Глава 2I. Черно-белые качели

Когда люди рассуждают о чёрно-белых полосах в жизни, практически всегда им кажется, что прямо сейчас заканчивается чёрная, уже куда чернее, и вот-вот наступит белая. А в реальности очень часто оказывается, что именно она как раз и была белой. Яромир поговорил с отцом в тот же вечер воскресенья, уже почти ночью. К его счастью, отец приехал на пару часов позже, чем он, и у княжича было время если не успокоиться, то хотя бы прийти в себя. Отец с этого и начал: — Если ты в состоянии выслушать разумные доводы, продолжим. Если нет — извини, сын, но я достаточно сегодня наслушался экспрессивных возмущений. Лицезрел стакан с водой, летящий в голову одного урядника — или, как там по-новому, депутата Рады — в подарок от другого, и прочие прелести. Дома, если ты не против, давай оставим островок спокойствия. Яромир уже был в состоянии. Да он и в принципе не отличался вспыльчивостью и раздражительностью, даже в тех случаях, когда казалось, что земля уходит из-под ног. Оказалось, что переговоры о предстоящем знакомстве отпрысков с обеих сторон шли уже несколько недель, на уровне министров. И изначально (спасибо, папа) речь шла о Казимире, несмотря на довольно своеобразную репутацию. Но здесь активно вмешались представители Шведской правящей Короны и настоятельно попросили именно Яромира в качестве претендента на руку младшей принцессы. Наша разведка (спасибо Государственной страже и лично пану Крушевскому) выяснила, что принцесса Анна-Ульрика не отличается чрезмерной добродетелью, своенравна, но чрезвычайно умна и красива. И её монаршие предки надеются, что именно во всех отношениях замечательный и прилежный Яромир окажет на неё положительное влияние. — Я надеюсь, ты достаточно взрослый, чтобы не пояснять тебе прописные истины о правах и обязанностях. И ещё. Я намеревался изначально сам тебе всё сообщить, но Янина настояла и уговорила прежде мать — уж не знаю, о чём они беседовали — что вы с ней сами решите этот вопрос. Решили? Яромиру ничего не оставалось, как кивнуть. Он сделал это почти машинально, и сам же отметил эту неестественную лёгкость, как будто кивнул не он, а кто-то другой, более удобный, более правильный для этого разговора. Он уже собирался промолчать, закрыть тему, но вдруг зацепился за сказанное: — Подожди… — Княжич нахмурился. — Почему вообще мама с ней об этом говорила? Отец посмотрел на него внимательнее, чем раньше, и в этом взгляде на мгновение мелькнуло что-то вроде усталого удивления. — Ты правда не понимаешь? Яромир не ответил. Только чуть сильнее сжал челюсть. Отец медленно выдохнул. — В доме это знали все, Яромир. Уже очень давно. Янина с детства к тебе тянулась. Это не обсуждали вслух, но и не делали вид, что ничего нет. Ян, кстати, первым с ней и поговорил. Объяснил, как есть — что у вас разные дороги и другого исхода не будет. Яромир на секунду отвёл взгляд. — Потом мать с ней говорила, — продолжил отец тише. — Жалела. Ты знаешь, как она к ней относится. Мы все… относимся. Именно поэтому Янину и отправили в пансионат не здесь, а подальше. Не потому что так было нужно по учёбе. Он сделал паузу. — Ты один этого не видел. Это прозвучало без упрёка, но ударило сильнее любого упрёка. Отец устало усмехнулся: — Я тебе даже рисунки показывал. Помнишь? У Альки — вы с Яниной за руки держитесь, сердечко над головами. У Павлика… совсем недавно нарисовал. Вы там уже жених и невеста, у какого-то озера, со странными деревьями. Посмотришь потом, если захочешь. Я тогда подумал, что дети иногда видят точнее некоторых взрослых. Яромир коротко выдохнул, но ничего не сказал. — Не делай из этого трагедию, — добавил отец уже мягче. — Это бывает у всех. Перерастают. Живут дальше. Яромир кивнул снова, уже осознанно, но от этого не легче. В душе всё горело, пылало, неровно, с перебоями, но он всегда умел гасить огонь холодным рассудком. И всё же внутри зашевелилось другое: он действительно ничего не видел, ни тогда, ни позже. Вот дуболом. Он ведь и правда никогда не выделял её. Своя, домашняя, рядом, как часть мира, которая просто есть и никуда не денется. Хотя… не совсем же он был таким уж пустым. Когда-то, ещё в ранней юности, они с Яном вместе были влюблены в Софию. В неё тогда влюблялись все повально, легко, без оглядки, как в ясный свет, который ничего не обещает, но всё равно притягивает. Они даже признались в этом Казику. Как брат смеялся и издевался над ними, жёстко и безжалостно. При том, что сам после той давней истории с пепельницей Софию на дух не переносил, впрочем, как и она его, — оба, разумеется, умели держать лицо в обществе. Яромир после этого надолго выбросил из головы саму мысль о любви. Как о чём-то глупом, лишнем, мешающем. А потом… просто не возвращался к этому, некогда было. Учёба, наука— всё, что давало ясный результат. Он просто жил этим, это и было его любовью. Страшно подумать, но если бы не смерть Яна… он, возможно, так и не заметил бы, как Янина изменилась. Как из той тихой девочки, которая всегда была где-то рядом, выросла в ту, от которой теперь невозможно было отвести взгляд. На мгновение вспыхнуло острое, почти упрямое желание сказать «нет», просто проверить, что будет дальше, если он сейчас сломает этот ровный, заранее выстроенный ход. Но слово так и не прозвучало. «Ещё не всё потеряно», — упрямо шевельнулась мысль, почти нелепая на фоне услышанного. Он даже на секунду позволил ей развернуться: разговор с родителями, отказ, случай, ошибка. Наверное, найдется какой-нибудь выход, который ещё не виден. Слишком много «если» и ни одной реального опоры. Он резко оборвал себя. Нет. Он сделает всё возможное для своей страны — это его основное предназначение, раз уж он родился Радзивиллом. Эта мысль была жёсткой, холодной, но именно она позволяла держаться. И всё же где-то глубже оставалось другое, упрямое и не до конца сформулированное: желание не отдавать всё так просто. Даже если это желание он пока не мог ни объяснить, ни оправдать. Но никто не запрещал делать всё возможное для счастья любимой, пусть и, наверное, не с ним. — Я понимаю, что тебе сейчас тяжело, первая любовь всегда самая яркая и самая трагичная, поверь мне. Никогда тебе не рассказывал и не думал, что придётся — я тоже когда-то был уверен, что никогда не полюблю твою маму. Как же я тогда ошибался. Не говорю уже про твоего дядю Чеслава. Не унывай, сын, всё ещё будет. А сейчас у нас очень непростые времена. Отец положил руку ему на плечо и вскоре ушёл, устало сгорбив плечи. Яромиру стало неловко. Он так усердно жалел себя, что даже не спросил, каково там отцу — нести на себе его ношу, семью, государство на грани раскола. И всё же его до утра не покидала предательская мысль, что он какой-то невезучий. Вот Казик: должен был быть политиком — из-за проблемы Яромира с глазом стал военным и живёт свою, кажется, лучшую жизнь. Мало того, его разгульная репутация ещё и избавила его от подобной… необходимости. А Яромир? Он невесело усмехнулся. Всю жизнь мечтал угомонять своенравную принцессу, конечно. А потом наступил понедельник. Весь их отдел предстал пред очи полковника Сычёва, и пан полковник зачитал им Благодарность от вышестоящих инстанций. И всё было бы замечательно и прекрасно, если бы там просто поблагодарили всех за быстрое и плодотворное расследование. Так нет же, нашёлся особо ретивый служака, который счёл своим долгом особенно выделить детектива-стажёра Радзивилла. Яромира досрочно перевели в детективы — случай, которого, по словам самого Сычёва, ещё никогда не было за столь короткий срок. И, что уж совсем несправедливо, денежное вознаграждение досталось исключительно ему. «Всякому имеющему дастся и приумножится, а у неимеющего отнимется и то, что имеет», — неожиданно процитировал библейский стих Вадим Николаевич, и после этого все спокойно разошлись по местам, наглухо игнорируя присутствие теперь уже «детектива» Радзивилла. И напрасно он предложил всем разделить премию поровну. кажется, это только подлило масла в огонь. — Не, ну если там, наверху, считают, что только вы, пан детектив, достойны… или того хуже — только вы нуждаетесь, — отозвался Клим, и в его голосе впервые за всё время прозвучало что-то жёсткое, непривычное. — То кто мы, чтобы возражать. Он даже не посмотрел на Яромира, просто отвернулся и уткнулся в бумаги, как будто разговор уже был закончен. Да, что говорить, даже Вейни! — Пан Яромир, — сказал он, когда они остались наедине, — это не награда. Это демонстрация. — Демонстрация чего? Что я что-то сделал не так? Там наверху сидит лизоблюд, которому нужно выслужиться, увидел мою фамилию — и вот я снова крайний, — Яромир резко выдохнул, и злость сорвалась с него почти сразу. Он с силой пнул мусорное ведро; оно глухо ударилось о стену, и бумаги разлетелись по кабинету, подхваченные резким осенним сквозняком из приоткрытого окна. Вейни не дёрнулся. Только слегка наклонил голову, наблюдая, как листы ложатся на пол, будто фиксировал порядок происходящего. — Демонстрация того, — произнёс он ровно, — что вы — не они. Вам придётся с этим смириться. И им тоже, пан… детектив. Хотя, если вам станет легче, я видел и более быстрые повышения. Правда, там обычно не приходится доказывать, что ты их заслужил. Яромир резко опустился, не отвечая. Даже этот не считает, что заслужил — и это резануло сильнее, чем сам факт награды. Его снова поставили крайним, даже здесь, даже сейчас. Бумаги под ногами шуршали, липли к пальцам, разлетались снова, и он собирал их быстрее, чем нужно было, зло, механически, будто порядок на полу мог вернуть порядок внутри. Вейни опустился на колени помочь, но Яромир не позволил себе ни секунды паузы. — Сядь, — коротко бросил он, не поднимая головы. — И не отсвечивай. Вейни подчинился сразу. И от этого стало еще хуже. Яромир всегда умел держать себя в руках, это было его сильной стороной, тем, на чём он держался даже тогда, когда всё вокруг начинало сыпаться. Значит, истерику можно отложить до лучших времен. Осталось только работать. Удивительно, но с этого момента удача, будто нехотя, начала медленно смещаться в его сторону, не сразу, не явно, но достаточно заметно. Началось всё с просьбы к Климу пробить передвижения спадара Бойко, точнее его автомобиля, в ту злополучную ночь, когда дядю Чеслава свалил инсульт и дальше всё перевернулось вверх дном. А ещё лучше за пару дней до и после, чтобы картина не расплывалась. — Вы не закрыли дело Бойко? — процедил сквозь зубы Клим. — Закрыл. Это, как бы сказать… немного по личным делам, — Яромир выдохнул и всё-таки сказал прямо. Клим медленно поднял взгляд. — А вам не доводили, пан «детектив», что расследования по личным делам — это грубейшее нарушение? Вовлечение сослуживцев тянет на понижение в должности. Недолго музыка играла, да? — Но есть вариант это исправить, — вмешался Степан, оживившись так, будто нашёл простое решение сложной задачи. — Можно, например, сводить коллег в ресторан. Отметить повышение, не? Он говорил легко и уверенно. — И тогда, — добавил он, — есть некоторая вероятность, что все слегка глуховаты и ничего не слышали. Вадим Николаевич усмехнулся, не поднимая головы от бумаг: — Напросился? Стёпа, в тот ресторан, куда ходит наш достопочтенный князь, нас всех на порог не пустят. А от наших заведений для «черни» пана стошнит ещё на входе. Яромир выдохнул, но уже без резкости: — Я готов и в дорогой ресторан, и в любую забегаловку. Выбор за вами. — Забегаловку проси, — тут же поддел Вадим Николаевич Степана. — У тебя костюмчика нет. Как Его Светлость перед своими оправдываться будет, когда тебя выпрут? — Найду, не переживайте, — Степан упрямо набычился и с глухим стуком плюхнулся на стол, который жалобно скрипнул под его двухметровой тушей. — Ты сначала костюм найди, потом уже столы проверяй на прочность, — не отступил Вадим Николаевич. Как ни странно, эта перепалка немного растопила ледяную стену в отделе, и последующие дни прошли заметно спокойнее. А в четверг, прямо с утра его вызвал в кабинет полковник Сычев. — Оденьтесь и пойдёмте прогуляемся, Радзивилл. — Пан полковник, там дождь, — Яромир на миг растерялся: фраза звучала так, будто была не приказом, а чьей-то неудачной шуткой. Алексей Леонидович уже легко поднимался из-за своего массивного стола. Пачка сигарет легла в карман, и он направился к двери, у которой замер Яромир. — Не растаете, — недовольно буркнул полковник, проходя мимо и буквально выталкивая его в коридор. — Развели тут нежности. Они вышли на улицу, и дождь сразу ударил в лицо, мелкий, колючий, тот самый осенний, который не льётся стеной, а упрямо проникает везде, куда только может. Форменные плащи спасали от промокания, но не от этого ощущения сырости, пробирающейся под ворот, в рукава, в мысли. Подгорная в это утро выглядела чужой. Там, где ещё недавно всё было светлым и открытым, теперь тянулись тёмные фасады, потемневшие от влаги, а ровная мостовая блестела, как стекло, отражая редких прохожих и тусклый, размазанный свет неба. Тополя стояли неподвижно, тяжёлые, с редкими, уже почти облетевшими листьями, и от этого улица казалась строже, чем обычно. Людей было немного — утро, дождь, да и спешить в такую погоду хотелось разве что по необходимости. Кто-то шёл, пригнув голову, кто-то прятался под зонтами, и все двигались быстро, не задерживаясь, будто сама улица выталкивала их дальше. Полковник шёл впереди, не оглядываясь, как будто дождя не существовало вовсе. Только когда они свернули чуть в сторону, подальше от входа, он остановился и, не доставая сигареты, коротко посмотрел на Яромира. — Спрошу напрямую, — сказал он спокойно. — Лучше не лгите, Радзивилл. Если считаете, что не можете мне это сказать — так и скажите. Пауза легла между ними, тяжёлая, как сырой воздух. — Что у вас на Бойко? Яромир как будто споткнулся на полуслове, но быстро выправился, перехватил мысль и развернул её внутри, как карту. Значит, кто-то из своих уже донёс. Логично. Даже правильно. Здесь по-другому и не бывает, хотя, хотелось бы знать, кто. Но тон у полковника был не тот, чтобы рубить с плеча. Из детективов его никто выдёргивать не собирался. Пока. А вот дальше… дальше всё зависело от того, насколько правильно он сейчас поступит. Яромир сам ещё не собрал картину. Даже дома молчал. Слишком сыро всё, слишком много дыр, в которые можно провалиться, если начать говорить раньше времени. Полковник молча курил, не торопил, только смотрел — тяжело, внимательно, как человек, который умел слышать не слова, а паузы между ними. Полковник напрасно предупреждал о лжи – он маг не слабее Яромира и умеет слушать Плетение наверняка отлично, солгать не выйдет. Знать бы еще, на чьей он стороне, чтобы наверняка. И Яромир решился. В конце концов, он тоже маг, если пойдет не так, сумеет понять. — Вам пан Крушевский что-нибудь говорил о той ночи… когда моего дядю… сразил инсульт? — он чуть сбился, но продолжил: — Ну, кроме официального? Полковник коротко хмыкнул, даже не сразу ответив. Потом выбросил окурок в мокрую лужу, где тот тихо зашипел. — Известно. Почти всё, что произошло в Чижовке, если ты об этом. Это не наше расследование, Государственная стража вела его сама. Меня только ввели в курс основных деталей, чтобы линии не пересекались. Чтобы не мешать друг другу, если проще. Он чуть прищурился, вглядываясь в дождь. — Но спадар Бойко к этому делу отношения не имел. Насколько мне известно. Или вы уже успели с вашим явичем что-то раскопать, Радзивилл? Полковник на секунду скосил взгляд на него и усмехнулся краем губ. — Кстати, пока думаете, стоит ли мне доверять и что говорить, а что утаить… «Не могу знать, господин… не обучен, господин…» — это, конечно, прекрасно. Но запретите ему смотреть в глаза другим магам. Очень нервирует. Кто-то не выдержит, и проблем не оберётесь. Он чуть наклонил голову. — А вы его уже допрашивали? Без меня? — Только этого еще не хватало, Яромир почувствовал, как нервные мурашки пробежали по спине. — Нет. Просто спросил. Очень настойчиво спросил. Не переживайте, с этой стороны вам ничего не грозит. Даже завидую. Так что там с Бойко? Надумали? Яромир за время его речи уже успел мысленно разобрать субботу по кускам и всё же решился — начал с шариков. — Гм… очень интересно. Шарики эти у вас? — У нас. — А тот, кто их передал… надеюсь, уже далеко? Яромир не глядя шагнул в лужу, глубже, чем ожидал, и резко выдернул промокший ботинок. Мысленно выругал себя — раззява. Оба ответа были положительными. Он кивнул. Полковник снова закурил, задумчиво затягиваясь. — Вы доложите пану Крушевскому? Княжич сам уловил в своём голосе предательскую тень сомнения и едва заметную, почти детскую надежду на отрицательный ответ. Если это дойдёт до Крушевского, удержать остальное уже не получится. Вместе с этим всплывёт всё: и вход, которого не должно быть, и следы, которые опытные люди так и не сумели найти. — Нет. Не доложу, — спокойно сказал полковник. — Проморгали — значит проморгали. Что вы так смотрите? Рот прикройте, дождь накапает. Он усмехнулся краем губ. — Я весьма уважаю пана Александра, но у нас с ним разные задачи. Не волнуйтесь. Я на вашей стороне. Целиком. Надеюсь, уже поняли почему. Яромир не сразу нашёл ответ. Он действительно не понимал, как человек с такой силой и статусом оказался здесь, в уголовной страже. Но спрашивать не решился. Ему казалось неправильным копаться в том, что ему не предложили знать. Полковник заметил это. — Вы не любопытны. Даже к лучшему. В глазах на мгновение мелькнули живые искры — и тут же исчезли. — Ладно, всё равно узнаете. Сычёв — фамилия матери. А по отцу мы с вами, кстати, однофамильцы. Только не болтайте лишнего. Яромир моргнул. — А Крушевский… он вообще на нашей стороне? Полковник выдохнул дым в дождь, будто тот мог что-то унести с собой. — Крушевский на стороне государства. И сделает так, как государству выгодно. У него свои игры. А у нас с вами, похоже, уже свои. Они подошли к входу в Управление. Дождь бил по козырьку, стекал с форменных плащей тяжёлыми нитями воды. — Завтра получите маршруты передвижения машины Бойко и всё остальное. В отделе не болтать. Советоваться — только со мной и с Вадимом Николаевичем, за него я ручаюсь. Не в конторе. Всё. Свободны, идите к своим товарищам. Яромир коротко кивнул. — Слушаюсь… а можно последний вопрос? Полковник остановился в дверях: — Валяйте. — А в ресторан мне их вести? — А вам нужно на это моё благословение? Идите. Только следите, чтобы Стёпа не перепутал ужин с пивной. Зыбицкая — не поле боя, но вытаскивать я никого оттуда не собираюсь. И последний совет: не пытайтесь стать им своим парнем. Не выйдет. Будьте собой, так вас хотя бы будут уважать. Есть за что. Дверь захлопнулась, и дождь снова стал слышен целиком.