Глава 15. Шкатулка с секретом

Если сложить воедино сведения, добытые Яромиром у участкового, и то, что Степан узнал от соседей, мозаика складывалась удивительно хорошо, но совсем не так, как Яромир предполагал изначально. Убитая, Алла Викторовна Курацкая, тридцати двух лет, уже четыре года снимала двухкомнатную квартиру, где и был обнаружен её труп. Проживала она вместе с сожителем — Георгием Зеленкевичем. Мужчина ранее отбывал наказание за кражу и после освобождения, три с половиной года назад, поселился у Аллы. По словам участкового, Зеленкевич вёл приличный образ жизни: работал слесарем на полставки в местном жилищно-коммунальном хозяйстве, нареканий к нему не было. Соседи тоже отзывались о нём положительно: свойский, помогал по мелочи, посторонних женщин домой не водил. О самой Алле отзывались иначе. Женщина нервная, вспыльчивая, склонная к скандалам. Сначала в квартире жилось спокойно, но в последнее время крики и ссоры стали обычным делом. Впрочем, до прошлой недели никто с заявлениями не обращался. При этом соседи рассказывали, что к Алле периодически приходили и мужчины, и женщины — в отсутствие Георгия. Пьяной её не видели, но нашлись и те, кто утверждал: барыжила чем-то. В последний месяц конфликты участились настолько, что никто особенно не отреагировал на очередные крики и грохот. Зеленкевича сегодня никто из жильцов не видел. Участковый упомянул, что у него больная мать в другом городе, кажется, в Койданово. Георгий регулярно навещал её, и вполне возможно, что в день убийства его вообще не было в Минске. Зато соседи заметили входящего в подъезд незнакомого мужчину. Степан записал описание. — Заявление Курацкая написала четыре дня назад в районный отдел уголовной стражи, — продолжил Клим, почесав затылок и криво усмехнувшись. — Но там передали его участковому по месту жительства: мол, состава преступления нет. Хотя я бы заинтересовался, учитывая статистику краж и прошлое Зеленкевича. — И что там было? — Вадим Николаевич окинул всех цепким взглядом. — Я сделал копию, сейчас зачитаю, — Яромир раскрыл папку. — Вот: «Партнёр стал часто пропадать по вечерам, ведёт себя непривычно, стал грубым и очень скрытным. При этом, не имея стабильной прибыли, регулярно делает дорогие подарки». — М-да… Впервые вижу, чтобы женщина жаловалась в Стражу на дорогие подарки, — Степан закатил глаза и тихо усмехнулся. — Может, боялась, что дарит не только ей? Он помолчал и добавил: — Кстати, соседи видели её в ювелирном, в отделе скупки драгоценных металлов. Сбывала, выходит, подарки. Может, поэтому и скандалили. Только вот вопрос… что именно она сбывала? Подарки — или что-то ещё? — Ах, да. Спросил в районной Страже и по вашей части, — Клим повернулся к Яромиру и Вейни. — По поводу обворованной квартиры на первом этаже в соседнем доме. Там вырисовывается интересная картина, но вам она мало поможет. — Погоди, это серия краж, что соседи разматывают? — Вадим Николаевич кивнул в сторону стены, за которой располагался отдел противодействия кражам. — Не, это вообще из другой оперы. — Она самая. Я же говорю — ваша кража туда не клеится. Шеф прав. — А почему, можно узнать? — Можно. Хотя сейчас и не ко времени. Степа, сгоняй к соседям, если там кто ещё есть. Возьми дело, скажи, я попросил — на пару минут. — На пару минут? — Яромир уже собирался возмутиться, но строгий взгляд начальства быстро остудил его. — Конечно. Вы что, детектив-стажёр, не знали, что дела нельзя выносить куда попало и когда попало из кабинета? Завтра можете запросить официально. Но это однозначно не ваш случай. Вот и оно. У вас десять минут. Папка легла на стол с глухим стуком. Яромир и Вейни одновременно склонились над ней. «По данным следствия, серия квартирных краж началась в мае двадцать третьего года. Тогда в Уголовную стражу обратилась супружеская пара, которая по возвращении домой обнаружила пропажу личных вещей. Визуально порядок в квартире нарушен не был, однако внимание привлекло окно, оставленное на проветривание: оно оказалось распахнуто настежь. После осмотра супруги обнаружили пропажу украшений и денег. После двойного хищения в августе наступила пауза — вплоть до марта двадцать четвёртого года. Затем сообщения вновь начали поступать в Уголовную стражу. Последний случай произошёл неделю назад в доме по улице Каховской. Семья из четырёх человек, уезжая на выходные, также оставила окна на проветривание. Вернувшись, они сразу поняли: в квартире кто-то был. Пропали драгоценности. При обращении в стражу потерпевшие узнали, что соседнюю квартиру обворовали тем же способом. Все случаи объединяли одинаковые детали: квартиры находились на первом этаже; злоумышленник проникал через окно, оставленное на проветривание; исчезали исключительно драгоценности или деньги, реже — мелкие ценные предметы. Почти идентичная картина преступлений убедила следствие, что все хищения — дело рук одного человека». Да, судя по описанию шеф действительно прав. Квартира Юрия Ворщинского находилась на четвертом этаже и все окна были закрыты, а замок сломан. В деле прилагался длинный список похищенного, но Яромир даже не стал его пролистывать. Десять минут таяли, всё равно не запомнить. И вдруг его осенило. — Вейни, ты помнишь, что было в квартире убитой? — быстро спросил он. — Сможешь сверить? У нас пять минут. — Хватит, — коротко ответил Вейни, перехватывая папку. На столе начальника зазвонил телефон, так громко, что Яромир невольно вздрогнул, выныривая из своих мыслей. — Ну вот, лаборатория расчухалась. Клим, давай к ним, может, доктор что толковое скажет по трупу. Степа — дуй в Койданово, к матери нашего подопечного. Скорее всего, там его и найдёте. Ордер на обыск оформи в канцелярии, я позвоню им. — И арестовать? — не удержался Яромир. — А не проще ли сразу объявить в государственный розыск? — В розыск, Ваше сиятельство? — Вадим Николаевич откинулся на спинку стула и посмотрел Яромиру прямо в глаза. — Позвольте поинтересоваться, на каком основании? Его и арестовывать пока не за что. И откуда такие замашки? То Ворщинского зачем-то сюда притащили, то ещё одного хотите. Объясните — на каком основании? Яромир покраснел, встал, но упрямо вскинул подбородок. — По поводу Ворщинского… — Это я уже слышал, — перебил начальник. — Кажется, «интуиция». Здесь тоже она? Или есть факты? Княжич был вынужден признать: фактов нет. Только прошлый срок Зеленкевича, жалоба Аллы и внезапный отъезд в самый неподходящий момент. И ещё — образ убитой, который всё никак не уходил. Она по-прежнему лежала перед глазами: в луже крови, с обрубками вместо кистей. Да, он готов был арестовывать каждого, кто хотя бы косвенно мог быть причастен. Лишь бы не видеть этого снова. Но об этом лучше было молчать. — Что значит «неподходящий»? — холодно уточнил Вадим Николаевич. — Участковый говорил, что он часто навещал мать. Может, она болеет. Вы, к примеру, свою мать каждый день видите? А ему нельзя? За это арестовывать будем? — А откуда он знает, что навещал? — Яромир ухватился за последнюю соломинку, уже понимая, что проигрывает. — Друг его, что ли? — Именно потому, что ваш подопечный уже привлекался, нормальный участковый обязан знать, чем дышат такие персонажи на его территории. Всё. Заканчиваем балаган. Ночь на дворе. Степа, ты уже за рулём сидеть должен. А вы, Радзивилл, отправляйтесь домой. И подумайте, как легко человека запихнуть в камеру — и как сложно потом объяснить, на каком основании. Глядя на вас, я понимаю, что отдел внутренних расследований не зря ест свой хлеб. — За каким рулём? — встрял Степан. — Клим уже укатил, а моя — всё, кранты. — Опять? Выкинь уже этот хлам. — И куплю новую, ага. Денег у меня куры не клюют. Возьму такую же крутую, как у их сиятельства, — и все бабы мои. Яромир невольно улыбнулся. Если бы всё было так просто. — Разрешите поехать со Степаном? — спросил он. — Точнее… мы с Вейни. Вадим Николаевич задумчиво посмотрел на явича, подчеркнуто не глядя на Яромира, и наконец кивнул. Дорога до Койданово заняла минут тридцать. Нужный дом на улице Светлой нашли довольно быстро — несмотря на то, что, словно в насмешку над названием, на всю улицу горел один-единственный подслеповатый фонарь. Яромир бывал в Койданово несколько раз, и тогда город казался ему небольшими бетонными джунглями. Вдоль Минской и дальше по Станьковской тянулись однообразные серые пятиэтажки. В отличие от Минска, где улицы местами сплетаются в трудно читаемую паутину, Койданово напоминало аккуратно расчерченную тетрадь — прямые линии, понятные углы, минимум неожиданностей. Светлая же была застроена в основном частными домами , старыми, приземистыми, с покосившимися заборами. Хотя кое-где в темноте угадывались крыши вполне добротных коттеджей. Дом Зеленкевичей даже в ночной мгле выглядел потрёпанным, неуклюжим, будто осевшим в землю. Окна смотрели на них тёмными глазницами из-за невысокого металлического заборчика. Степа попытался нащупать звонок на откосе калитки. Не найдя, зычно забарабанил кулаком. Улица мгновенно отозвалась какофонией собачьего лая, сначала ближнего, затем дальнего, перекатывающегося эхом. Минут через десять калитка скрипнула и приоткрылась. Перед ними появилась немолодая женщина в халате, поверх которого была накинута мужская куртка. Волосы собраны наспех, взгляд настороженный. — Минская городская уголовная стража. Откройте, пожалуйста. Внутри дом оказался неожиданно аккуратным. Яромир, обучаясь в лицее, а затем в академии, довольно быстро привык к низким потолкам и небольшим комнатам. После родового имения первое время было не по себе, но к этому он приспособился. А вот к домам, где комнаты напоминали клетушки, привыкнуть так и не смог. Но здесь дискомфорта не было. Всё выглядело ухоженным и уютным. На выкрашенном коричневой краской полу лежали цветастые домотканые коврики, на столе скатерть с вышивкой, в тонкой стеклянной вазочке стояли цветы. Подоконники были заставлены горшками, между ними ажурные салфетки. Даже воздух казался выстиранным и сложенным по полочкам. Женщина провела их в комнату, поправляя на ходу ворот халата. — Проходите… поздно уже, — тихо сказала она, будто извиняясь за сам факт ночи. — Георгий здесь? — спросил Степан без лишних вступлений. Женщина замялась всего на секунду. — Нет… не приезжал он сегодня. И вообще… редко бывает. Работает же. — Когда вы его последний раз видели? — мягче спросил Яромир. — Месяца четыре назад… может, три, — она отвела взгляд. — Он нечасто навещает. Сказанное совсем не вязалось с картиной, которую обрисовал участковый. Но и явного ощущения лжи не было — скорее что-то недоговорённое, аккуратно обёрнутое, как и весь этот дом. — Пан Яромир! Вейни уже стоял в дверях соседней комнаты и звал его оттуда. Без лишних пояснений было понятно: это бывшая комната Георгия Зеленкевича. Невысокая широкая тахта, тёмный лакированный шкаф на ножках у стены, письменный стол с тремя выдвижными ящиками. На стенах плакаты с хоккейной командой и рок-музыкантами. На шкафу запылившиеся роликовые коньки, на полке ровные ряды старых учебников. Обычная комната подростка. Только будто законсервированная лет на десять. Яромир невольно подумал, что у него с Казиком могло бы быть нечто похожее — только просторнее и богаче. Если бы они уехали из дома лет в пятнадцать и больше туда не возвращались. Он сразу понял, что привлекло внимание Вейни. Над столом висела большая школьная фотография. Среди смеющихся парней в школьной форме особенно выделялись двое — Георгий и крепкий белобрысый парень в кепке, сдвинутой на затылок. Уже знакомый им участковый. — А, это Витя… — сразу откликнулась женщина, заметив, куда они смотрят, даже не дожидаясь вопроса. — Дружили они крепко в школе. Потом, конечно, уже не так… Ну, когда ваши Гошу забрали, — сами понимаете. Так и разошлись по разным дорогам. Она перевела дух, но тут же продолжила: — Особенно после того, как Гоша с женой развёлся. Сестра она Витькина. Уж такие разные… и что он в ней нашёл, прости, Господи. Прохиндейка. Она его и сгубила. Яромир подумал, что, наверное, здесь им больше делать нечего. — А ваша дочь, Галина, по старому адресу проживает? — Степан, похоже, пришёл к тому же выводу, что и Яромир. — Сестру тоже редко навещает? — Не общается она с нами, давно уже. Совсем презирает. Гошу — что уголовник, а меня — что продолжаю его любить, передачи ему возила… А как же не любить? Сын же. Женщина говорила всё быстрее, словно боялась, что её перебьют. — Вы не думайте, он у меня всегда хороший был. Ласковый. Не то что Галька… умная, не скажу, но вся такая правильная, ровная, как доска выскобленная. А в жизни так нельзя. Недобрая выросла. Она сжала край скатерти. — С мужем живёт, дети у них… а нам даже видеться не даёт. Как увидит меня — на другую сторону улицы переходит. Даром что в спину не плюёт. Голос её дрогнул. — И где ж я так ошиблась… за что мне это? Что я ей плохого сделала? Растила одна, работала с утра до ночи… и вот теперь такое, на старость лет… Она была ещё не старой, но в заплаканных глазах стояла пустота и растерянность, будто всё хорошее уже осталось позади и возвращаться не собиралось. Женщина смахнула слезу, поправила выбившуюся седую прядь и совсем тихо спросила: — Неужто опять натворил что плохого? Яромир хотел было сказать что-то успокаивающее — любое, лишь бы не оставлять этот взгляд без ответа. Но перед глазами вновь всплыло изуродованное тело Аллы Курацкой. Он промолчал. Оставив Степана выяснять формальности и адрес бывшей жены Георгия, княжич вышел на улицу. Ехать было недолго, но этого времени хватило, чтобы в голове перебрать десятки версий. Как так вышло, что дочь так ненавидит мать и брата? И вдруг он поймал себя на простой мысли: мать не сказала о Галине ни одного доброго слова. Даже «умная» и «правильная» звучали у неё как упрёк. Зато Георгий — что бы ни делал — в её глазах оставался почти безупречным. Яромир поморщился. Личный опыт ничего не мог подсказать, в чужих семьях он разбирался еще хуже, чем в протоколах. У них дома всё было иначе: отец одинаково строго относился к сыновьям, зато к дочерям проявлял почти трогательную мягкость. Мать, напротив, держала девочек в строгости, попутно сглаживая отцовскую резкость по отношению к проделкам Казика и упрямству самого Яромира. Здесь же… здесь всё было перекошено. С Георгием носились. Его оправдывали. А дочь, похоже, просто вычеркнули — за то, что не захотела закрывать глаза. Но Яромир всё ещё не был уверен, что этого достаточно, чтобы вырастить такую ненависть. Дом бывшей жены Зеленкевича разительно отличался от материнского. Снаружи он выглядел крепким и даже ухоженным: свежая крыша, высокий каменный забор, плотные шторы на окнах, за которыми пробивался тёплый жёлтый свет. Всё говорило о достатке, о том, что здесь живут вполне успешные люди. И тем сильнее ощущался контраст, когда дверь всё-таки открылась. Ждать пришлось довольно долго. За дверью слышались шаги, приглушённый смех, звон стекла. Наконец щёлкнул замок. На пороге появилась женщина. Она была уже не юной, но очень яркой , из тех, на кого сразу обращают внимание. Даже сейчас, с растрёпанными темными волосами, размазанной тушью и наспех накинутым халатом, её красота не исчезла, лишь стала грубее, резче, будто её не берегли, а тратили без оглядки. Она быстро, почти привычно, окинула их взглядом от туфлей до лиц. Степан не стал затягивать: — Минская городская уголовная стража, — коротко представился он, раскрывая удостоверение. — Нам нужен Георгий Зеленкевич. Женщина скользнула глазами по корочке, едва задержавшись, и почти сразу перевела взгляд на Яромира. Улыбнулась лениво, с лёгкой насмешкой, и чуть облизнула полные губы. — О-о… вот какие нынче стражники пошли… Она чуть наклонила голову, разглядывая его уже без стеснения. — Совсем мальчик… Яромир почувствовал, как предательски теплеют уши, и постарался смотреть куда угодно, только не на неё. Особенно трудно было не замечать полуоткрытую грудь, нарочито не скрытую краем халата. — Нам нужен Зеленкевич, — повторил Степан и, не дожидаясь приглашения, прошёл внутрь. Женщина отступила, пропуская их, и бросила через плечо: — Проходите… раз уж пришли. Внутри было слишком тепло. Воздух стоял густой, пропитанный табачным дымом и алкоголем. Тяжёлые шторы были задернуты, свет давали несколько ламп, мягких, жёлтых, но от этого становилось только душнее. Комната выглядела богато, но неопрятно, словно здесь давно перестали заботиться о порядке, хотя деньги на него были. Диван с дорогой обивкой оказался завален одеждой, на стеклянном столике стояли бутылки, бокалы, пепельница, переполненная окурками. На полу валялись туфли, рядом — мужская куртка. В углу тихо работал телевизор без звука. Всё вместе создавалo ощущение жизни, которая течёт как попало, не встречая ни сопротивления, ни стыда. Из глубины комнаты вышел Георгий. Расстёгнутая рубашка, мутный взгляд, движения чуть запаздывают: он был пьян, хотя ещё держался на ногах. — Вы кто такие?.. — начал он, щурясь. — Стража, — коротко ответил Степан. — Разговор есть. — Ордер покажите, — резко сказал Георгий, делая шаг вперёд. Женщина усмехнулась и, не отрывая взгляда от Яромира, лениво добавила: — Да-да… ордер. Малыш, ты хоть знаешь, что это такое? Яромир окончательно покраснел, но промолчал. Вейни стоял чуть в стороне. На него женщина почти не смотрела и, кажется, старалась не смотреть вовсе, инстинктивно держась дальше, чем от остальных. Степан же, наоборот, чувствовал себя здесь вполне уверенно. — Давай без лишнего, — сказал он спокойно. — Отойди. — Ордер, — упрямо повторил Георгий. Степан вздохнул, вытащил из папки лист, мельком показал его и тут же убрал обратно, не давая толком разглядеть. Только Яромир с Вейни знали, что это ордер на обыск дома матери Георгия. — Достаточно? Георгий поморщился, но всё же отступил. — Вот и хорошо, — бросил Степан и прошёл дальше, окинув взглядом комнату. — Значит, к матери не заезжал… а тут, значит, отмечаем? — А что, нельзя? — Георгий криво усмехнулся. — Я свободный человек. — Свободный, — кивнул Степан. — Пока. Он резко повернулся к Зеленкевичу: — Жену свою убил — и сюда? — Да вы что несёте?! — вспыхнула женщина. — Тихо, — бросил Степан, даже не глядя на неё. Георгий сначала усмехнулся, но улыбка быстро сошла. — Никого я не убивал, — сказал он уже жёстче. — Нужна она мне… Шалава. Всё из дома тащила, продавала. Я от неё сам ушёл. Он кивнул в сторону женщины: — К нормальному человеку вот вернулся. Та фыркнула, но спорить не стала. — А кто её там… — Георгий пожал плечами. — Да хоть кто. Туда ей и дорога. Яромир невольно сжал зубы. — Да ищите вы что хотите! — вдруг сорвался Георгий, повышая голос. — Я никого не убивал! Думаете, если бы убил, сидел бы тут? Да я бы уже давно тю-тю отсюда был! Он развёл руками, почти с вызовом, и в комнате на мгновение стало тихо. Время давно перевалило за полночь, и понятые уже не скрывали недовольства, в который раз напоминая, что завтра на работу, а ночь, похоже, и не думает заканчиваться. Но обыск продолжался, методично и упрямо. Выворачивали ящики, переворачивали корзины, перебирали вещи, которые уже сами не помнили, куда складывали минуту назад, и с каждой новой находкой, точнее с её отсутствием, надежда обнаружить что-то стоящее заметно таяла. Даже у Степана это начинало проявляться. Движения становились резче, в голосе всё чаще проскальзывало раздражение. Яромир в душе совсем поник, хотя изо всех сил старался, чтобы это не отразилось на лице. И только Вейни, казалось, оставался неизменным: он работал всё так же спокойно и точно, не обращая внимания ни на усталые вздохи понятых, ни на всё более наглые, почти торжествующие реплики хозяев. А ведь ордера у них по-прежнему не было. И, как это часто бывает, помощь пришла оттуда, откуда её меньше всего ждали. Звонок раздался внезапно, резкий, заливистый, он буквально разорвал вязкую тишину, повисшую в доме, и уже через пару секунд его сменили тяжёлые удары. В дверь колотили ногами, не церемонясь. — Да кого ж там черти несут посреди ночи? Вы, что ли, подкрепление вызвали? — раздражённо бросила хозяйка и нетвёрдым, размашистым шагом направилась к двери, но её опередил Вейни. Он открыл. На пороге стояла женщина, чем-то неуловимо похожая на Георгия. Та же линия лица, тот же жёсткий взгляд, только трезвый и холодный. Её, казалось, не смутило ничего: ни понятые, жмущиеся у стен, ни стражники, ни сама ситуация. Она просто шагнула внутрь, резко, не сбавляя хода, отпихнула Вейни плечом и направилась прямо к брату. Самодовольная улыбка слетела с лица Георгия мгновенно. — Ах ты ж мразь! Тебе неясно было сказано держаться от нашей семьи за километр? Кто тебе позволил приближаться к моей дочери? Забирай своё дерьмо и забудь дорогу к моему дому! Когда тебя уже упекут в тюрьму навечно, а? К ребёнку пришёл? Она говорила быстро, почти захлёбываясь словами, и, не делая паузы, вытащила из кармана небольшую зеленоватую коробочку и с силой швырнула её прямо в лицо Георгию. Тот даже не успел отреагировать. Яромир сработал на чистом инстинкте. Шаг вперёд, короткое движение рукой, и уже через мгновение шкатулка оказалась у него в ладонях. Он замер, на секунду будто выпав из общего шума, всматриваясь в предмет. — Интересная вещица, пан Яромир, — негромко заметил Вейни, подходя ближе. — Как раз из того списка. — А?.. — Яромир не сразу вернулся к происходящему. — Это не просто вещь… Он поднял взгляд, уже увереннее: — Это явич, отзвуковой. — Вижу, — спокойно кивнул Вейни. — Позволите? — Что там такое, мне кто-нибудь пояснит? — Степан в этот момент уже удерживал Галину, которая явно была готова вцепиться брату в лицо, и говорил сквозь нарастающее раздражение. А Георгий, похоже, оправился от неожиданности и теперь снова развалился в кресле, слегка покачиваясь. — Ты чего приперлась, бешеная?.. — Он хмыкнул, растягивая слова: — Ну, подарил племяшке красивую штуковину… Она не такая стерва, как ты. Чего разоралась? Гляди, сейчас зенки выкатятся… — Да понял я, что краденая, — нетерпеливо бросил Степан, покосившись на шкатулку. — А что за «отзвуковой явич»? Яромир на мгновение замялся, словно подбирая слова, потом осторожно перехватил вещь поудобнее. — Это… не просто украшение или безделушка, — тихо сказал он. — Отзвуковой. Они бывают в разных предметах, в животных или вот так, внутри музыкальной шкатулки. Он замолчал на секунду, будто прислушиваясь к самому предмету. — Ну, то есть они не как люди, они отзываются на приказы мага, но плохо догоняют, что от них надо. Если повезёт, можно услышать… — Услышать что? — скептически хмыкнул Степан. Яромир не ответил. Он уже закрыл глаза. В комнате повисло напряжение, будто воздух сам удерживал дыхание. Яромир почувствовал, как шкатулка в руках вибрирует от того, что она хранит. Отзвуковые явичи не просто притягивают взгляд, они манят, словно обещая показать то, что невозможно увидеть иначе. Для обычного человека это всегда соблазн и ужас одновременно. Именно поэтому Георгий не смог с ней расстаться, а подарил племяшке, видимо надеясь потом вернуть. Та игралась ночью, мать заметила — и теперь всё вскрылось. Но не все реагируют одинаково. Кого-то от них воротит, как, например, Галину. Яромир сжал шкатулку сильнее, словно боясь, что она выскользнет, и напряжение отразилось на лице. В комнате стало тише, даже Георгий замолчал, наблюдая с нарастающим раздражением. Яромир сосредоточился, закрыв глаза. Сначала ничего не происходило, а потом он заговорил. Голос звучал глухо, неровно, с паузами, словно пробивался сквозь чужую память: — …она… тварь… — выдохнул он. — Она вынудила меня… Пауза. — Сдала… понимаешь?.. Сдала… — голос стал резче. — Ещё и грозилась… Яромир судорожно вдохнул: — Мне пришлось… — почти шёпотом. — Пришлось её убить… — Помогай теперь… — продолжил он, отчётливо проступал страх. — Что делать-то?.. В комнате стало глухо. Георгий остолбенел, побледнел, мутный взгляд прояснился. — Это… — сглотнул он. — Что за бред?.. Яромир медленно опустил руки, будто отпуская чужую память, и шагнул назад. Ему это далось тяжело. Вейни тихо подошёл, бережно взял шкатулку, повертел в руках и спокойно произнёс: — Проверим. На этот раз он заговорил сразу, без пауз, и голос изменился. Сначала — грубый, срывающийся, знакомый: — Она тварь… сама вынудила… я не хотел… Потом — второй, спокойнее, с той самой интонацией, что они уже слышали: — Тише ты. Поздно метаться. Думать надо, как это закрыть… Георгий дернулся, будто ударили током: — Замолчи! — рявкнул он. — Хватит! Но Вейни не остановился: — Она ж тебя сдала, — продолжил тем же голосом. — Значит, теперь ты не чист. Понял? — Помогай… — снова первый голос, почти сломанный. — Что делать-то?.. В комнате стало нечем дышать. И тут на пороге бывшая жена Георгия застыла, словно весь её мир рухнул. Глаза расширились, губы дрогнули. — Нет… — выдохнула она едва слышно. — Нет, этого не может быть… Она сделала шаг назад, опираясь на косяк двери. Руки поднялись к голове, пальцы упирались в виски. — Это же… — едва выдавила она. — Витя… Ты, ублюдок, втянул его… Ответа не было. Вейни взял шкатулку и, слегка изменяя голос, словно позволяя предмету говорить самому за себя, воспроизвёл первый отклик, высокий женский, напряжённый, задыхаясь: — Ты лжёшь мне, лжёшь каждый день. Ты не работаешь, ты воруешь! Всё это… всё, что у тебя есть — украдено! А я, как дура, ещё и помогаю. Признайся сейчас, опомнись, Гоша… У нас ребёнок будет, как с этим жить? Тишина повисла мгновенная. Яромир заметил, как шкатулка чуть дрожит, вибрирует от силы эмоций, что хранила в себе. И тут явич перешёл к следующему фрагменту — голос изменился, теперь это был голос Георгия, срывающийся, горький, с нотами травмы и обиды, голос будто пробивался сквозь память: — Ребёнок?.. Ах ты шалава! Мало того, что сдала меня с потрохами…думаешь я не знаю? Так ещё и ублюдка нагуляла! Дальше слушать было невозможно, и Вейни остановился. Пронзительно закричали женщины, страшно, в унисон. — Он и меня бил! Бил, когда я была беременна, я ж из-за него потеряла всё, и больше не могу! — бывшая жена захрипела. — Я поверила, я ж тебя, тварь… Георгий вдруг словно протрезвел и с нажимом выдавил: — Все вы, шалавы, продажные! И ей, и тебе всё носил, а вам всё мало! Бегаете по чужим… Уже начало светать. Первые проблески солнца мягко скользили по влажному стеклу машины, а с улицы тянуло запахом сырой травы и тёплого чернозёма. Они ехали втроём — Яромир, Степан и Вейни. Георгия Зеленкевича стражи из Койданово везли следом, в бронированном автомобиле под конвоем. — Не гони так, разобьёмся же, — угрюмо бросил Степан, покосившись на Яромира, вцепившегося в руль побелевшими пальцами. И тут Яромира прорвало: — Вот ты скажи мне, как он мог? Убить женщину, которая носила его ребёнка… отрубить ей руки… и после этого поехать к другой и просто пить? Сидеть, смеяться, будто ничего не было? Степан хмыкнул, но ответил не сразу: — Ну, беременна или нет — это нам Клим скоро скажет. Могла и приврать. Ты не заводись. А насчёт «спокойно пить»… — он чуть пожал плечами. — Это у вас, у благородных, всё должно быть чинно и красиво. А у нас… по-всякому бывает. Он поудобнее устроился на сиденье и продолжил уже спокойнее: — У меня был один — жену убил и с крыши сиганул. А был парнишка, тихий такой, мама ему лапшу из пакетика грызть запретила. Так он её ножом… больше пятидесяти раз. И потом сел рядом и спокойно доедал. Степан коротко усмехнулся: — Разные люди по земле ходят. Яромир молчал, глядя вперёд. Потом вдруг выдохнул, будто вспоминая что-то далёкое: — У нас тоже всякое бывает. И травили, и кололи… да не просто, а с выдумкой. Только… — Только это всё давно, — перебил Степан. — А тут ты сам увидел. Первый раз всегда так. Он покосился на княжича: — Тебе бы выпить хорошенько. У нас без этого никак. Вон у своего явича спроси, он подтвердит. Машина мягко рванула вперёд. — Да не газуй ты так, — буркнул Степан. — Машина, конечно, зверь… У твоего брата, у Белозерского, тоже хорошая была, но эта — вообще. Яромир резко повернул голову: — В смысле — ты ездил с Яном? Когда? Тоска, давившая его всю дорогу, на секунду отступила. — Да не, — отмахнулся Степан. — Я из Несвижа ночью катился, и моя ласточка там и сдохла. Ян твой меня на обочине подобрал, дотянул до города. Он на секунду замолчал и добавил уже тише: — Прямо почти перед тем, как его убили. Яромир сжал руль сильнее, но теперь уже иначе. Значит, Ян ездил ночью к дяде Чеславу. Зачем? Они же никогда практически не общались вне семейных мероприятий. Мысль зацепилась и не отпускала. Надо будет в ближайшие выходные съездить в Чижовку. К той самой странной сгоревшей хатке в Чижовке. Почему-то Яромиру казалось, что начинать стоит именно оттуда.