке сводов. Свет здесь не льется с потолка, а рождается сам собой — из кружащейся в лучевой пыли, из самого воздуха, мягкий, рассеянный, зыбкий, как полотно импрессиониста. Я бреду между этими рядами, и мои пальцы автоматически скользят по корешкам. Шершавая кожа, холодное, почти ледяное золото тиснения, ребра переплетов. Я не ищу ничего. Я просто иду, и это блуждание — единственная известная мне здесь форма существования. И тут я слышу шорох. Не просто звук. Это нечто большее. Мягкий, шелковичный звук, похожий на падение лепестка розы на бархат. Звук, у которого есть текстура. Я замираю и медленно, как во сне — хотя все это и есть сон — оборачиваюсь. В проходе, у высокого арочного окна, из которого льется не свет, а некий сгущенный, почти жидкий золотой сироп, стоит она. Одним мгновением я не могу охватить ее лицо. Оно — лишь впечатление. Вспышка. Импульс, который мозг еще не успел расшифровать, но сердце уже узнало. Тепло. И свет. И что-то щемяще-родное. Но постепенно, нехотя, детали начинают проявляться, словно изображение на поляроидной фотографии, плывущее из молочно-белой дымки. Она в простом платье цвета песка, и один ремешок ее сандалии расстегнут. Он болтается, и эта небрежная деталь говорит о чем-то безмерно интимном, будто она только что сняла обувь, чтобы кожей ступней чувствовать холодную полировку паркета, впитать его вековую прохладу. В ее руках — толстый том в потертом зеленом переплете. Но она не читает. Ее взгляд устремлен куда-то в пространство над пожелтевшими страницами, а губы беззвучно шевелятся, повторяя слова, известные лишь ей одной. Имя. В прошлый раз оно ускользнуло, оставив лишь рану от забытья. Но сейчас оно приходит ко мне не как мысль, а как знание. Как аксиома, вдруг всплывшая из глубин памяти, которой у меня не было и не могло быть. Алиса. Оно звучит во мне беззвучным гулом, отзываясь в каждой клетке. Я делаю шаг. Древняя половица под моей ногой издает тихий, предательский скрип. Она поднимает голову. И вот тогда — вот тогда я вижу ее глаза. Цвета теплого июня, с вкраплениями яркого изумрудного зеленого у самых зрачков, будто на дне поляны плавают два лесных озера. И в этих глазах нет ни удивления, ни испуга. Лишь спокойное, бездонное, абсолютное узнавание. Будто она ждала. Ждала именно меня. Именно здесь. Целую вечность. — Ты заблудился? — спрашивает она. Ее голос. Низкий, немного сонный. И в нем слышится тот самый шелест страниц, запах воска и старой бумаги, тишина, обретающая звук. У меня перехватывает дыхание. Я не могу найти слов. Я могу только впитывать ее, как губка, пытаясь запечатлеть каждую мельчайшую деталь, зная, что они ускользнут, как только я отвернусь. Я вижу легкие веснушки, рассыпанные по переносице, словно кто-то тронул ее лицо кистью, обмакнутой в жидкое золото. Вижу крошечную, едва заметную родинку чуть выше уголка губ — мушка, которая сводит меня с ума. Вижу, как непослушная прядь волос цвета темного, густого меда выбивается из небрежного пучка и капризно касается ее щеки. Вижу тонкую серебряную цепочку на ее запястье, а на ней — крошечный ключик. Ключ от чего? От этой библиотеки? От моего сердца? Я делаю еще шаг, сокращая дистанцию. Теперь я чувствую ее запах. Это не парфюм, не что-то искусственное. Это сама сущность этого места и ее сущность, слившиеся воедино: сладковатая пыль веков, дубление кожи переплета, горьковатые чернила и что-то живое, чистое, дикое. Свежий чабрец, сорванный на рассвете, и… и спелая, сочащаяся сладостью груша. Странный, невозможный, абсурдный и до тошноты точный аромат. — Я… я искал тебя, — наконец выдыхаю я, и эти слова, рожденные где-то в глубине души, звучат как единственная непреложная истина во всей вселенной. Как «дважды два — четыре». Алиса улыбается. Не губами — они лишь чуть трогаются. Она улыбается глазами. Уголки ее глаз лукаво прищуриваются, и в глубине зелёных озер вспыхивают и начинают прыгать десятки золотых искорок, золотых цветов. — Нашёл, — тихо говорит она, и это слово звучит как обет, как клятва. И она протягивает мне книгу, ту самую, что держала. Тяжелый том в зеленом переплете. — Держи. Это для тебя. Я беру его. Кожа переплета теплая. Теплая от ее рук. Это тепло обжигает мне ладони, проникает прямо в кровь. Я хочу спросить. Тысячу вопросов. Что это за книга? Как тебя зовут? Почему ты здесь? Но язык не повинуется мне, слова застревают в горле комом. Она уже отворачивается. Ее расстегнутая сандалия мягко шлепает по полированному паркету, и этот звук почему-то раздирает душу. — Подожди! — кричу я, но мой голос глохнет, поглощенный чудовищной акустикой бесконечных залов, теряется в громаде стеллажей, как крик в метели. Она оборачивается на прощание. Один лишь раз. И свет из окна ловит ее профиль, вырезая его из мрака, озаряя изнутри, будто она сама — источник этого сияния. Потом она делает шаг. Всего один. За поворот темного стеллажа. И исчезает. Я стою как вкопанный, прижимая к груди теплую, почти живую зеленую книгу. Я судорожно пытаюсь прочитать название на корешке, впиваюсь в него взглядом, но буквы — эти коварные, зловредные символы — упрямо расплываются, пляшут перед глазами, отказываясь складываться в слова. Весь сон начинает терять резкость. Краски блекнут, как акварель, залитая водой. Стеллажи растворяются в надвигающемся тумане, и от былого великолепия остается лишь бледная тень. Я просыпаюсь. Резко. С сердцем, колотящимся как птица в клетке. Вскочив. Последнее, что я уношу с собой в реальность — не четкий образ ее лица, не мелодию ее голоса. А ощущение. Глубокое, тактильное, шрамирующее память ощущение тепла на ладонях. Того самого, что осталось от книги, которую она мне дала. И стойкий, невозможный, предательский запах чабреца и груши. Он витает в воздухе моей комнаты, густой и реальный, еще несколько секунд, прежде чем безжалостные законы физики растворяют его без следа. Я сижу на кровати. Вокруг — никого. Только тьма, такая же густая, как тот туман, что поглотил библиотеку. Только тишина, громче любого крика. Моя рука непроизвольно опускается на грудь и под ладонью выступает бугорок, под которым я чувствую что-то твёрдое. Я достаю из-под футболки цепочку, на которой висит серебряный замо́к. Ключ был от него... И меня пронзает понимание. Абсолютное, безоговорочное, не оставляющее ни малейшей лазейки для сомнений. Я только что встретил самое важное, что когда-либо случалось со мной. И в одно мгновение… потерял. Навсегда.