Глава 14. То, чего не должно было быть

Неприятно было осознавать, но полковник Сычёв был прав, говоря, что теоретические знания вовсе не означают, что ты полностью готов к службе в Уголовной страже. Казалось бы, его учили, помимо всего прочего, работе с трупами, и тогда, на практических занятиях в морге, Яромир хорохорился и был одним из тех, кто не падал в обморок при виде холодного тела и не впадал в истерику. Но всё же то, что открылось ему в этой квартире, серьёзно выбило из равновесия. В морге всё было иначе. Там смерть была аккуратной, холодной, уже завершённой. Там она не сопротивлялась взгляду. Здесь она была недавней. Кровь уже не алела — она потемнела до густого тёмно-вишнёвого, местами почти бурого цвета. По краям луж образовалась тонкая подсохшая корка, но в глубине, особенно там, где ткань ковра впитала её, поверхность оставалась влажной и вязкой. Если бы кто-то наступил — плёнка наверняка треснула бы. В комнате стоял тяжёлый металлический запах. Яромир отметил это автоматически — и тут же понял, что отметил машинально, а сам будто отстал от происходящего на полшага. Взгляд скользил по деталям, но сознание не спешило за ним. Женщина лежала на боку. Рука вытянута к двери. И самое страшное — кистей не было. Края ран уже начали темнеть, кровь на обрубках густела, но полного высыхания ещё не было. Следы борьбы были очевидны: перевёрнутый стул, сорванная занавеска, сдвинутый ковёр. Топор лежал рядом. — Свернулась, — тихо прозвучал голос Вейни в его голове. — Около трёх часов. Поверхность подсохла, но объём значительный. Потом он продолжил вслух, невероятно спокойно: — Рукоятка топора чистая. Протёрта спиртосодержащей жидкостью. Кисти забрали. Под ногтями могли остаться следы борьбы. Голос был методичным, как будто лекцию читал. — Температура в комнате умеренная. Окно приоткрыто. Разложение не началось. Только запах крови. Факты возвращали Яромира в реальность. Слова действовали как ненадёжная, но всё-таки опора. Взгляд зацепился за стол, а там — две чашки. В одной чай подсох по краю, оставив светлую кайму. В другой жидкость уже остыла — на поверхности тонкая плёнка. На плите щёлкала остывающая конфорка. На спинке стула висела мужская майка. Жизнь не успела убраться. Вот что выбило его по-настоящему. В морге не было недопитого чая. Не было ощущения, что всего несколько часов назад здесь говорили, двигались, жили. Не было руки, вытянутой к двери — страшной, обрубленной. В груди стало тесно. Мир чуть отдалился, стал виден как будто через стекло. Он понимал, что впадает в оцепенение. Не паника, не истерика, а холодная пауза, когда разум словно отказывается принимать увиденное. — Дышите ровно, господин, — спокойно напомнил Вейни. — Вам ещё и не такое придётся увидеть. Очень кстати, — подумал Яромир с едкой благодарностью, ободрил от души. Он сделал вдох. Металлический запах ударил сильнее. — Ударов несколько, — продолжил явич. — Брызги веером. Возможна вспышка агрессии. После — попытка скрыть улики. Действовал не полностью в аффекте. — С последним соглашусь, — негромко отозвался Клим, входя в комнату. Голос его был уже без привычной насмешки. — А вот с «вспышкой» — не уверен. Он обошёл тело, внимательно осматривая пол. — В аффекте бьют и бегут. Здесь после ударов человек вернулся. Протёр рукоятку. Отрубил кисти. И забрал их. Он кивнул на обрубки. — На это нужно время и холодная голова. Знал, значит, что никто не придёт. Степан присел у стены, разглядывая брызги. — И силы немало. Не каждый выдержит такое… после. Клим продолжил: — Удары яростные, да. Но дальше — расчёт. Значит, либо умеет быстро собираться, либо изначально понимал, что может понадобиться зачистка. Вейни слегка склонил голову, принимая замечание без спора. Лишь добавил: — Или силовик, или связан с криминалом. Опыт обращения с телами возможен. — Или просто хладнокровный, — усмехнулся Клим. Яромир заставил себя снова посмотреть на тело. Это была не абстрактная «жертва». Это была женщина, которая всего несколько часов назад была жива. — Ваше сиятельство, — тихо произнёс Клим, уже мягче. — Мы здесь сами управимся. Дело нам передали из районного. Кисти — это уже серьёзно. Он посмотрел на Яромира внимательно. — А вы закончили там с бумагами? Нашли хоть фоточки? Яромир понимал, что Клим всё заметил — и цвет лица, и слишком неподвижные пальцы. И тут его осенило — протоколы допроса в доме Бойко он оформил как надо, а здесь выскочил сломя голову, увидев коллег. — Нет, не оформил. Вас увидел и сюда рванул. Потерпевший в машине. Там довольно мутно. — У-у, ваше сиятельство… — протянул Степан. — Вадим Николаевич голову отвинтит и скажет, так и было. Какая главная цель службы? И сам ответил: — Отчёты и рапорты. Много отчётов и рапортов. Так что дуйте шустренько описывать квартиру: понятые, расписки, опечатали хоть? Яромир надеялся, что мысль о поддельных печатях районников не написана у него на лице крупным шрифтом. Ну что ж, заодно и опечатает своей печатью. Здесь всё равно толку с него немного. Хотя хотелось помочь, очень хотелось. Он знал, что должен был бы сказать: «После опишу, там ничего никуда уже не денется». Должен был остаться, смотреть, учиться. Он ещё раз посмотрел на вытянутую к двери руку и отвернулся. Это был его первый настоящий труп. И он пах не формалином, а жизнью, которую уже нельзя было вернуть. Но ещё несколько минут — и его выдаст слабость. Его снова выручил Клим. — Идите, работайте. Помощника вашего оставьте на время, если ему можно без вас работать. Может, найдёт что мы не видим, магическое. Сейчас эксперт приедет. Я подскочу в районную стражу, подниму первичку: кто вызывал, во сколько, что сообщили, толком выясню. И подниму похожие дела. Стёпа — соседи. А вы, как закончите, подскочите к участковому, вроде он первый тут был. Адрес найдёте? Яромир облегчённо кивнул. — Конечно, я быстро там справлюсь! И наткнулся на насмешливое лицо Вейни. И разозлился. Много себе позволяет, но воспитание — после, при чужих нельзя. И самое хорошее: он всё же будет работать с парнями. Настроение немного улучшилось. — Как отпустят, поднимайся ко мне. Яромир надеялся, что голос был таким же ровным и безэмоциональным, как у полковника Сычёва. Юрий Ворщинский сидел на табурете у стены, скованный, угрюмый. В своей же квартире он выглядел так, будто его сюда впустили по ошибке. Или будто квартира больше ему не принадлежала. Яромир устроился за столом, если это ещё можно было назвать столом. Столешница сдвинута, один ящик выдран и лежит на полу. Он аккуратно разложил протокол, проверил ручку. Бумага была чистой. И требовала порядка. Хорошо, хоть бумаги с планом квартиры удалось найти. — Осмотр жилого помещения, — произнёс он официально. — Квартира расположена на четвертом этаже пятиэтажного панельного дома стандартной постройки. Общая площадь — тридцать два квадратных метра. Записал. «Состоит из двух комнат, кухни площадью пять метров квадратных и совмещённого санитарного узла. Первая комната —четырнадцать квадратных метров. Вторая — девять. При входе — узкая прихожая. Замок входной двери имеет следы повреждения: металлическая накладка смещена, вокруг скважины царапины, характер деформации неровный. Дверная коробка без существенных разрушений». Он не добавил ни слова сверх увиденного. Ни «грубо», ни «дилетантски». Только то, что есть. «Коврик смещён. Напольное покрытие частично отогнуто у стены. В комнате номер один шкаф платяной деревянный, дверцы открыты. Содержимое извлечено и размещено на полу. Предметы одежды разложены слоями, часть вывернута. Конструкция шкафа без видимых повреждений. Книжный шкаф: книги сняты с полок, сложены стопками на полу и на подоконнике. Отдельные экземпляры раскрыты. Письменный стол: ящики выдвинуты, один извлечён полностью. Содержимое — бумаги, конверты, канцелярские принадлежности — перемешано» Яромир писал медленно, тщательно. Он знал, что, по словам Ворщинского, до них здесь уже побывал «грабитель», якобы похитивший деньги, фотоаппарат и фотоплёнки. Но в протоколе не было «якобы». Были только предметы и их положение. Он проходил не полный курс, все это это не было его главной специальностью, но усвоил из него главное, на что упирал преподаватель. Только факты, никакой отсебятины и размышлений. «Во второй комнате: кровать, матрас приподнят и смещён. Основание кровати без видимых повреждений. Ковёр отогнут в двух местах. Под ним — целостное напольное покрытие. Кухня: навесные шкафы открыты, посуда перемещена. Продукты в шкафах частично вынуты». Он чувствовал, как вязнет. Каждое предложение тянуло за собой следующее. Каждое уточнение требовало ещё уточнения. Бумага переставала быть листом — становилась болотом. Не просто так Вейни усмехался тогда. Яромир скрипнул зубами и продолжил: — В прихожей на полу обнаружены следы обуви… — он замер, посмотрел внимательнее. — Следы различимы частично. Записал. Рука вдруг дёрнулась. Он пропустил слово, исправил и тут же понял: формулировка двусмысленная. Получилось так, будто следы установлены, а не просто обнаружены. Чёрт. Он перечитал абзац. Нет, так оставлять нельзя. Придётся переписывать лист. Злость подступила горячей волной — на себя, на бумагу, на эту квартиру, на аккуратно вывернутые ящики, на Вейни, который, конечно же, знал. Дверь скрипнула. Вейни вошёл неторопливо, будто в обычный кабинет. — Мы сегодня поедем к участковому или завтра? — спросил он ровно. — Мне без разницы. Но задержанный уже, наверное, умирает с голода. Да и вы тоже. Яромир вскинул голову. Хотелось швырнуть ручку, встать, сказать — знал ведь, что я тут утону, потому и улыбался тогда, зараза такая. Но Ворщинский сидел у стены и смотрел. Яромир медленно вдохнул. — Продолжаем осмотр, — произнёс он сухо и опустил глаза в лист. Переписать. Значит, переписать. Он начал заново, с формулировки про следы. — В прихожей на напольном покрытии выявлены частично различимые следы обуви… — …без возможности в настоящий момент установить их принадлежность, — спокойно добавил Вейни. Ручка замерла. — Я не приказывал тебе диктовать, — тихо сказал Яромир. — Вы не запрещали, — так же тихо ответил Вейни. Пауза повисла на секунду. — Продолжай, — процедил Яромир. И Вейни продолжил. Коротко, чётко, без единого лишнего слова, будто читал уже готовый протокол первичного осмотра. — Замок входной двери имеет механические повреждения в области личинки. Следы инструмента локализованы вокруг замочной скважины. Дверная коробка без признаков значительного разрушения. Ручка побежала быстрее. — В комнате номер один предметы одежды извлечены из шкафа и размещены на полу слоями. Отдельные элементы вывернуты. Признаков повреждения мебели не выявлено. Яромир писал — и вдруг понял: Вейни не смотрит. Тот стоял у стены, руки за спиной, и говорил, будто читает с листа. Но листа не было. Он запомнил всё с первого прохода, каждую деталь, каждую царапину на металле. Работа пошла стремительно. Через несколько минут лист был переписан, без огрехов и исправлений. Яромир поставил точку. Подпись. Поднялся. — Юрий, — коротко бросил он. — Оставайтесь здесь. И кивком позвал Вейни во вторую комнату. Дверь прикрылась. Яромир несколько секунд молчал. Потом сказал прямо: — Я был неправ. Недооценил тебя. Вейни смотрел серьёзно. Без тени торжества. — Ты можешь проявлять инициативу, — продолжил Яромир. — Но советуйся. И… называй меня пан Яромир. Вейни кивнул. — Принято, — ответил он. — Слушаюсь, пан Яромир. И в этом «слушаюсь» больше не было насмешки, не было ликования. Кажется, они наконец начинают притираться. Яромир вдруг поймал себя на странной мысли: он думает о Вейни как о человеке. Как о личности. Его учили иначе. Явич — орудие в руках мага, исполнитель, инструмент. Никаких «характеров». Но Вейни не вписывался в схему. Он помнил больше, чем положено. Видел дальше. И иногда — говорил в его голове. Но об этом он подумает позже. Сейчас нужно заехать к участковому. А потом наконец отвезти Ворщинского в Управление. Иначе он действительно настрочит пачку жалоб. И, что хуже, будет прав в каждой формальной строке. В Управление, на Подгорную, они подъехали, когда уже совсем вечерело. Улица к этому часу входила в свою вечернюю фазу, будто кто-то щёлкнул скрытым выключателем, и город прибавил громкость. Подъехать сразу не получилось. Перед зданием Управления тянулась плотная цепочка автомобилей. Кто-то высаживал пассажиров у соседнего офиса, кто-то пытался вклиниться в ряд, кто-то нервно сигналил, словно гудок мог раздвинуть пространство. Фары резали воздух белыми лезвиями, отражались от каменных фасадов, от стёкол, от ровной мостовой. Со стороны вокзала шёл поток такси. Со стороны реки он был медленнее, но плотнее. Газетчики, как ни странно, всё ещё были на месте: подростки с пачками вечерних выпусков под мышкой, выкрикивающие заголовки так, будто от этого зависело спасение мира. Бумага шуршала, люди останавливались на секунду, хватали номер — и снова растворялись в движении. Фонари уже горели, тополя вытягивались тёмными копьями вдоль тротуара. В окнах зажигался свет, один, второй, третий этаж. Каменные дома стояли по-прежнему строго, но вечер делал их мягче, живее. Машина продвинулась ещё на метр. И снова остановилась. Яромир почти не смотрел по сторонам. Он вдруг подумал о том, что будет, если он не сможет пояснить начальству, на каком основании задержал потерпевшего. Личные сомнения в протокол не пришьёшь. Наконец удалось протиснуться к бордюру. Дверцы открылись почти одновременно. Ворщинского вывели быстро, без лишних слов. Он щурился от света фар и фонарей, будто вечер был слишком ярким. Яромир вышел следом, на секунду задержался, только чтобы оценить поток у входа. Людей уже было немного. — Идём, — коротко сказал он. И они поднялись по ступеням, оставляя за спиной ожившую Подгорную. Сомнения оказались не напрасными. Кабинет встретил их сухим светом настольной лампы и привычным беспорядком — папки в три ряда, чашка с остывшим кофе, недописанный отчёт на столе. Вадим Николаевич даже не дал ему дойти до своего стола и присесть. — Ну, допустим, опрос семейства Бойко оформлен неплохо. Первичный осмотр — на удивление, вообще на ура, — протянул он, листая бумаги. — Только поясните мне, мой дорогой детектив-стажёр, какого чёрта вы притащили сюда потерпевшего и ещё пытаетесь оформить задержание на трое суток? Перегрелись? Или вас там в Академиях так учат? Яромир стоял ровно. Почти так же, как стоял недавно перед Вейни. Только теперь было не до внутренней иронии. — Это для его безопасности, — спокойно начал он. — Есть основания полагать, что... — Врать нехорошо, Ваше сиятельство, — перебил Вадим Николаевич, не поднимая глаз. — Или забыли, что я тоже маг? Нет, не такой великий, как вы, — угол рта дёрнулся, — но мы тут тоже не лыком шиты. Вываливайте, что у вас в голове. Тишина в кабинете стала тяжелой. — Только не говорите, что Бойко кинется с ним разбираться ещё раз, — продолжил он. — В отчёте вы, кстати, разумно не указали, где именно взяли потерпевшего. До поры до времени — разумно. Боитесь, что сбежит? Ну и ладно. Нам от этого ни холодно ни жарко. Он отложил протокол, сцепил пальцы. — Идите, выпускайте с извинениями. И не морочьте никому голову, пока он не начал строчить жалобы. Нам только служебной проверки не хватало. Яромир почувствовал, как внутри поднимается знакомая волна — не злость даже, а упрямство. Он мог бы настаивать, мог бы спорить. Приводить доводы, строить гипотезы, ссылаться на интуицию, на несостыковки. Но интуиция в папку не подшивается. — Понял, — коротко ответил он. — Надеюсь, — сухо сказал Вадим Николаевич. — И впредь — прежде чем кого-то задерживать, сначала подумайте, как это будете объяснять. Не мне, а на комиссии. Разговор был окончен. Но дверь распахнулась без стука — и в кабинет почти влетели Клим со Степаном. Оба взмыленные, будто бежали не по лестнице, а через полгорода. — Ну что, узнали что полезное у участкового? — Клим с ходу оказался рядом с Яромиром, на бегу кивнув начальству. Степан уже по привычке взгромоздился на край стола, едва не столкнув папку с бумагами. — Да, много интересного, — коротко ответил Яромир. — Сейчас схожу отпущу задержанного и расскажу. — К чёрту задержанного, выдержит ещё немного, — отмахнулся Степан. — Давай, вываливай! — Стоять. Голос Вадима Николаевича прозвучал негромко, но так, что воздух в кабинете мгновенно стал плотнее. Он медленно оглядел всю троицу. — Он каким боком к вам? Клим и Степан переглянулись. Климу хватило пары минут, чтобы ввести начальство в курс дела. Вадим Николаевич слушал, не перебивая. Только пальцы медленно постукивали по столешнице. — Ильченко! — крикнул он в коридор. Где-то в глубине здания отозвалось торопливое «Есть!». — Оформи на три дня того кренделя, что сидит в предвариловке. Да, на меня напиши. И меньше болтай, больше делай, понаберут по объявлению! В коридоре торопливо зашуршали шаги.