Глава 20. Свет и его тень

Яромир сидел на лавочке возле библиотеки, задрав голову вверх. Просто удивительно, как в Минске осенью может за сутки измениться погода. Ещё вчера был ливень, грязь, ледяной ветер. Сегодня на сером, почти безоблачном небе красовалось чуть бледноватое, но вполне ещё живое солнце. Это, конечно, не яркая голубизна весеннего разлива, но тоже вполне приемлемо, особенно после вчерашнего. Суббота закончилась несколько странно, хотя, в свете последних дней, вообще стоило бы несколько сместить рамки: что считать странностью, а что уже нет. С одной стороны, они вообще не нашли ничего полезного относительно Яна. С другой — проявился этот светящийся ход, в который ещё даже Вейни не придумал, как попасть. Ну и не менее интересные, хотя и очень неожиданные данные по Бойко и компании. Вот уж, воистину, никогда не знаешь, где что вылезет и где даже очень опытные люди могут проколоться. Яромир решил пока никому ничего не говорить о том, что им удалось узнать. Ни отцу, ни Казику — никому. Слишком многое в этой истории не сходилось, слишком много было недосказанного и искажённого, чтобы вот так сразу выносить это на чужой разбор. Сначала нужно было самому хотя бы немного понять, с чем он вообще имеет дело. Особенно со странным входом неизвестно куда, который они вместе с Вейни внезапно то ли помнят, то ли не совсем. Самое сложное было решить, что делать с паном Крушевским. С одной стороны, опасно что-то от него утаивать. Не только из личной безопасности, а потому что это самая что ни на есть государственная безопасность. И участие Бойко в поездке в хатку вообще плохо пахнет. И кто там ещё был? Отец не стал бы им всем лгать. Не договорить мог. Но то, что Яромир узнал, вообще никак не коррелирует с официальной версией. А с другой стороны, пан Крушевский однозначно отстранит Яромира, начнёт копать, вытаскивать всё подряд, и рано или поздно разговор упрётся в Вейни. И придётся рассказывать то, что вообще сложно сформулировать, и, не дай бог, его опять начнут исследовать, как в детстве. И уж точно заберут Вейни. Яромир невольно усмехнулся про себя. Забавно вышло. С самого начала он был уверен, что именно с этим ершистым, непривычным явичем будет тяжелее всего. Что каждое слово придётся вытаскивать, что договориться будет почти невозможно. И заставить делать что нужно, тоже будет сложно. А оказалось — наоборот. Он сейчас единственный, с кем вообще можно что-то обсудить без лишнего шума и пустых слов. И от этой мысли особенно остро кольнуло другое: как же не хватает Яна. Он оттолкнул это чувство, не давая ему разрастись, и вернулся к более простым и понятным вещам. Тем хозяевам, у которых они были накануне, он посоветовал не тянуть и как можно скорее отправить Назара к своякам — в мастерскую, учиться делу. Сказал прямо, и те сразу согласились. Он даже пообещал помочь деньгами, если потребуется. Слишком уж много всего совпало в одном месте и в одно время. И пока это ещё можно было раздвинуть, разнести по разным углам, не дать сойтись снова — лучше так и сделать. Потому что если эти странности выйдут из-под контроля… дальше всё станет куда сложнее. Яромир сидел, глядя в светлеющее небо, и мысли его всё ещё цеплялись за недавний разговор, за странные провалы в памяти мальчишки, за слишком аккуратную работу, которая чувствовалась даже там, где её уже пытались скрыть. Он перебирал это почти машинально, как перебирают чётки, не надеясь сразу найти ответ, но боясь упустить важную деталь. Всё это тянуло за собой новые вопросы, и ни один из них не казался простым или безопасным. Дверь библиотеки распахнулась резко, и на крыльцо почти выбежала Янина. Она сразу заметила его, остановилась, чуть переводя дыхание, и поспешно заговорила, извиняясь за задержку из-за детей, которые не могли найти нужную книгу. В её голосе звучала искренняя виноватость, но в ней же пряталась и какая-то светлая живость, которая не давала этим извинениям стать тяжёлыми или неловкими. Яромир поднялся и на мгновение просто застыл, будто заново увидел то, что, казалось, знал всю жизнь. Перед ним стояла всё та же Янина, и в то же время — совсем другая, взрослая, собранная, тихо изменившаяся за то время, что они не виделись по-настоящему. Тёмная коса лежала на плече аккуратно, почти строго, а пальто, чуть старомодное, с явным отпечатком пансионата, неожиданно шло ей, подчёркивая её хрупкость и внутреннюю собранность. Он отметил, как изменился её взгляд: в карих глазах ещё оставалась тень утраты, слишком свежей, чтобы исчезнуть, но уже не такой острой, чтобы закрываться от мира. Её улыбка была осторожной, с лёгкой виноватостью, но в ней всё равно жила та самая мягкая лукавость, которую он помнил с детства. И от этого сочетания в груди что-то странно сжалось, будто он одновременно видел и ту девочку, которая росла рядом с ним, и женщину, которой она стала. — Ты долго ждал? — спросила она, чуть склонив голову, и коса мягко скользнула по плечу. — Нет, — ответил он чуть быстрее, чем следовало. — Я сам только пришёл. Он кивнул в сторону улицы и предложил: — Пойдём к машине? Я тут рядом оставил, возле ЦУМа. Янина на секунду задумалась, потом улыбнулась — уже свободнее, словно сама идея куда-то ехать показалась ей слишком лишней для такого дня. — А давай пешком? Погода же хорошая… Она шагнула с крыльца, не дожидаясь ответа, и только потом обернулась через плечо: — Кстати… а мы вообще куда? Яромир пошёл рядом, подстраиваясь под её шаг, и поймал себя на том, что в этом движении есть что-то неожиданно спокойное, почти обманчивое. Ещё совсем недавно мир казался ему сложной задачей, где каждое решение только добавляет новых неизвестных, а теперь вдруг превратился в дорогу, по которой можно просто идти, не оглядываясь на каждый шаг, и это ощущение оказалось не столько облегчением, сколько странной, непривычной неопределённостью. Решение пришло само, почти без участия разума, как будто он просто позволил ему всплыть. — Пойдём на Немигу, в Верхний город. Там по воскресеньям концерты бывают… и ремесленники всякое интересное продают. Он вовремя остановился, не добавив того, что почти сорвалось с языка — что они часто гуляли там с Яном вдвоём, без неё, что это место помнит их разговоры и шаги, которым теперь уже не с кем звучать рядом. Слова так и остались внутри, тяжёлые и неуместные, и он просто пошёл дальше, не сбивая шага, будто этим можно было удержать тонкую грань между тем, что было, и тем, что ещё только начиналось. Они прошли по аллее уже почти оголённых ветром деревьев, где редкие листья цеплялись за ветки, будто не решались окончательно отпустить своё место, и вышли к ЦУМу, возле которого, как всегда в выходной, толпился народ. Витрины манили скидками, люди переговаривались, смеялись, кто-то спешил, кто-то, наоборот, бродил без цели, и этот живой поток постепенно подхватил их, заставив двигаться вместе с ним. Они нырнули в переход, где на мгновение стало теснее и шумнее, а затем выбрались с другой стороны, к Комаровке, где воздух снова стал свободнее. Янина шла чуть впереди, потом вдруг обернулась, словно вспомнила что-то важное: — Слушай… а давай в «Лидо», что на Комаровке, заскочим? Есть хочется, умираю просто. Ты как? Яромир на секунду замедлил шаг. Он это место знал: видел вывески, когда проезжал по Захарьевской, слышал разговоры, даже про мельницу у Комаровского рынка не раз упоминали, но сам никогда туда не заходил. Не потому что нельзя, просто как-то не принято было, не его круг, не те привычки, в которых он вырос. Такие места существовали где-то рядом с его миром, но не внутри него, и раньше это казалось чем-то естественным, почти само собой разумеющимся. — Пойдём, — сказал он после короткой паузы. В конце концов, он вообще не помнит, когда последний раз ходил в кафе или ресторан. Они свернули направо, и уже через несколько минут впереди показалось здание с той самой узнаваемой мельницей, которую он видел раньше лишь издалека. Она торчала над фасадом почти игрушечно и странно живо на фоне городской суеты, как будто кто-то специально оставил здесь кусок другой, более простой жизни. Поток людей здесь был плотнее, шумнее, и всё это вместе тянуло внутрь, к входу, где пахло чем-то тёплым, жареным и по-домашнему привычным. Яромир подумал, что, пожалуй, только рядом с Яниной такие места вдруг перестали быть чем-то чужим. Они перестали требовать объяснений и статуса, перестали делиться на «можно» и «не принято», и просто становились частью дороги, по которой они сейчас шли. Как будто так и должно было быть всегда, хотя он сам ещё не решил, верить ли этому ощущению. — Что-то не так? — вдруг спросил он, заметив, что Янина на мгновение задержала взгляд на нём дольше обычного, пока он смотрел на мельницу и на детей, бегающих неподалёку. Она улыбнулась, и на щеках сразу появились те самые ямочки — мягкий, почти домашний знак Белозерских, который он помнил ещё с детства. — Нет, — ответила она спокойно. — Просто странно видеть тебя таким… здесь. Она чуть опустила взгляд, будто подбирая слова, и добавила уже мягче: — Ты же всегда в форме. То лицеист, то при Академии, то сейчас в Страже. А тут просто брюки, рубашка, куртка. Тебе, между прочим, идёт. И вдруг не выдержала, коротко, почти легко рассмеялась, как будто сама мысль о чём-то серьёзном на этом фоне показалась ей лишней. — Ещё бы Казика в нормальной одежде увидеть… вот это было бы зрелище. — Погоди, — Яромир даже растерялся на секунду. — Дома мы же всегда так ходим. Ты это тысячу раз видела. — Вот именно, — она кивнула, всё ещё улыбаясь. — Только дома. А это… уже совсем другое. Она шагнула ближе ко входу и уже на ходу, не оборачиваясь, бросила: — Ладно, пошли уже, а то у меня сейчас будет честный голодный обморок. «Лидо» напомнило ему столовую в Академии, с той лишь разницей, что здесь надо было платить. И даже странно, почему он раньше сюда не ходил. Вроде бы всё устроено просто и понятно, без лишних сложностей, к которым он привык. Да, много народа, шум, движение, но зато никто не глазеет, не узнаёт и не просит о совместном фото, и в этом была почти неожиданная свобода. Он на мгновение задержал взгляд на людях у раздачи, на подносах, на очередях, и отметил про себя, что в этой простоте есть что-то обезоруживающее. Здесь не нужно было держать лицо, не нужно было соответствовать, и это ощущение, пусть и непривычное, оказалось странно лёгким.. В этом было даже что-то почти забытое — как будто мир на время переставал требовать от него быть кем-то определённым. Как и весь путь по Захарьевской к Немиге. Они говорили о книгах, которые оба любили, о работе Янины в библиотеке и о случайных людях, которых она встречала за день. Яромир даже немного рассказал о своей службе, аккуратно обходя острые и тяжёлые детали, словно выбирал слова так же осторожно, как шаги на тонком льду. Разговор тек спокойно, без напряжения, и в этом спокойствии было что-то почти опасное, слишком уж легко оно складывалось. — Казик говорил, над тобой там подшучивают, даже издеваются, — сказала Янина, чуть прищурившись, будто проверяя, как он отреагирует. — А ты так спокойно про своих сослуживцев рассказываешь. Молодец, Яромир. Они шли рядом с Площадью Победы, где холодный камень Обелиска Вечной Славы поднимался в серое небо, напоминая о большой и давней войне. В какой-то момент в голове у Яромира мелькнуло что-то из сна, смутное и неуместное, словно на секунду приоткрылось окно в другое время, но он почти сразу отогнал это ощущение — не сейчас, не здесь. Люди проходили мимо, кто-то спешил, кто-то задерживал взгляд, и всё это сливалось в привычное движение города, в котором ничто не обязано было объяснять себя. — Как же жаль, что Яна уже нет. Так бы вы там вместе работали, он был бы счастлив и тебе было бы легче, — сказала Янина тише, и в её голосе всё ещё жила боль, но уже другая, принятая, та, с которой учатся ходить дальше. Яромир на мгновение сбился, будто зацепился за невидимую грань между прошлым и настоящим, и внутри неприятно кольнуло, не столько от слов, сколько от самого факта, что они всё ещё могут звучать так живо. И тут же, почти фоном, всплыл Казик, как обычно не к месту и слишком вовремя. «Ну спасибо, братец, удружил. Когда только успел, торчит же безвылазно на границе…» — в сердцах подумал он, и в этой мысли было больше усталости, чем злости, будто он просто отмечал очередную неровность мира, который никак не желал складываться в понятную картину. Но вслух он этого не сказал. Лишь выдохнул и, немного тише, чем обычно, ответил: — Знаешь, они хорошие люди. Просто из другого круга. Им со мной тоже непросто, как и мне с ними. Но работа… она, наверное, сближает. Там некогда думать о различиях, там приходится искать общее, даже если его сначала совсем не видно. Когда они дошли до Верхнего города, осенние сумерки уже постепенно опускались на Минск, смягчая линии улиц и гаснущие отблески дня. Камень мостовых становился темнее, фонари загорались не сразу, а будто нехотя, и в этом переходе света было что-то почти театральное, как в сцене, где актёры ещё не до конца вышли на подмостки. Город менял голос. Из дневного, делового — в вечерний, более мягкий, наполненный шагами и случайными разговорами. Воскресенье только подчёркивало это: в нём не было рабочей резкости, только тягучее движение людей, которые никуда особенно не спешат и позволяют городу звучать дольше, чем обычно. Верхний город жил своей привычной, чуть праздничной жизнью. У ратуши уже собирались люди, где-то звучала музыка, и в воздухе держался тонкий слой разговоров, смеха и инструментальных репетиций. По выходным здесь разворачивались обзорные экскурсии по старым подвалам и улицам, где гиды рассказывали об истории города так, будто она всё ещё продолжалась за ближайшим углом. Рядом, у площадей, работала библиотека под открытым небом, где дети листали книги прямо стоя, а взрослые задерживались у стендов, словно случайно возвращаясь в давно забытые страницы. Чуть дальше, вдоль улиц и переулков, тянулись ряды ремесленников. Керамика с тёплыми, неровными краями, медные и железные украшения, простая ковка, тканые пояса и мелкие сувениры — всё это смешивалось в плотный, живой поток ручной работы. Здесь можно было остановиться у любого прилавка и на несколько минут выпасть из времени, просто рассматривая вещи, сделанные чужими руками и чужим терпением. Янина шла рядом, чуть медленнее, чем обычно. Она рассматривала витрины ремесленников, задерживалась взглядом на мелочах, но не просила ничего, словно ей было достаточно просто идти рядом. А потом остановилась у одного из прилавков с украшениями, где на тёмной ткани лежали серьги, простые и одновременно очень живые, с маленьким камнем, который ловил свет фонаря. — Посмотри, — сказала она негромко, почти рассеянно. — Красивые. Яромир не сразу ответил. По этим рядам они часами почти каждые свободные выходные, что было редкостью, но все же было, ходили с Яном. Он вспомнил о коробке с поделками и мелочами отсюда из комнаты Яна, которую он так и не решился разобрать. Он купил серьги, не торгуясь и не раздумывая слишком долго, будто это было естественным продолжением шага. Продавец быстро завернул их в простую бумагу, и в этом жесте не было ничего особенного, но Яромиру почему-то показалось, что он делает что-то одновременно и правильное, и запоздавшее. Янина посмотрела на свёрток, потом на него, и неожиданно будто прочла его мысли: — Спасибо тебе большое. А то, что Янкино там в коробке – забирай. Они твои по праву. Я книги забрала. Это… ваше с Янкой. Она чуть улыбнулась, но в этой улыбке не было лёгкости, скорее принятие, спокойное и взрослое, как у человека, который уже научился не спорить с тем, что прошлое не возвращается целиком. И они пошли дальше, сквозь шум Верхнего города, где музыка, голоса и свет постепенно складывались в один тёплый, немного зыбкий вечер. А затем Яромир сам не заметил, как они оказались в самом центре круга горожан, упоённо танцующих под какую-то старую народную польку. Всё произошло слишком быстро, почти без перехода: только что он стоял рядом, а уже шагнул вслед за Яниной, не успев даже осознать, что делает. В голове изредка вспыхивали запоздалые мысли: что он не умеет, что зря согласился, что это вообще не его мир, — но они звучали всё тише, словно растворялись в музыке и общем движении. — Я люблю тебя! — слова вырвались сами, резко, отчаянно. Он прокричал их несколько раз, не отпуская её рук, перекрикивая музыку, чужие голоса, смех и ритм танца. В этом было что-то почти детское и одновременно безрассудно честное, как прыжок в воду без мысли о глубине. И он даже не был уверен, что Янина их услышала. — Я тебя тоже! — её голос звенел над всем, что было рядом, легко пробиваясь сквозь шум, но Яромир уловил в нём не только тепло, а ещё и тонкую, почти неуловимую тень, будто радость стояла рядом с чем-то, о чём говорить не хотелось. И это ощущение, ещё не оформленное в мысль, уже зацепилось внутри, но он не успел его удержать. Уже было совсем темно, когда они сидели в обнимку на лавочке рядом с собором. Камень под ними хранил дневное тепло, но вечер уже остыл, и Яромир держал её руки в своих, стараясь согреть не столько их, сколько сам момент, будто от этого зависело, сохранится ли он вообще. Он почти не шевелился, боясь спугнуть хрупкое чувство, которое казалось слишком настоящим, чтобы ему доверять. Первой отстранилась Янина. Её голос стал тише, и в этой тишине было что-то тяжёлое, как будто решение, над которым трудились пол жизни. — Прости меня, Яромир, но это последняя наша такая встреча. Он замер на секунду, будто не сразу понял смысл, а потом в нём вспыхнуло резкое, почти болезненное несогласие, от которого перехватило дыхание. — О чем ты, Яночка? Первая, ты хотела сказать? Я завтра же пойду к родителям... Она взяла его лицо в ладони, неожиданно уверенно, горячо, слишком живо для этого разговора, и поцеловала его, коротко, так, будто ставила точку там, где он ещё пытался поставить запятую. Потом отстранилась. — Подожди, выслушай, не перебивай. Твои родители уже поговорили со мной. Вчера. Мы не можем с тобой быть вместе. Скоро осенний бал, и тебя представят младшей принцессе Шведского Королевства, Анне-Ульрике. А к рождественскому балу будет помолвка. Сейчас сложная обстановка, так сказал твой отец. Нам нужны железные союзники. Слова ударили его не сразу, сначала как шум, как бессмысленный набор фактов, а потом медленно начали складываться в холодную, чёткую конструкцию, в которой не было места случайности,. Он смотрел на неё так, будто пытался найти ошибку в её голосе, в лице, в дыхании, но не находил. — Что? Почему с тобой, а не со мной? Я вообще ничего не говорил никому про тебя, что за... Она не дала ему разогнаться дальше. В этом жесте не было злости, только усталость и какая-то заранее прожитая правда. — Яромир... Тебе не надо ничего говорить. Ты супер как политик, как маг и наверное в своей новой работе тоже. Но в обычной жизни... ты открытая книга, твоей маме вообще ничего говорить не надо. Даже Казику не надо. Он резко вдохнул, будто хотел спорить, сломать это, вернуть назад, в прежнее состояние, где всё было возможно. — Я не согласен, я сегодня же поменяю это решение. — Не поменяешь, и ты прекрасно это знаешь. Родиться Радзивиллом означает не только привилегии, и не мне это тебе говорить. Никто не женится по любви, никто не обладает такой привилегией. Государство превыше всего. И я пообещала родителям, что не стану... препятствием. Не злись, стой. Я им обязана всем, то, что они сделали для Яна и делают для меня, я не смогу это преступить. Я пообещала. Мы никогда не будем вместе. Внутри у Яромира всё словно медленно сжалось в одну точку. Слишком хорошо, волшебно было мгновение назад и от этого контраст становился почти физически болезненным, как падение с огромной высоты, которую ты только что сам выбрал. Она посмотрела на него так, будто хотела запомнить не момент, а его целиком, со всеми словами и паузами между ними. — А зачем, зачем тогда сегодня? – он выпалил эти слова и застыл, все еще не веря и не понимая. — Просто. Просто... Я люблю тебя и всегда буду любить. И мы с тобой заслуживаем счастья, пусть даже на день. Он качнул головой, вцепляясь в остаток надежды, как в последнюю опору. — Подожди, подожди, родная. Я люблю тебя, и ещё ничего не решено. Я же могу ей просто не понравиться, до отвращения. И она мне. И потом есть ещё Казик. Он старший, вот пусть и женится. Я всё-таки сейчас же поговорю с родителями. Янина чуть грустно улыбнулась, без насмешки, без борьбы, просто с тихой усталой ясностью человека, который уже прошёл этот разговор внутри себя до конца. — Она тоже дочь своих родителей. Ты думаешь, София пылает чувствами к этому недорослю от Сапег? У вас другого выбора почти нет. Любовь… не для вас. И не для меня. А Казимир… он умный, достойный, но нам нужны союзники, а не новые враги. Их и так хватает.