Глава 16. Утро сквозь сон

Снова это непонятное ощущение, что Яромир не спит, а как бы провалился в другое измерение, в котором уже был пару недель назад. Будто тот странный сон поставили на паузу и теперь включили снова — только не с того же места, а чуть отмотав назад. Яромир открыл глаза внутри чужого тела и почти сразу понял: да, это он, тот самый маг, в теле которого он уже побывал. Тот же выученный холод в движениях, та же сдержанная злость, только обстановка другая, тяжелее, плотнее, словно сама реальность здесь давила сильнее. И именно это давление он узнал раньше, чем место. Медные пластины в стенах. Глухая, вязкая тишина, в которой магия не просто не работает, а будто глохнет, захлёбывается ещё на попытке подняться. Каменные мешки, вытянутые, сырые, с низким потолком, где человек существует не полноценно, а как бы в сжатом виде, постоянно упираясь в границы — телом, дыханием, мыслью. Соловки. Мысль пришла не сразу словом, сначала ощущением, вспышкой узнавания, и только потом собралась в чёткое понимание. И в тот же момент поверх чужого восприятия, тяжёлого, сжатого, как эта камера, наложилось его собственное. Холодный свет над водой. Белое море, спокойное и бесконечное. Тёмные стены монастыря, поднимающиеся прямо из камня, строгие, почти суровые, но при этом — странно красивые. Ветер, который пробирает до костей даже летом. И тишина... Не такая, как здесь, глухая и давящая, а другая: открытая, звенящая, живая. Ему было двенадцать. Он стоял рядом с отцом и Казиком, щурился от ветра и слушал экскурсовода, который говорил, не меняя интонации, будто читая по памяти: про обитель, про монахов, про ссыльных, про тюрьму. Про то, как в разные времена сюда свозили тех, кто мешал власти: сначала крамольников, потом политических. Про годы правления Януша говорил вскользь, аккуратно, без подробностей, как о чём-то уже отдалённом. Тогда это казалось просто историей. Холодной, уже законченной, уже практически чужой. А сейчас — нет. Сейчас Яромир одновременно помнил, как солнце ложилось на серые стены монастыря, и чувствовал, как эти же стены давят изнутри, сжимают, не оставляя воздуха. Видел море — и знал, что оно где-то рядом, за камнем, холодное, свободное и недосягаемое, и его свобода ощущалась как насмешка. Два восприятия наложились друг на друга, не смешиваясь до конца. Его — и чужое. Мальчишка, который смотрит на северную красоту и думает, что здесь даже холод кажется честным. И маг, который знает, что этот холод умеет убивать медленно и безшумно. Это было странно, неправильно. И слишком ясно. Яромир на мгновение потерялся, не до конца понимая, где заканчиваются его мысли и начинаются чужие. Но тело, в котором он находился, не дало ему выпасть, оно жило по своим правилам, привычным и жёстким. Яромир невольно отметил размеры: эта камера была из «улучшенных», если так вообще можно было сказать. Здесь можно было стоять, пусть и почти касаясь потолка плечами, можно было сесть, привалившись к стене, но шаг сделать уже сложно. Значит, не самый тяжёлый режим. Те, что хуже, он тоже помнил по описаниям: каменные ниши, где нельзя ни встать, ни лечь. Можно только существовать, скрючившись, пока тело само не начинало отказывать. Только в книгах не писали о главном. О том, как это ощущается изнутри. Как воздух здесь ощущается, будто чужой, как звук глохнет, не доходя до уха, как время тянется не часами, а ударами в дверь — редкими, глухими, всегда неожиданными. Как люди рядом постепенно перестают быть людьми и становятся чем-то вроде теней, которые ещё двигаются, но уже не живут. Дверь скрипнула, и Яромир даже не повернул головы сразу — тело знало этот звук слишком хорошо. Вошли двое, и всё повторилось: короткие команды, выдернутые из ряда люди, удары без злости и без смысла, как будто это была не вспышка насилия, а очередная процедура. Он отметил это спокойно, почти машинально, и только потом взгляд снова ушёл в сторону — туда, где сидел тот, кто выбивался из общей картины. Его привели пару часов назад, и, кажется, это было утро. Не человек. Явич. Теперь Яромир уже не просто видел, он узнавал. Не лицо, не черты, а саму суть: это Вейни. Только здесь он был почти уничтожен, доведён до состояния, когда от привязки остаётся лишь оболочка. Люди вокруг держались от него на расстоянии, и Яромир вспомнил, почему. Явичей ломали иначе — не ударами, а отражениями, долгими и выматывающими, вычищая их изнутри. Потом привязывали заново и использовали: подсаживали к заключённым, заставляли слушать, выманивать, толкать на откровения. Магия здесь не работала, но явичи даже в таком состоянии могли вытянуть наружу то, что человек прятал глубже всего, или внушить ему то, чего никогда не было. Боевой маг — тот, чьими глазами он смотрел, — заметил Вейни не сразу, но, заметив, уже не отпустил взгляд. В памяти что-то шевельнулось, не оформляясь в знание, но не давая пройти мимо. Яромир своим мозгом понимал, узнавал, что это Вейни. А мозг мага, в теле которого он находился, тоже что-то расплывчатое вспомнил, узнал. Он подошёл, сел рядом, будто случайно, и замер, прислушиваясь не к звукам, а к тишине. Заключение в отражении, долгое, почти до конца. И что-то еще, непонятное, но очень плохое. В учебниках об этом писали иначе: «частичное разрушение связной структуры», «утрата идентификационных якорей». Красиво, аккуратно и безопасно. Здесь — пустые глаза и сущность, которая уже почти ничто. Маг наклонился чуть ближе, и Яромир почувствовал, как возникает решение. Холодное, точное, не эмоциональное — это был выбор. Он протянул руку и коснулся запястья. Холодно. Слабо. Почти ничего. Но не ноль. Этого оказалось достаточно. Кто-то бросил в его сторону ленивую реплику, кто-то отвернулся, а он продолжал держать чужую руку, словно проверяя границу: здесь ещё есть — или уже нет. — Слышишь? — тихо сказал он. Ответа не было. — Слышишь меня? Тишина. И всё же он не убрал руку, только сжал чуть сильнее, будто пытаясь вернуть не сознание даже, а сам факт присутствия. — Держись. Не смей уходить. Слова прозвучали чуждо в этом месте, где никто никого не удерживал и не спасал. И именно поэтому, возможно, сработали. Яромир вдруг ясно понял, уже только своим разумом, без примеси чужого: в книгах не писали ещё об одном. О том, что иногда всё решается не системой, не стенами и не медью в них, а тем, что кто-то упрямо отказывается считать другого уже мёртвым. Пальцы под его рукой едва заметно дрогнули. Слишком слабо для чуда, но достаточно, чтобы жизнь снова вернулась. Яромир вынырнул резко, как будто его не разбудили, а выдернули. Воздух оказался слишком лёгким. Слишком тёплым. Он вдохнул глубже и на мгновение не поверил, что можно вот так, без усилия, просто дышать. Тело было своим. Ничего не давило. Потолок не нависал. Пространство вокруг вдруг стало избыточным, почти непривычным. Но отпускало не до конца. Где-то на границе восприятия ещё держалась та глухая, вязкая тишина, в которой звук не доходит до уха, а время тянется ударами. Яромир сел, провёл ладонью по лицу, будто проверяя, где заканчивается одно и начинается другое. Секунда. Вторая. Реальность вставала на место слоями. Комната. Свет. Обычные вещи, слишком обычные после камня и меди. Он машинально повёл плечами, словно всё ещё ожидал наткнуться на низкий потолок, и только потом понял, что может двигаться свободно. Это простое движение вдруг показалось почти роскошью. Память не распадалась. Камера. Тишина. Холод чужой кожи под пальцами. Вейни. Имя отозвалось с лёгкой задержкой, как эхо. Яромир нахмурился, но не стал цепляться за всплывшее в памяти имя. Выдохнул, заставляя себя окончательно вернуться: встал, сделал пару шагов по комнате, проверяя, проверяя и убеждаясь, что всё снова на своих местах. И только после этого понял, что проснулся. Точнее, снова включился в свой мир. За окном послышался рёв мощных двигателей, и Яромир сразу узнал звук. Он отдёрнул занавеску, вгляделся в удаляющийся хвост кортежа и понял, что не ошибся. По подоконнику молотил мелкий, частый дождь, но над рекой уже угадывались первые бледные лучи рассвета. Он подтянул к себе часы — семь. Для отца ничего экстраординарного, несмотря на субботу. Где-то на задворках сознания промелькнула мысль, что отец не любит ездить в сопровождении охраны, и длинный кортеж всегда заставлял его недовольно кривить губы. Но сейчас, когда он стал регентом Павлика, и фактически, заменил Чеслава, не оставляя своих обязанностей, он махнул на такие мелочи рукой. Яромир выдохнул и сел на кровать, но тревога не отступала. Он попытался понять, что это, остатки сна или собственные мысли, но граница между ними так и не стала чёткой. Неделя выдалась крайне напряжённой, насыщенной событиями, но всё же удачной, если можно было так сказать. Зеленкевич сначала держался, играл в молчанку, не признавая запись отзвукового явича, озвученную Яромиром, а затем Вейни. Но после обработки специальными средствами записи признали бесспорными уликами, и уже через день Георгий сломался и заговорил. Криминалисты нашли недостающие части тела Аллы Курацкой, и Яромир ездил вместе с Климом и экспертами на место захоронения в болотистый лесок под Койданово. Он сам настоял на этом, и начальство не препятствовало. За эти несколько дней стала понятна вся схема. Зеленкевич высматривал квартиры на первом этаже, открытые на проветривание, отмечал, когда хозяева отсутствуют, и выносил всё ценное. Сначала он отдавал награбленное жене, объясняя, что это плата за подработки. Та верила и исправно сдавала украшения в ювелирные и перекупщикам, которых так удачно «случайно» подогнал школьный друг мужа, участковый Юрий Белькевич. Потом, когда жена начала что-то подозревать, Зеленкевич стал отвозить основную часть бывшей супруге. Та сразу поняла природу привозимого, но, не моргнув глазом, включилась в процесс. Она недавно развелась и, то ли под влиянием брата, то ли из собственных соображений, простила Георгия — или просто пользовалась им, благо тот был слишком рад внезапному потеплению в отношениях. Самым тяжёлым для Яромира оказалось другое. Они все думали, что Аллу убили из-за подозрений и заявления. Оказалось — нет. Лаборатория подтвердила: Алла Курацкая была беременна. Это её и погубило. Зеленкевич тяжело пережил потерю ребёнка в первом браке. Но пережил странно: вместо вины обвинил во всём женщин, убедив себя, что ребёнок был не его. Как он сам и рассказал. Слова о новой беременности разбудили эти воспоминания, и Георгия просто переклинило. Яромир не спал несколько ночей, снова и снова прокручивая эту правду в голове, не в силах её принять. Единственное, что хоть немного приносило облегчение, мысли о том, что мать Зеленкевича наконец немного прозрела, хотя и не приняла правду о сыне, это не происходит так быстро. Но зато между ней и дочерью появился хрупкий мостик. Когда Георгий начал говорить, пришлось вызывать родственников для уточнений и показаний. Мать привели почти сразу, растерянную, осунувшуюся, всё ещё цепляющуюся за какую-то свою, упрямую версию происходящего. Она слушала отрывки показаний, путалась в словах, качала головой и тихо, почти шёпотом повторяла одно и то же: не мог, не такой он, вы ошиблись. Даже когда ей прямо сказали про убийство, она не заплакала, только будто осела внутрь себя, сжав губы, словно отказываясь впускать услышанное. Сестра появилась позже, та самая, с холодным взглядом и резкими движениями. Вошла так же уверенно, как тогда ночью, но, увидев мать, на мгновение замерла. Их не сажали рядом, просто не успели развести. Сначала они молчали. Слишком долго не виделись, слишком много накопилось и слишком неподходящее было место, чтобы это разбирать. Потом мать осторожно позвала по имени, почти не веря, что имеет право. Та ответила не сразу, коротко, сухо. Слова шли тяжело, ломались, но всё равно находили дорогу. Они не обсуждали Георгия, словно обошли эту тему по негласному соглашению. Говорили о другом, сбивчиво, обрывками: о детях, о доме, о том, что было раньше и почему всё разошлось. Несколько раз почти сорвались обратно в старую вражду, но каждый раз останавливались, будто устали ненавидеть. Когда их увели по разным кабинетам, напряжение между ними уже спало. Не исчезло, оно просто стало другим. Яромир не слышал, что именно они сказали друг другу напоследок. Только видел, как женщина, выходя, на мгновение коснулась руки матери, неловко, будто пробуя это движение заново, — и та не отдёрнула. И ещё одно, как ни странно, порадовало. Яромир оказался прав: дело о краже фотоаппарата и плёнок и дело Зеленкевича действительно были связаны. Хотя и совсем не так, как он предполагал. После обыска у Белькевича Вадим Николаевич с заметным удовлетворением водрузил на стол перед Яромиром дорогой фотоаппарат, в котором тот без труда опознал якобы пропавшее имущество Юрия Ворщинского. Почти сразу стало ясно: никакой кражи как таковой не было. Ворщинский сам отдал камеру участковому на хранение за небольшую плату, выбрав его как единственного, по его мнению, надёжного человека, к которому точно не сунутся дядины бандюганы. — Так а зачем вы вообще заварили всю эту кашу? — княжич всё ещё не понимал. — Плёнку посмотрите. Сами поймёте. На Ворщинского было тяжело смотреть: он будто сжался, ожидая приговора заранее. Выяснилось, что саму плёнку со свадьбы он спрятал не где-нибудь, а у старшей дочери Бойко, собственно невесты. Та сначала категорически отказалась, но Юрий показал ей несколько кадров — и этого оказалось достаточно. Жанна побледнела, а когда он ещё и подробно объяснил, что с ней может сделать Виктория, если всё это всплывёт, сопротивляться перестала. Более того, именно она вместе с новоиспечённым мужем помогла ему продумать побег за границу. Юрий ловко сыграл на их амбициях: восхищался их учёбой, говорил, что хочет последовать их примеру. Самими фотографиями Яромиру заниматься не позволили. Но посмотреть позволили. — И что вы в них такого страшного нашли? Обычная свадьба… — Обычная? Вы посмотрите, кто на них и в каком виде. Они же меня за это убьют, четвертуют. Сначала Яромир и правда не понял. Фотографии как фотографии: люди пьяные, позы местами нелепые, но в этом была жизнь. Более того, Ворщинский оказался действительно хорош — снимки получились живыми, цепкими, настоящими. И только потом, по лицам коллег, по внезапно повисшей тишине, до него дошло. На этих фотографиях были не просто гости. Там, помимо приятелей Бойко и его партнеров по бизнесу оказались представители старой, влиятельной знати — в том числе и Сапеги. И дело было не только в том, кто именно попал в кадр. Дело было в том, какими они там получились. До этого их все присутствующие, кроме Яромира, видели только на официальных портретах, безупречных, выверенных до мелочей. Любое изображение, уходившее в свет, проходило через специальные службы при знатных домах. А здесь никакой выверки не было. Никто не предупредил Ворщинского, что можно снимать, а что нельзя: нанимал его Бойко, а гости были уверены, что фотограф сам понимает правила игры. Но Юрий просто снимал. Ловил моменты, жадно, увлечённо, не особенно задумываясь, кто перед ним. И только когда проявил плёнку, понял, что именно снял. И испугался. По-настоящему. Настолько, что вместо простого разговора с дядей выбрал самый неудачный из возможных путей. — Между прочим, у нас дома тоже есть такие фотографии, — заметил Яромир, пожав плечами. — Просто они не для посторонних. Вам стоило посоветоваться. Вполне возможно, вам бы ещё и доплатили за некоторые кадры, настолько они хороши. При условии, конечно, что после этого вы уничтожите плёнку и все копии. Он чуть усмехнулся, но без насмешки: — Снимаете вы действительно отлично. Это я вам как человек, который тоже немного разбирается, говорю. Разговоры Бойко с начальством проходили без участия Яромира. По обрывкам фраз коллег было ясно, что стороны в итоге договорились и история для Ворщинского, похоже, закончится без серьёзных последствий. А уж как они в этом чудном семействе будут разбираться между собой — Яромира это больше не касалось. Княжич поймал себя на том, что прокручивает всю прошедшую неделю заново, словно перебирал кадры, пытась понять, что тревога не из-за странного сна. Мысли цеплялись одна за другую, возвращались, уточнялись, будто требовали окончательного ответа. Только когда он умылся, привёл себя в порядок и остановился у зеркала, глядя на собственное отражение, до него дошло: дело было не в работе. Он вдруг ясно вспомнил слова Степана о Янке и его поездке в Несвиж. Яромир нахмурился: вот оно, кажется, нащупал. Сегодня у него были занятия с Костей — последние, дальше тянуть уже было нельзя. А завтра он собирался навестить Янину. И сказать ей было нечего. Это ощущение, неприятное, вязкое, снова накрыло его. Он слишком долго откладывал, слишком мало сделал. И теперь любое объяснение звучало бы как оправдание, хотя он знал, что она ничего от него не требовала, даже не просила. И от этого становилось ещё хуже. Тёплое чувство от предстоящей встречи мешалось с чувством вины. Яромир резко отвернулся от зеркала. Нужно было двигаться. Он подошёл к окну: дождь почти закончился, только редкие капли ещё сбегали по стеклу. Воздух выглядел свежим, будто мир за ночь промыли до хруста. Решение пришло сразу. Самое время пробежаться перед завтраком. И не куда-нибудь, а к общежитию Вейни — давно хотел посмотреть, как тот устроился. Заодно вытащит его с собой, а после занятий можно будет съездить в Чижовку, глянуть хатку. Уже на выходе Яромир бросил слуге распоряжение съездить за Костей с братом и привезти их пораньше, к завтраку. У дверей он едва не столкнулся с матерью. Та выглядела собранной, как всегда, но что-то в лице было не так: слишком внимательно вглядывалась, слишком быстро заговорила. — Ты рано сегодня. — Не спалось, — пожал плечами Яромир. — А ты? Она на секунду замялась, словно решая, стоит ли говорить, но всё же тихо выдохнула: — Неспокойно как-то. Он вопросительно поднял брови. — Вроде всё хорошо, — продолжила она, чуть нахмурившись. — У отца коалиция складывается, София занята предстоящей свадьбой, Марыся там чуть ли не живёт… А всё равно — как перед грозой. Она отвела взгляд. — Казик не приедет на эти выходные, все там же, на южной границе. Там тоже тихо, стычки прекратились. Яромир улыбнулся и обнял маму. — Значит, просто усталость. Слишком много всего сразу. Он сказал это уверенно и улыбаясь. И только сам себе отметил, что тревога от этих слов никуда не делась. Мать кивнула, будто соглашаясь, но взгляд у неё остался прежним. — Я попросил ребят привезти пораньше, к завтраку, ты не против? Последние занятия, скоро лицей, жаль расставаться, правда? Взгляд матери заметно потеплел. Он и сам не заметил, как за такое короткое время все в семье привязались к мальчишкам Вареничам. Снаружи воздух оказался холоднее, чем казалось из окна. Дождь почти стих, с крыш ещё капали редкие струйки воды, дрожащие в слабом утреннем свете. Яромир побежал вдоль Слепянки. Река, обычно тихая и ровная, после дождя бежала с силой, чуть не перекрикивая собственное течение. Потемневшая вода рябила и разбивалась о камни, смытые ветки метались в потоках, словно пытаясь уцепиться за что-то живое. Сквозь мутноватый поток местами угадывалось дно — темные полосы ила, обросшие водорослями камни, случайные листья, закрученные в завихрения. Деревья вдоль берега стояли почти голые, словно вытертые дождём и ветром. Ещё неделю назад город был нарядным, листья держались на ветках, играли цветом. Теперь же осень сошла за одну ночь, оставив только редкие упрямые клочки жёлтого, цеплявшиеся за ветви. Под ногами лежали мокрые, слипшиеся в темные пласты листья, прилипшие к земле и уже терявшие цвет. Ни птиц, ни громких голосов, только река, редкий шорох ветра и топот чужих кроссовок на тропинке. Тревога, которая сидела в груди с самого утра, начала уходить: дыхание выровнялось, тело втянулось в ритм бега, и с каждым шагом тяжесть как будто смещалась в сторону. Она не исчезла полностью, но больше не давила, не рвала изнутри. Ветер налетел внезапно, сметая последние листья с веток. Голые сучья заскрипели, и дождь снова обрушился, плотный, холодный, осенний, обжигающий лицо и смывающий остатки сна и тревоги. Яромир замедлил шаг, поднял голову и вспомнил слова матери. Тихо, слишком тихо, как перед бурей. Он коротко выдохнул, усмехнулся себе — и побежал дальше, уже быстрее, сливаясь с ритмом реки, ветра и дождя, позволяя утру пройти сквозь себя и оставив тревогу позади.