Глава 2. Дом, где шепчут корни

(Из Устава Эфирной службы Великого Княжества, Раздел III: О взысканиях и исправлениях явичей, пребывающих на службе ) «§5. О взысканиях Зеркальных, Отзвуковых и Высших Отражение в безмолвии. Явич заключается в зеркало запечатанное , лишённое света и отражений. Он отнимается речи, слуха и образа; течение времени внутри замедляется в семь раз; только свой образ и содеянное с ним. После освобождения взгляд его холоден, мысли скованы, подобно сну человеческому.Подавление Имени. Безымянные слуги теряют искру, связывавшую их с Истоком. Тело остаётся явным, дух, живущий в нем, угасает. По истечении трёх лунных циклов оболочка обращается в пыль.Разрыв Нити. Высшая кара, дозволяемая только по воле Великого Князя или Канцлера. Когда явич разрушается, род его теряет часть памяти. Применение дозволяется исключительно при сознательном ослушании, ведущем к последствиям губительным для рода и государства.Отзвуковое наказание. Применяется к явичам, действия которых создают лишний шум в эфире, наперекор приказаниям хозяина. Эфирный отклик отсекается; явич слышит окружающее подобно шуму сквозь толщу воды — отрывочно и с глухим эхом. (Утверждено Канцелярией Эфирных дел, 1892 год)» Четыре дня назад. Несвиж. Дворец Великого князя Радзивилла. Князь Станислав обладал весьма развитыми магическими способностями, но лишь когда за спиной замкнулись ворота замка, распахнутые семейным явичем брата, он впервые ощутил на губах привкус беды, пропитавшей эфир вязкой горечью. В отличие от младшего брата, в доме Великого князя все слуги высшего порядка — начиная с дворецкого — были явичами, но никто из них не имел собственных имен и внешне ничем не отличался от людей. Безупречно одетые в строгие тёмные костюмы с белой сорочкой и чёрным галстуком, они стояли словно отлитые из тени. Их имя было функцией, которой они служили: дворецкий, секретарь, камердинер, горничная… Открывали рот только с позволения хозяина. Молчаливые, добросовестные функции. Князь Чеслав держал их в ежовых рукавицах, и за малейшую оплошность следовало неминуемое наказание. Многие представители старой шляхты одобряли такое обращение и практиковали его с особым рвением. Станислав не был намного мягче брата и не осуждал подобное, но он так и не смог преодолеть эмоциональную привязанность к родовым явичам и всему, что считал разумным. С детства его потрясало превращение достаточно разумных слуг-явичей в бездушные, потерянные оболочки — помнящие лишь ужас ломки после обряда «отражения в безмолвии». Он невольно представлял, как сам оказывается в запечатанном зеркале без света и отражений, в тюрьме, где остаётся лишь он и его мысли. Вязкие, как время, почти замедляющее бег — маленький личный ад, тянущийся почти вечность. Это чувство усилилось во время учёбы, когда князь понял, что такие действия отнимают часть души мага. Брат смеялся над ним и советовал перестать воспринимать явичей как живых. Не станешь же жалеть табуретку, если она скрипит и её пустили на дрова. С возрастом он научился контролировать эти чувства, но теперь детские страхи прорвались в его сознание, тревожа разум. Мысли увели Станислава так далеко, что он не заметил, что уже идет по аллее к мраморной лестнице главного входа. Красные штандарты с белой Погоней величественно развивались на легком ветру, выделяясь на фоне вечернего серого неба и желтеющей листвы стоящих по обеим сторонам аллеи столетних вязов. Над дубовыми дверями — государственный герб: стародавняя литовская Погоня с сияющей спиралью корней под копытами — знак власти над Явью и Памятью. Символ мощи государства и символ клятвы, которой Великое княжество скрепило себя с Истоком. А ниже, врезанный в створки, — герб рода Радзивиллов, Трубы. Три золотые охотничьи трубы, соединённые у основания и расходящиеся лучами на чёрном щите, словно три пути, ведущие к одной судьбе. Считалось, что звук этих труб некогда отзывался только тем, в чьих жилах текла кровь рода, — зовом, способным пробудить даже из-за Грани. Иногда, в тишине, когда эфир стоял неподвижно, герб будто дрожал лёгкой волной — не видимой, но ощутимой. И тогда казалось, что старые клятвы, произнесённые над Явью, ещё хранят живое дыхание. Под гербом серебряная лента с девизом: “Bóg nam radzi” — «Бог нам советует». Но Станислав, глядя на этот блеск в потемневшем дубе, поймал крамольную мысль, что, пожалуй, не всегда этот совет служил ко благу. Иногда стоило бы и ослушаться. Или мы давно уже отошли так далеко, что слышим только советы совсем из других источников. Но одно для него было несомненным, незыблемым. Государство — превыше всего, превыше личного. Это, пожалуй, и было единственным, что по-настоящему объединяло столь разных братьев. Он оглянулся на следовавшего за ним тенью дворецкого. — Князь в кабинете? — Пожалуйте в личные покои, Ваше Сиятельство. Станислав тихо выругался. Чего ж не остановил раньше? Теперь идти в правое крыло, в личные покои… И с чего это вдруг не в кабинет. Но вслух ничего не сказал — бесполезно. То ли дело его собственные слуги. Хотя иногда хотелось бы и от них просто молчаливого повиновения. Но лишь иногда — князь всё же любил обоснованные дискуссии, пусть и в разумных рамках. Он вошёл быстрым шагом в услужливо распахнутые двери — и застыл. Брат лежал на новенькой больничной кровати, оборудованной по последнему слову маготехники. Но поразило Станислава не это — мысли о внезапной перемене обстановки пришли позже. Поразили широко открытые глаза Чеслава: ещё сутки назад проницательные и живые, отражавшие бурю чувств. Великий князь умел владеть лицом, но его глаза всегда выдавали мгновения внутреннего взрыва. Теперь же в них зияла пустота — словно из Чеслава только что вырвали душу. Дядя! София вошла, сопровождаемая семейным доктором — высоким, грузным мужчиной с всклоченной седой головой и аккуратной бородкой. Неизменный клетчатый костюм-тройка, белая накрахмаленная сорочка и дорогое пенсне — Станислав помнил его таким столько, сколько был знаком с доктором Струве. София выглядела крайне утомлённой, на лице проступали темные круги под глазами — явный след бессонной ночи. Это встревожило князя. Кровать и вид княжны говорили о том, что он чего-то не знал о брате, с которым вчера поздно вечером расстался в его кабинете, и ничто не намекало на проблемы со здоровьем. Он коротко обнял племянницу, погладил её по щеке. В глазах не было слёз — лишь усталость и упрямая решимость. И это его внезапно порадовало. Дочь своего отца. — Вениамин Франциевич, это надолго? — Станислав развернулся к доктору. — Навсегда. Доктор склонился к лицу Великого князя, но на нём ничего не отразилось, ни один мускул не дрогнул, словно перед ними была не живая плоть, а посмертная маска. — В смысле? Магия? Что-то мощное, неизвестное? Да не молчите! — выдержка, вырабатывавшаяся с раннего детства, похоже, начала сдавать. Доктор опёрся на спинку стула, слегка покачивая его. — Мощное, и, увы, хорошо известное. Инсульт. Обширный, полный паралич. Мозг не активен, — он кивнул на табло над изголовьем. — Так там же всё двигается! — Это сердце. Прекрасное сердцебиение. Странно, что так быстро стабилизировалось, но у его Сиятельства было богатырское здоровье. Вы смотрите на нижнюю жёлтую полоску: ноль отклика. Увы. — Богатырское здоровье, говорите? — Станислав холодно усмехнулся. — Доктор, скажите правду. Я, естественно, не бывал в спальне брата — хватало кабинета и гостиной. Но ведь такая кровать не появляется внезапно. Сколько это длится? — Дядя Станислав... Ну это же кровать Павла, вы же знаете! Хоть что-то полезное от него! — София побледнела, но быстро взяла себя в руки. О, Станислав знал. Княгиня Елизавета тяжело переносила ту беременность. Но Чеслав грезил наследником: у брата уже было два сына. Весёлый, неунывающий Казимир вызывал неизменную улыбку у сурового Великого князя — и Чеслав хотел такого же. Но жизнь распорядилась иначе. Роды длились больше суток. Елизавета умерла, мальчик выжил. Слабенький, но живой. Уже в первые дни врачи заподозрили неладное, позже всё подтвердилось: тяжёлые психические отклонения. Чеслав пережил трагедию с достоинством, как и подобает Великому князю. Но Станислав знал: со смертью жены брат потерял большую часть души. Всё доброе, мягкое, что в нём оставалось, — это была Елизавета. Он безмерно её любил, хотя брак был политическим. И потеряв её, словно выжег из себя жизнь. Вопреки здравому смыслу, всю боль потери он перенес на несчастного ребенка — возненавидел долгожданного сына. Милый, улыбчивый малыш, проявлявший любовь ко всем, хоть и не мог её выразить словами — Павлик не разговаривал. И Чеслав твердо вознамерился отдать его в монастырь с глаз долой. Никакие способы убедить Чеслава в абсурдности происходящего не помогали. Помогла София. Чем дальше, тем больше черноволосая девчушка становилась похожей на красавицу маму, но характер всё явственнее склонялся к отцовскому. Всю оставшуюся теплоту Чеслав отдал дочери. Он посвящал ей все свободное время, обучая в манере, в которой готовят наследников княжичей. Станислав не решался намекать брату, что никогда еще в истории явичи не заключали Клятвенный союз с княжнами. Он опасался потревожить тонкое равновесие в семье Чеслава. Брат просто не замечал наличия сына, точнее, недовольно и брезгливо морщился при его появлении в области видимости. Хотя отказался от решения отправить парня в монастырь. Справедливости ради, княжич Павлик большую часть времени проводил в семье дяди. Там улыбчивого молчаливого кузена любили все дети, а жена еще и баловала тайком запеченными яблоками и медовыми петушками. Хотя врач не советовал сладкое. Даже Казик никогда не дразнил и не устраивал каверзы, от которых страдали все без исключения младшие члены семьи. Племянник не доставлял никаких хлопот. Лишь иногда Павлик погружался в странное оцепенение и лежал с пустыми глазами, не реагируя на окружающее в течение недели, а иногда и двух. Как раз в такие моменты ему и нужна была эта кровать и доктор рядом, для поддержки организма. В остальном медицина была бессильна. — Вениамин Франциевич, но всё же… Если это инсульт, ведь помощь в первые часы творит чудеса. Граф Потоцкий перенёс два — и всё равно на последней коллегии вынес мозг всему Сейму, — Станислав говорил ровно, но в голосе звенело раздражение. — Вот именно, в первые часы, мой дорогой князь! — развёл руками доктор. — А здесь прошло почти шесть. Лакей принёс утренний кофе и нашёл князя в таком состоянии. Самые важные шесть часов — упущены. Станислав ошарашенно перевёл взгляд на Софию. — То есть всё случилось почти сутки назад, а я узнаю об этом только сейчас? Что происходит? Где ваш явич, Эйдар, или как его там? Немедленно сюда! Он должен был ощутить разрыв связи в тот же миг! — Ничего он не ощутил, — голос Софии дрогнул. — Всё из-за него, из-за вашего любимого придурка! — она вскочила, и вдруг — впервые — заплакала. Это выбило Станислава из равновесия: он никогда не видел Софию плачущей. Но через пару минут перед ними снова стояла привычная София — строгая, собранная, без единой слезинки. — Я приехала вчера, часов в девять, — начала она спокойно. — Отпросилась на пару дней, словно чувствовала неладное. Хотела зайти к отцу, но дворецкий сказал, что у вас совещание. Вы же знаете, как папа реагировал на любого, кто посмел помешать. Сверху что-то грохнуло, будто разбилось стекло. Поднялась посмотреть, что там этот ненормальный опять вытворяет — пусто. Окно настежь. Второй этаж. Выглянула — и в саду движение. Выбежала, но там никого. Только фары на выезде мелькнули. Что оставалось? Села в машину и поехала следом. — Боги милосердные… — Станислав провёл рукой по лицу. — Там могло быть что угодно. Почему ты не сказала нам? — Когда твоего брата увозят неизвестно куда, и ты видишь похитителей — любой нормальный человек кинется в погоню, — отчеканила София. — К тому же у вас — государственные дела, а здесь… просто ужас. — Девочка моя, но мы могли бы остановить их иначе! — Дядя, вы были заняты. А папа всегда учил: если есть возможность действовать — действуй. Возможность была. Они только отъехали, — она раздражённо дёрнула плечом. — Да я без осуждения, ты храбрая. Павлика украли? А где был Эйдар? — голос князя стал глухим. — Это ведь его прямая обязанность. — Он был с придурком. И он же вёл машину. — Что? Ты уверена? — Более чем. Я следила за ними до самого Минска. В комнате повисла тишина. — С вашего позволения, я выйду на пару минут, — пробормотал доктор. Станислав кивнул, вспомнив о его присутствии. — Конечно, Вениамин Франциевич. И не на пару минут. Дворецкий! Молчаливая фигура в чёрном проявилась в дверях. — Проводите доктора в гостиную. Кофе или чай. — Слушаюсь. — Так ты их догнала? Куда они приехали? — Станислав опёрся о стену, сунув руки в карманы — грубое нарушение этикета, но ему было всё равно. — В Чижовку. Там горела какая-то халупа на болоте. Придурок бросился в огонь, явич кинулся за ним и через некоторое время вынес его. — В Чижовку? Там же жилой район и водохранилище. Какая ещё халупа? — Станислав хмуро поднял бровь. — На болоте, рядом с промышленной зоной! — София почти кричала, жестикулируя. — Они вышли из машины, явич понёс Павла на руках, я бежала за ними. Потеряла их из виду — темно, грязь, только фонарь из машины помог. А потом впереди что-то полыхнуло — я пошла на свет! — Ты невероятно храбрая, — тихо сказал князь. — И что? Они были возле дома? — Когда я добралась, прошло часа два. Всё уже догорало. Явич откачивал Павла. Сказал, княжич велел везти его туда и бросился в огонь сам. Он вытащил его… но это он виноват! Как придурок мог что-то сказать явичу, если он не разговаривает! И кто позволил?! Из-за них никто не помог отцу! Вы не помогли! Вы уехали! А я... уснула... — её голос сорвался. — Никогда себе не прощу. — Тише, девочка. Доктор! Капли! — Станислав сжал её руку. — Когда я уходил, с твоим отцом было всё в порядке. — А во сколько вы уходили, спадар Станислав? — в дверях, за спиной доктора и дворецкого, показалась щуплая фигура Крушевского, начальника Государственной Стражи. У князя неприятно засосало под ложечкой. Он вдруг отчётливо понял, почему ему сообщили только сейчас: ведь именно он был последним, кто видел князя живым. Насчёт Крушевского у Станислава не было ни малейших иллюзий. Кто-то другой мог бы принять его за скромного интеллигента — учтивого, сдержанного, чуть застенчивого в разговорах с дамами. Но канцлер прекрасно знал, кто стоит перед ним: матерый профессионал, почти сорок лет службы в магической страже, пятнадцать из них — во главе ведомства. — Вы меня в чём-то подозреваете, спадар Александр? — Нет, конечно, спадар Станислав, — мягко ответил тот. — Просто хочу прояснить полную картину происходящего. Пройдём в кабинет, если не возражаете. Станислав облегчённо фыркнул в усы. Похоже, картина у Крушевского уже сложилась — и, судя по всему, его самого он видел лишь в роли свидетеля. Что ж, уже неплохо, при всём ужасе случившегося. Кабинет выглядел как всегда, хотя князь был уверен, что его уже разобрали по кусочкам и сложили обратно подопечные Крушевского. Чеслав был педантом до мозга костей: аккуратные ряды полок с книгами, чистом дубовом столе аккуратные стопки документов, ровный ряд стульев у стены. Все это Станислав помнил еще со времен, когда в этом кабинете работал их отец, а они с братом пытались проникнуть в святая святых. С тех пор здесь появилось единственное новшество – огромная интерактивная карта мира над столом. Князь подошел, коснулся её рукой, и перед глазами вспыхнули алое Великое княжество литовское и русское, а соседние государства обозначились разными цветами. Северный союз — насыщенный синий на севере, а по сути Шведская корона и под её управлением Норвегия и Финляндия, главный союзник. Великое княжество Русское — глубокий пурпур на востоке, ещё один наследник русских земель, после Второй мировой разросшийся до Тихого океана. Сосед, самый близкий по крови, но чуждый по духу. Хорошо, что Хартия Единства наконец прекратила бесконечную битву за сердца и территории. Дунайские княжества — светло-зелёные на юго-западе, поле игры между Османами и Великим княжеством. И главный враг на юге — ярко-оранжевая Османская империя. Холодная война с которой не прекращается ни на минуту. — Вы знали, спадар Станислав, что под покровительством вашего брата велись разработки модификации эфирных связей крови. Проект «Переход» вам о чем-нибудь говорит? Если бы в кабинете в тот момент разорвалась бомба, князь удивился бы меньше. — Судя по вашей реакции, неизвестно. Тогда слушайте. Здесь внизу есть лаборатория, довольно обширная, начиненная новейшим оборудованием. Имя Ромуальд Клята вам тоже неизвестно? — Нет, это как раз известно. Какой-то сумасшедший ученый, кажется бывший сотрудник кафедры эфирной инженерии Академии, уволенный за “эксперименты с кровными печатями”. Лет десять назад об этом все говорили. И как он связан с моим братом? И если я не ошибаюсь, он же погиб в аварии несколько лет назад. — Год назад. Лаборатория хранила кристаллические решётки из эфироносного кварца, генераторы явических колебаний и сосуды из закалённого стекла. Януш, пригласите спадара Ярушевича! Дверь приоткрылась, и сотрудник Крушевского буквально загнал в комнату напуганного мужчину лет тридцати пяти в спортивном костюме. — Спадар Ярушевич, поведайте спадару канцлеру то, что рассказали мне утром. — ровным, холодным тоном сказал Крушевский. Даже у князя невольно холодок пробежал по спине. Что уж говорить о бедном пленнике. Судя по всему, его взяли прямо с утренней пробежки. Целый день в компании следователей Стражи явно не пошел ему на пользу. Ярушевич начал скороговоркой излагать термины, но суть Станислав понял: по указанию брата он и Клята создавали сосуд сопряжения, чтобы передать магическую связность не по мужской линии, а через проявленную волю наследника. Таким образом, сила рода могла быть передана женщине, если её воля и резонанс совпадали с вибрацией Истока. Два года назад эксперимент завершился созданием прототипа стабильного сосуда сопряжения. В качестве тестового носителя выступала София Радзивилл, дочь Чеслава, обладавшая редким резонансом к эфирным потокам. Сосуд сработал: София смогла вступить во временную связь с явичем-хранителем поместья, сохранив физическую целостность и сознание. Но устройство оказалось нестабильным: при длительном использовании наблюдались фазовые сдвиги и утечки крови из матрицы. По этой причине исследования прекратили по личному указанию Великого князя, лаборатория была закрыта, сосуд оставлен на хранении в сейфе. — Затем спадар Чеслав счёл сейф ненадёжным, и Клята повёз сосуд в Академию. По дороге не справился с управлением и погиб. — А сосуд? — Предположительно сгорел вместе с создателем, но… всегда есть «но». Крушевский проверил, что в комнате никого нет, кроме Станислава, и продолжил: — Семейный явич Радзивиллов вашего брата, Эйдар, сейчас невменяем. В Чижовке ваша племянница наложила на него «Отражение в безмолвии», когда он отказался слушать её, назвав своим хозяином Павла. — Но его хозяином был Чеслав! — Именно. Значит, он всё знал. Павел не способен пользоваться заклинаниями и связываться с явичами. — Как вы узнали, что это София? — Мы проверили. Она владеет частью способностей обученного мага. — Но она же женщина, это невозможно! Вы же сами сказали, эксперимент неудачный, магический Исток традиционно передаётся по мужской линии, что закреплено как физиологическим наследием, так и договорами с духами рода. Женская кровь несёт резонанс, но не проводимость — способность удерживать и направлять силу без разрушения эфирного узора. Да кому я эти азы поясняю! — Как выяснилось, возможно, мой дорогой князь. Способности каким-то образом проявились в критический момент. Станислав буквально застыл с открытым ртом. Мысли запутались в клубок, но государственное все же взяло верх над личным. — И как много народа уже в курсе? — Я рад, что вы сохранили способность мыслить здраво. Мы с вами, ректор Академии, он здесь внизу. Частично два моих помощника, которым я абсолютно доверяю. София и, полагаю, некоторые из явичей во дворце, но с этим я разберусь. Теперь надо вскрыть завещание, чтобы понять, куда еще пойдет это знание и что с этим делать. — Вы полагаете, там нас ждут сюрпризы? Вот уж не думаю, я хорошо знаю брата, хотя... — Вот именно, хотя... Я приглашу всех. — Погодите, я бы хотел сначала поговорить с Павликом. — Буду только рад, у нас не получилось — никак. Только не затягивайте. — Минут двадцать, с вашего позволения. Кстати, вы нашли что-то в той халупе? — Ничего. Павел сидел за столом лицом к окну, рисовал. За окном темнело, деревья качались на фоне звёзд. Услышав открывающуюся дверь, он повернулся. На лице — привычная улыбка, глаза полны слёз. Князь подошёл, обнял племянника. — Ты ничего мне не расскажешь, родной? Павлик прижался сильнее, потом сунул в руки рисунки. — Да, милый, посмотрю позже. Алька с тобой потом порисует. Я заберу тебя с собой сегодня, как только закончу. Не плачь. Я скоро вернусь за тобой, совсем скоро.