День 3

Третью ночь я жду, как зачарованный, считая минуты до её наступления. Смотрю на часы, и каждая секунда тянется резиновой, вязкой бесконечностью. Я боюсь заснуть слишком рано и боюсь заснуть слишком поздно, пропустив её, тогда, когда она уже не приедет, не дождавшись.. А ещё... с пробуждением ото сна, через какое-то промежуток времени я забываю половину сна; какие-то важные детали выпадают из сознания, и я не могу заставить себя вспомнить, как не пытаюсь. Днём всё валится из рук. Натренированные пальцы, которые когда-то безошибочно находили нужные клавиши на пианино, сейчас становятся деревянными. Они тыкают мимо нот, срываются с аккордов, и даже самое простое арпеджио звучит фальшиво, как издевательство. Я смотрю на свои руки, на эти предательские конечности, и не узнаю их. Они принадлежат будто другому человеку, но не мне. Музыка не идёт. В голове пустота, забитая только одним образом, одним запахом, одним звуком её голоса, и то я почти забыл его... Ноты, которые всегда лились из меня рекой, теперь застряли где-то в горле. Я сажусь в очередной раз за пианино, закрываю глаза, пытаюсь вспомнить мелодию, которую сочинял вчера после сна, но вместо неё слышу только шелест её платья, скрип половицы под её босыми ногами и вижу её смутный образ где-то далеко, куда мне не дотянуться рукой. И всё. На вечерней репетиции я сам не свой. — Ярослав, ты вообще с нами? — голос Антона вырывает меня из оцепенения. Он стоит в дверях, скрестив руки на груди, и смотрит с нескрываемым беспокойством. — Да, — отвечаю я автоматически, хотя мы оба знаем, что это ложь. — Завтра концерт. Красноярск. Вылет в семь утра. У тебя что-то случилось? Я молчу. Программа. Ноты. Песни. Весь этот мир, который был моим единственным смыслом ещё несколько дней назад, теперь кажется чужим, ненастоящим, как декорация к плохому спектаклю. — Ярослав? Ты здесь? — он окликает меня и его голос прорезает тишину, и я вздрагиваю. — Ты меня слышишь? — Слышу, — говорю я сухо. — Всё будет нормально. Он смотрит на меня с недоверием, качает головой и уходит, ещё раз напомнив, что вылет рано утром. Я остаюсь один. Опять. Тру ладонями лицо, запуская пальцы в белоснежные волосы, и закрываю глаза. В темноте под веками она появляется сразу. Я вижу её силуэт. Она стоит там, в той же библиотеке, у того же окна. Но лицо... лицо остаётся в тени. Я пытаюсь разглядеть его, напрягаю зрение, но оно ускользает, растворяется, как дым. Почему я тебя не вижу? Кто ты? Откуда ты взялась в моей голове, в моих снах, в моей крови? Я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Боль становится единственным, что сейчас кажется реальным. Эта физическая, тупая боль возвращает меня в настоящее, в эту комнату, в этот день, в эту пустую жизнь, которая продолжается без неё. — Кто ты? — шепчу я в пустоту, надеясь, что она услышит. Что ответит. Тишина. Неужели я забыл что-то важное? Что-то, что связывало нас? Какую-то клятву, обещание, встречу? Я перебираю в памяти обрывки прошлого, но там только серость. Обычные дни, набитые повседневными делами. Обычные люди, которые мелькают. Обычный я.... Никаких библиотек с бесконечными стеллажами и никаких девушек с янтарными глазами. Или я просто не хочу помнить? Я встаю, подхожу к окну. Город внизу мерцает огнями; миллиардами маленьких жизней, каждая со своей историей. И где-то там кто-то смеётся, кто-то плачет, кто-то влюбляется, кто-то теряет, а я стою здесь, на краю своей собственной вселенной, и смотрю в пустоту и не могу понять, что значат мои сны. Завтра концерт. Завтра я выйду на сцену к своим преданным поклонникам, улыбнусь, спою свои песни и подарю свою любовь, энергию, а они в ответ подарят мне народную любовь, и никто не узнает, что внутри меня сидит зияющая дыра в форме девушки, которой, возможно, никогда не существовало. Я закрываю глаза снова. И в темноте она ждёт. Её силуэт в проёме окна, в потоке золотого света. Она протягивает мне руку, я делаю шаг навстречу. — Приходи сегодня, — шепчу я. — Пожалуйста. Я не переживу ночь без твоего появления. Тишина. Но где-то в глубине души мне кажется, что она услышала, и сегодня она придёт. Без десяти одиннадцать я уже лежу кровати и шепчу лишь одно: — Приснись... Я засыпаю мгновенно, как только голова касается подушки, не успеваю даже подумать о том, что я делаю, как проваливаюсь в сон, как в омут, как в бездну, как в единственное место, где я чувствую себя живым. И она приходит. Я стою посреди пустого белого пространства. Ни стен, ни пола, ни потолка. Только бесконечная белизна, рассеянный свет и тишина, звенящая как струна. Где я? Что это за место? Почему ничего нет? А потом я вижу её. Она стоит в нескольких шагах от меня, и её силуэт становится единственное тёмное пятно в этом безмолвном мире. Свет струится вокруг неё, очерчивая контуры её плеч, изгиб талии, распущенные волосы, но лица предательски по-прежнему не видно. Оно остаётся в тени, размытое, как мазок акварели на мокрой бумаге. — Ты пришла, — выдыхаю я, делая шаг вперёд. Она не отвечает. Просто стоит, и я чувствую её взгляд сквозь эту тьму, скрывающую её черты. Я знаю — она смотрит на меня. Она здесь. Она настоящая. — Пожалуйста, — говорю я, протягивая к ней руки. — Покажи мне своё лицо. Я хочу увидеть тебя. Я хочу запомнить. Она медленно качает головой. Жест мягкий, почти незаметный, но в нём столько грусти, что у меня сжимается сердце. — Не сейчас, — слышу я её голос. Он звучит отовсюду, из самой белизны, из воздуха, из моей крови. — Ты ещё не готов. К чему? Почему? — Когда? — спрашиваю я, и голос мой срывается. — Когда я буду готов? Сколько ещё ночей мне ждать? Она делает шаг вперёд. И ещё один. Теперь она совсем близко, и я чувствую её запах, тот самый, невозможный: чабрец и груша, смешанные с утренней росой. Я протягиваю руку, чтобы коснуться её, но она отступает ровно на шаг, оставаясь недосягаемой. Я хмурю брови, пытаясь понять. — Ты должен найти меня, — говорит она. — Не здесь. Там, — она поднимает в верх тонкий указательный палец левой руки и показывает куда-то в сторону. Я слежу за её направлением, поворачиваю голову и вижу одинокую деревянную дверь. Деревянная, старая, с потемневшей от времени краской и медной ручкой, которая блестит, приглашая прикоснуться. Она стоит одна посреди бесконечной белизны, без стен, без коридора, без всякого смысла, и в то же время в ней есть весь смысл мира. — Что это? — спрашиваю я, не отрывая взгляда от двери. — Что за ней? Я слышу ее внезапные шаги за спиной. Алиса подходит ближе, и я чувствую ее запах чабреца и груши, смешанные с чем-то теплым, родным. — Открой, — шепчет она. Ее голос звучит у самого уха, и я вздрагиваю от неожиданности. — Просто открой. Ты увидишь. Я оборачиваюсь себе за плечо и вижу, как она стоит в шаге от меня, и на её лице виднеется едва заметная улыбка, игривая и немного грустная. Веснушки на переносице, родинка у губ, прядь волос, выбившаяся из пучка, но не вижу глаз. Они спрятаны за белой женской шляпкой. — Ты боишься? — спрашивает она. — Нет, — вру я. Она улыбается шире, будто знает правду. — Тогда открой. Я делаю шаг к двери и уверенно протягиваю руку. Пальцы касаются холодной медной ручки, и по телу пробегает электрический разряд. Разве может быть всё настолько реально? Я сжимаю ее, поворачиваю и слышу щелчок. Толкаю створку и меня пронзает яркий, золотой, живой свет. Он бьет в глаза, заставляя щуриться, но я вижу... Парк. Всего на секунду. Мгновение. Вспышка. Осенние деревья, полыхающие багрянцем; листья, кружащиеся в воздухе, падающие на землю мягким ковром. Озеро, свинцовое и гладкое, отражающее хмурое небо. И скамейка. Старая, поставленная уже кем-то долгое время, но выглядит прилично. Она стоит под огромным старым дубом, чьи ветви раскинулись широко, как руки, обнимающие небо. Я вижу это всего секунду. Одну короткую секунду, а потом свет заливает всё, ослепляет, выжигает картинку из глаз, и я чувствую, как мир рушится, как сон распадается, как она исчезает где-то позади меня... Я резко оборачиваюсь, в надежде ещё раз увидеть её, но.. ...просыпаюсь. Рывком, с хриплым вдохом. Сердце колотится где-то в горле, виски ломит, и я несколько секунд просто сижу, пытаясь понять, где я и что со мной. Потом чувствую холод на шее. Цепочка. Та самая с замком. Я понимаю, что сжимаю ее в пальцах, и металл нагревается от моей кожи. Эта цепочка была со мной всё это время? Я носил ее, но не помнил, зачем. Но эта цепочка явно одна из того, что связывает меня с Алисой. — Парк, — шепчу я в темноту. — Скамейка. Дуб. Вскакиваю с кровати и начинаю метаться по комнате. Где бумага? Где карандаш? Я опрокидываю стул, роняю какую-то книгу, но не обращаю внимания. Руки дрожат, пальцы не слушаются, но я должен это сделать любой ценой, иначе я забуду. Я должен запомнить. Я должен зарисовать. Нахожу альбомный лист, чистый, белый. Он кажется слишком большим и слишком маленьким одновременно. Простой, графитовый карандаш, который лежит на столе, в моменте оказывается в моей руке. Включаю свет, сажусь прямо на пол, прислонившись спиной к кровати, и начинаю рисовать всё то, что успел запомнить. Рука дрожит, линии выходят кривыми, но я рисую. Парк. Осенние деревья. Озеро вдалеке. Старую скамейку, но не совсем покосившуюся. И огромный, раскидистый дуб над ней, с толстым стволом и мощными ветвями. Я рисую как одержимый штрих за штрихом, линия за линией. Я боюсь, что если остановлюсь, если моргну, то напрочь всё забуду, что вся картинка исчезнет, как она исчезает через какое-то время. И когда последний штрих ложится на бумагу, я выдыхаю. Альбомный лист покрыт неидеальным, торопливым, но узнаваемым наброском. Я смотрю на свой рисунок. Скамейка под дубом. Осенний парк. Озеро. Успел. — Но где это? — шепчу я. — Где находится это место? Я закрываю глаза и пытаюсь вспомнить. Я раньше его видел? Может быть где-то был проездом, когда давал концерт в каком-то городе? Но в голове только обрывки ее смеха, рук, голоса, этой обаятельной улыбки и этот парк, дуб и скамейка. Я сжимаю цепочку на шее и смотрю на рисунок. — Я найду тебя, — говорю я. — Я найду это место.