Глава 23. Петербургские тайны

В пятничный вечер доме наконец воцарилось то редкое, почти неправдоподобное спокойствие, которое всегда казалось временным. Будто кто-то по ошибке поставил мир на паузу и ещё не заметил этого. За окнами уже лежала глубокая осень. Старый парк за домом темнел влажными чёрными стволами, а дальше, между ивами и голыми кустами, тускло поблёскивала Слепянка, узкая, тёмная, медленная в вечернем холоде. Ветер шуршал последними листьями, изредка доносил запах мокрой земли и речной воды, а откуда-то снизу, из камышей у берега, всё ещё упрямо перекликались лягушки. В темноте время от времени всплёскивала вода, хлопали крылья запоздалых птиц, и парк жил своей обычной осенней жизнью, немного сонной, но никогда по-настоящему тихой. В столовой ещё пахло печёными яблоками, чёрным перцем и свежим хлебом. Ужин только закончился. Слуги убирали со стола тяжёлый фарфор и серебро, стараясь двигаться бесшумно, как это всегда бывало в доме Радзивиллов, когда семья собиралась целиком. А такое случалось всё реже. Отец сегодня пришёл домой необыкновенно рано. В Верховной раде, по его словам, впервые за месяц никто никого не пытался выгнать вон, обвинить в измене или ударить папкой с документами. С границы утром вернулся Казимир. Усталый, колючий, пахнущий холодом, гарью и табаком штаба, но неожиданно спокойный. Последнюю неделю провокации на границе практически прекратились, стояла небывалая тишь да гладь. Он уже успел побывать в штабе, пересечься с новым закадычным другом Павлом Сапегой и вернуться домой, а не зависнуть где-то в баре. Видимо, там что-то не срослось. Или всё-таки соскучился по домашнему теплу и своей гитаре. Марыся тоже пришла из лицея пораньше и теперь сидела с ногами в кресле у камина, бессовестно нарушая все мамины представления о приличиях. Алька и Паша устроились прямо на ковре возле низкого столика у окна. Между ними лежали карандаши, раскрытый альбом и планшет, на котором беззвучно мигало какое-то приложение для рисования. Алька что-то быстро объясняла, размахивая руками и возмущённо шепча: — Нет, смотри, тут линия ломается! Павлик молча мотнул головой, забрал у неё карандаш и несколькими быстрыми движениями набросал поверх рисунка что-то своё, уверенно, резко и совершенно непонятно для всех остальных. Алька уставилась на лист. Потом прищурилась. — А-а-а… — протянула она так, словно ей внезапно открыли тайну мироздания. — Тогда да. Яромир давно перестал пытаться понимать, как именно они вообще общаются. Павлик не говорил, иногда — отдельные слова, редко и только когда сам хотел. Зато Алька каким-то образом умудрялась спорить с ним, шутить и даже ругаться без слов, через рисунки, жесты и только им понятные взгляды. Мама пила чай. И вот это уже окончательно делало вечер странным. Яромир некоторое время молча наблюдал за всеми, пытаясь поймать момент, когда можно вклиниться в разговор. Такие вечера были обманчивы: мягкие снаружи, но внутри семья Радзивиллов всё равно оставалась семейством людей, привыкших жить среди тайн, долгов и плохо закопанных историй. Наконец он всё-таки решился: — Мам… а ты хорошо знала пана Крушевского и пана Сычёва раньше? Марыся тут же подняла голову. Казимир, до этого лениво перебиравший струны гитары, медленно усмехнулся, отложил инструмент на диван и потянулся за чашкой. Алька перестала рисовать. Даже Павлик, кажется, что-то понял в его словах, и его карандаш на мгновение замер. Мама удивлённо посмотрела на Яромира поверх чашки: — Это очень внезапный вопрос. — Ну… — он пожал плечами. — Я просто подумал… вы с Сычёвым явно давно знакомы. И там какая-то странная история. Отец, до этого лениво листавший новости, вдруг коротко хмыкнул: — Наконец-то. — Что «наконец-то»? — не понял Яромир. — Я всё ждал, когда ты спросишь, — спокойно ответил отец. — Честно говоря, удивительно, что ты продержался так долго. Там даже слепой заметит, что с паном Сычёвым что-то не так. И почему ты решил спрашивать именно маму? — Я думал, это просто… служебное, — осторожно сказал Яромир. — Что-то крамольное сделал по службе, и его отправили в Уголовную стражу. Он маг первого уровня, значит из знатной семьи, и, наверное, такие должны служить в Государственной страже, у Крушевского. А пару дней назад... Между ними, то есть между паном полковником и паном Крушевским, состоялась странная беседа... — Извини, что перебиваю, между ними была беседа, и тебя тоже пригласили? — вот здесь отец на самом деле сильно удивился. — Секундантом? — глаза Казика озорно блеснули, и это проскочило бы за его обычную шутку, но при этом слове лица родителей как-то странно поникли. — Это не повод для шуток, Казимир. Это трагедия, которая затронула много хороших людей. — Мама очень печально посмотрела на Казика и отодвинула чашку. И все негласно поняли, что если бы не княжеская выдержка, по щекам бы покатилась слеза. — Мам, прости, пожалуйста, но кто-то объяснит всё же, что там и когда произошло, что и слово сказать нельзя? — Казик встал за маминым креслом и обнял её. — И почему спрашивать маму? Даже папа не знает? — Алька тоже подскочила к маме и села на пол у её ног. — Папа знает. Но сначала мне бы хотелось услышать Яромира. Почему всё-таки он решил спрашивать у мамы? Яромир облегчённо выдохнул. Разговор ушёл в сторону от опасной темы. — Просто пан полковник случайно сказал мне, что мы с ним родственники. И именно он посоветовал спрашивать у мамы, а не у тебя. Я не знаю почему. И, может, там что-то настолько личное, что не стоит всем это слышать? — Ну уж нет! Как интересное, так не всем? Давайте всем, раз начали! — не утерпела даже Марыся. Мама внимательно посмотрела на отца, на горящие глаза всех собравшихся в гостиной и грустно сказала: — Пожалуй, это будет полезно всем. Особенно Яромиру и Казимиру. — Конечно. А девушкам, как обычно, всё бесполезно, — тихо пробурчала себе под нос Марыся, но тут же умолкла под строгим взглядом мамы. — Ну что же. Раз сам князь разрешил тебе спросить... Не смотри такими глазами. Твой пан полковник Сычёв — урождённый князь Радзивилл, из петербургской ветви. Сычёв — фамилия его матери, которую он взял… ему пришлось взять после некоторых событий двадцатилетней давности. — А пан Крушевский? Он тоже? — Яромир уже знал про фамилию отца Сычёва и несколько подозревал что-то странное после разговоров с начальством, но всё же не такое. — Нет. Это было бы уже слишком. Но пан Александр имеет самое непосредственное отношение к этой истории. «Ну ещё бы. Чтобы что-то важное — да без него». Яромир хмыкнул про себя, но постарался сохранить совершенно незаинтересованное выражение лица. — А почему вообще «петербургская ветвь»? — неожиданно встряла Алька. — Откуда она взялась? У нас же все Радзивиллы были здесь. Она уже полностью перебралась на ковёр у маминого кресла и смотрела с тем особенным выражением, которое у неё появлялось перед очередной попыткой вытащить из взрослых максимум информации. — Потому что кто-то сейчас делает доклад по истории и опять ничего не читает сам, — лениво протянул Казимир. — Я читаю! — Комиксы про алхимиков не считаются. — Считаются! — Особенно после прошлого раза, — невозмутимо продолжил Казимир. — Когда ты пересказала учительнице теорию о том, что князь Альгерд был тайным вампиром. — Это была не теория, а альтернативная историческая гипотеза! — И именно поэтому тебе поставили четыре с замечанием: «меньше семейных фантазий». Марыся тихо прыснула в чашку. Алька возмущённо вспыхнула: — Потому что ты мне это рассказал! Казимир развалился в кресле ещё ленивее и совершенно не раскаялся: — А ты поверила. Это уже не моя вина. — Ты сказал, что это редкая версия! — Она и была редкая. Я её только что придумал. Марыся снова тихо фыркнула. Даже мама не удержалась от едва заметной улыбки. — Казимир! — Что? — он невинно развёл руками. — Ребёнок учится критическому мышлению. — На мне! — На ком-то же надо. Паша поднял голову от альбома, несколько секунд внимательно смотрел на Казимира, а потом медленно нарисовал на полях что-то очень похожее на осла в княжеской короне. Яромир не удержался и хмыкнул. Алька тут же довольно ткнула пальцем в рисунок: — Вот! Даже Павлик согласен, что ты идиот. Казимир прищурился: — Это вообще-то благородный стратегический осёл. Павлик, не моргнув, дорисовал животному огромные уши. Марыся уже откровенно смеялась. — Может, папе вообще начать от сотворения мира? — ухмыльнулся Казимир, не желая сдаваться. — Я сам тебе всё расскажу. Там сначала были драконы, потом Радзивиллы, а уже потом остальные государства. — Вот именно поэтому мне и нельзя тебя слушать! — Алька раздражённо скрестила руки. — Ты мне уже один раз помог с историей. Отец неожиданно усмехнулся краем рта и отложил газету. — В принципе, коротко рассказать действительно не помешает. История полезная. И для вас тоже. А кто слишком много знает, может не слушать. Он обвёл взглядом детей, потом чуть откинулся в кресле. — Тем более что все дома одновременно мы собираемся слишком редко. Яромир невольно отвёл взгляд. Раньше в такие вечера рядом почти всегда была и Янина — тихо сидела где-нибудь у окна с книгой или спорила с Марысей из-за какой-нибудь ерунды, и это казалось настолько привычным, что он даже не замечал. Теперь же после того разговора неделю назад дом словно сильно опустел. И хуже всего было то, что остальные, кажется, старательно делали вид, будто ничего не изменилось. За окнами ветер снова качнул ветви над Слепянкой. Где-то в темноте плеснула вода. Отец несколько секунд молчал, будто мысленно возвращаясь очень далеко назад. — Петербургская ветвь Радзивиллов появилась благодаря одному человеку, — наконец произнёс он. — Великому князю Петру Радзивиллу. Хотя сейчас его чаще помнят как Медного Князя. Даже Паша поднял голову от рисунка. — Он родился в конце семнадцатого века, когда Радзивиллы уже владели половиной Белой Руси и считались почти отдельной династией внутри ВКЛ. Человек был… мягко говоря, необычный. Слишком умный даже по меркам нашей семьи. — Это уже звучит угрожающе, — пробормотал Казимир. — И правильно звучит, — сухо заметил отец. Мама чуть качнула головой, будто вспоминая что-то давно знакомое. — Про него говорили, что он родился под кометой, — тихо добавила она. — А его отец несколько лет отказывался даже крестить ребёнка. Боялся, что мальчик «слишком рано привяжет душу к одной истине». — Нормальное начало семейной истории, — пробормотала Марыся. — Совершенно здоровые люди. Отец её проигнорировал. — Пётр учился в Вильне. Тогда это был главный научный центр княжества. Уже в семнадцать лет он преподавал в академии и спорил с магистрами так, будто родился стариком. — А потом его выгнали, — сказала мама. — Формально — объявили еретиком, — уточнил отец. — После одного очень неудачного диспута. — Что он сделал? — тут же спросила Алька. — Доказал, что человеческий дух можно измерить. В комнате ненадолго повисла тишина. — И… это было плохо? — осторожно уточнила Марыся. — Для церкви — крайне нежелательно. — Для половины магов тоже, — добавила мама. — Тогда многие считали, что некоторые вещи лучше вообще не трогать. — А он потрогал? — заинтересовался Казимир. — Он построил прибор. — О, круто, я как-то пропустил это. — Именно. Отец чуть усмехнулся и продолжил: — После этого Пётр бежал из Вильны. Несколько лет провёл в Османской империи, учился у суфиев, механиков, астрономов… Говорят, именно там он окончательно сошёл с ума. — Или стал гением, — тихо заметила мама. — В нашей семье это обычно одно и то же, — невозмутимо ответил отец. Алька уже подползла ближе и теперь слушала, забыв даже про альбом. — Потом он вернулся. И очень вовремя: его двоюродный брат Владислав, тогдашний Великий князь, неожиданно умер. Очень неожиданно. — Насколько неожиданно? — тут же уточнил Казимир. — Настолько, что половина Европы ещё лет сорок пыталась доказать, что Пётр ему помог. — А он помог? Отец посмотрел на сына долгим взглядом: — История — это наука, а не семейный допрос. Казимир довольно ухмыльнулся. — Так вот. Получив власть, Пётр начал строить Нева-Град. Тогда это были обычные северные болота, сырые, холодные, с очень плохим климатом и прекрасными выходами к морю. — И очень странным магическим фоном, — тихо добавила мама. Отец кивнул. — Он утверждал, что вода там «отражает звёзды правильнее, чем земля». До сих пор никто толком не понимает, что именно он имел в виду. — Потому что это звучит как бред, — честно сказала Марыся. — Многие тогда тоже так думали. А потом обнаружили, что весь город построен как гигантская магическая схема. Алька даже приоткрыла рот. — В смысле? — В самом прямом. Каналы, улицы, площади — всё было частью единой конструкции. Некоторые историки до сих пор считают, что Петербург — крупнейший артефакт в истории Европы. — Нормально, — тихо сказал Казимир. — Просто человек построил город в форме заклинания. — На болотах, — добавила Марыся. — На очень дорогих болотах, — уточнил отец. Мама улыбнулась уже чуть теплее: — Но город действительно изменил страну. Тогда началась эпоха техномагии. Петербург стал научной столицей, Минск — политической, Киев — духовной. — А Вильня? — спросил Яромир. — После исчезновения Петра многое изменилось, — ответил отец. — Вильня постепенно вернула себе первенство в науке. Но Петербург всё равно остался очень важным. Слишком много академий, лабораторий, старых проектов. Он ненадолго замолчал. — А потом Пётр исчез. Даже ветер за окнами будто стих. — Просто исчез? — тихо спросила Алька. — Верхний этаж обсерватории исчез вместе с ним, — спокойно ответил отец. — После какого-то эксперимента. В небе над городом несколько часов стоял световой вихрь, который видели даже рыбаки в Финском заливе. — Тела не нашли, — добавила мама. — Только его медные перчатки. — И после этого появилась петербургская ветвь? — не поняла Алька. — После этого империя фактически разделилась на две части влияния, — объяснил отец. — Основная ветвь осталась здесь. Но северные земли, Нева-Град, академии, промышленность и часть армии постепенно перешли под управление младших Радзивиллов, оставшихся в Петербурге. Так появилась отдельная ветвь семьи. Он посмотрел на Яромира уже внимательнее. — К которой и принадлежит твой пан Сычёв. Отец ненадолго замолчал, будто мысленно выбирая, с какого именно места начать историю, в которой слишком много людей в итоге оказались несчастны. За окнами тихо шуршал парк. В тёмной воде Слепянки дрожали редкие огни с противоположного берега, размытые, будто кто-то провёл по стеклу мокрой кистью. — В начале двухтысячных Алексей Радзивилл считался одним из самых перспективных людей Государственной стражи, — наконец произнёс отец. — И, пожалуй, одним из самых опасных. — Красивый был? — тут же спросила Алька, не отрываясь от своего альбома. Казимир фыркнул в чашку с чаем. — Алька, ты сейчас серьёзно? — А это важно для истории, — невозмутимо ответила она, проводя линию карандашом так, будто от неё зависел исход вселенной. — К сожалению, да, — неожиданно спокойно сказала мама. И после этого в комнате будто чуть изменился воздух. Яромир уловил это первым. Мама редко вмешивалась в такие разговоры. А если вмешивалась — значит, речь шла не о слухах, а о памяти. — Очень красивый, — продолжила она тише. — Тогда ещё молодой. Высокий, статный… тёмные усы, аккуратные, как будто их чертили по линейке. И волосы… волосы у него тогда ещё были. Яромир поперхнулся и закашлялся, пряча улыбку в чашке. — Я не могу представить пана полковника с волосами. — И это нормально, — сухо заметил отец. — У многих людей есть период, который лучше не вспоминать. Даже Марыся не удержалась от улыбки и тут же невинно опустила глаза, будто вообще ни при чём. — Алексей Леонидович был из петербургской ветви Радзивиллов, — продолжил отец, чуть отодвигая чашку. — Академию окончил с отличием. Дипломатия, международное право, разведывательная служба… Он совмещал то, что обычно стараются не совмещать. — То есть умный и опасный одновременно, — уточнила Марыся. — Именно, — кивнул отец. — Его очень быстро заметили. Османская империя, дипломатические миссии… он возвращался с результатами, о которых предпочитали не рассказывать вслух. — И во время очередного непродолжительного отпуска его решили женить, — тихо добавила мама. Слово прозвучало буднично, но в нём было что-то старомодное, холодное, как металл застёжек на парадном мундире. — На Елизавете Воронецкой, — продолжил отец. Мама поднялась из-за стола и, не прерывая рассказа, достала из шкафа фотографию, давно знакомую всем в доме: она сама и её подруги по учёбе, застывшие в том спокойном, почти музейном времени. — Это вы все там, а рядом с тобой Елизавета? — живо заинтересовалась Алька. Мама кивнула. — Да, справа. Тогда мы учились в одном пансионе в Минске. Элитный медицинский курс. Белые накрахмаленные воротнички, одинаковые тёмные платья, строгие преподаватели… и ощущение, что из нас делают не людей, а правильные биографии. Марыся недовольно дернула головой. — Звучит как тюрьма с хорошим финансированием. — Иногда да, — спокойно согласилась мама. Она чуть повернула чашку, и свет лампы скользнул по фарфору. — Я, Лиза и Вера. Мы тогда всё время были вместе. — Вера? — переспросил Яромир. — Вера Сташинская, — сказала мама. — Из старого петербургского рода, который давно обеднел. Очень умная девочка. Тихая. Из тех, кто никогда не повышает голос, но её всё равно слышно. Она на секунду замолчала. — И очень несчастная, — добавила отец. За окном снова плеснула вода у берега. Ветер прошёлся по стеклу, и где-то сбоку тихо щёлкнула рама, будто дом на мгновение втянул в себя холодный воздух. — На рождественский бал в Минске съехались все, кто имел хоть какое-то отношение к нужным семьям, — продолжил отец. — Там и должны были представить Алексея Елизавете. — Как товар на витрине, — пробормотал Казимир. — Как союз, — поправил отец. — Это одно и то же, — отрезал Казимир. Мама чуть устало вздохнула, но спор поддерживать не стала. — Ты, кстати, тоже был на этом балу, — сказала она, чуть повернувшись к Казику. — На детской его части. В гусарской форме, с огромной саблей. Тебе было лет семь, не помнишь? — Нет, конечно, — фыркнул Казимир. — Эти балы каждый год, они все сливаются в один. Он на секунду задумался, почесал подбородок. — А Яромира там ещё не было? — Нет, — ответила мама. — Он очень хотел поехать, но ему тогда тоже купили форму гусара… и ещё механическую лошадку. В итоге он согласился остаться дома — с лошадкой. — Логично, — хмыкнул Казимир. — Мне, как я понимаю, лошадку не купили. — Нет, — спокойно сказала мама. — Но зато вы с Алексеем Леонидовичем устроили настоящее сражение. Кто бы мог тогда предположить, чем всё это обернётся… — Вера пришла на бал с мужем, — продолжил отец. — Игнатием Громовым. — Он был какой-то чиновник, — тихо добавила мама. — Невысокого ранга. Постоянно раздражённый. И уже тогда слишком часто пьющий. — Они были женаты несколько лет, — сказал отец. — Детей не было. И Игнатий считал, что виновата Вера. — Потому что проще обвинить женщину, чем признать, что сам ничего не контролируешь, — в голосе Марыси было столько негодования, что Яромир на мгновение даже задумался, не слишком ли часто она в последнее время общается с Софией, и насколько это для неё вообще полезно. Впрочем, вслух он ничего не сказал. В комнате стало тише. Алька перестала рисовать. Павлик тоже поднял взгляд от альбома, будто почувствовал смену ритма разговора. — Лиза отправила нас искать Веру, — продолжила мама. — Она долго не возвращалась после танцев. — И Алексей её нашёл первым — сказал отец. Мама кивнула. — Игнатий ударил Веру прямо в коридоре, за галереей. Думал, никто не увидит. — А пан полковник? — осторожно спросил Яромир. Отец невольно усмехнулся. — А твой пан полковник тогда был гораздо менее терпеливым человеком. — Он едва не убил Игнатия прямо там, — тихо сказала мама. — Если бы не люди вокруг. — Но скандал всё равно вышел чудовищный, — продолжил отец. — Потому что Алексей не просто вмешался. Он вмешался очень… по-петербургски. — Это как? — не понял Яромир. — Очень грубо и очень убедительно. Мама слабо улыбнулась. — Игнатий потом долго ходил с разбитым лицом и очень плохими воспоминаниями о том вечере. — И это ещё мягко сказано, — добавил отец. Алька медленно моргнула. — То есть он его… сильно? — Достаточно, — сказал отец. И впервые в голосе Казимира не было ни насмешки, ни привычной ленивой бравады, только короткое, искреннее уважение. — Мне он нравится, — пробормотал он. — Хоть и незаконно… но красиво же. Мама на него посмотрела. — Казимир… — Я понимаю, — быстро добавил он, чуть выпрямившись. — Просто… есть люди, которые просто напрашиваются, чтобы кто-то остановил. Отец продолжил: — После этого начались слухи, проверки, разговоры. И очень быстро стало ясно, что Игнатий — не просто неприятный человек, а проблема. Потом Алексей узнал, что Вера тоже из Петербурга, и это стало решающим. Он начал искать встречи уже после бала. — Сначала просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке, — тихо сказала мама. Она говорила спокойно, но Яромир вдруг понял: она была там. Не наблюдателем, а человеком, который видел, как всё начинает ломаться. — А потом они влюбились друг в друга, — негромко закончила она. Ветер за окнами качнул ветви старого парка, и на воде Слепянки дрогнули отражения огней, будто сама река на мгновение прислушалась. Некоторое время никто не говорил. — Алексей хотел отказаться от помолвки с Елизаветой — сказал отец. — Но тогда это означало огромный скандал. Петербургская ветвь семьи была в ярости. Они кстати до сих пор не признают его. — И Вера была замужем, — тихо произнесла Марыся. — Да. Мама медленно провела пальцами по краю чашки. — А потом Вера забеременела. — От Алексея, — спокойно сказал отец, не оставляя места догадкам. Никто не перебил. — Алексей в ультимативной форме потребовал от Игнатия развод, — продолжил отец. — Сказал, что женится на ней, несмотря ни на что. — И всё разрушил этим жестом, — тихо заметила мама. — Потому что некоторые вещи в тех кругах нельзя делать резко. Даже если они правильные. Казимир тихо усмехнулся. — Он всё равно сделал. — Да, тогда ему было тридцать. И он считал, что сможет победить весь мир сразу.— Согласился отец. — И правильно сделал, — добавил Казимир уже тише. Мама посмотрела на него долго. Но ничего не ответила. — После этого случилась катастрофа. Игнатий был пьян, унижен и напуган и вызвал Алексея на дуэль, — сказал отец. — Но дуэли же запрещены, — нахмурилась Алька. — Именно поэтому это было ещё опаснее, — тихо сказал отец. Казимир чуть приподнялся, в глазах у него мелькнул интерес. — Ну наконец-то, — пробормотал он. — Нормальная история. — Казимир, — строго сказала мама. — Молчу, молчу. — Алексей согласился, — продолжил отец. Казимир уже не улыбался, а слушал внимательно, почти как на учениях. — Его первым секундантом был Вадим Прокопенко, — сказал отец. Яромир замер. — Кто? — Тогда ещё молодой офицер, — спокойно ответил отец. Казимир медленно кивнул, будто запомнил это имя, хотя на самом деле не знал его. Зато Яромир отлично понял, о ком речь. — А вторым? — Вторым секундантом был его явич. Все буквально охнули. Это было уже вообще за гранью. — Они стрелялись за городом, — продолжил отец, чуть тише, словно сам не любил то утро в памяти. За парком Слепянка двигалась медленно и равнодушно, будто ей было всё равно, сколько человеческих решений когда-то отражалось в её тёмной воде. Парк за домом стоял голый, чёрный, с редкими влажными бликами на коре деревьев, и казалось, что даже ветер там ходит осторожнее обычного. — Очень рано утром, — добавил отец. — Когда город ещё не проснулся. Казимир чуть подался вперёд, и в этом движении уже не было обычной ленивой расслабленности. Скорее внимание человека, который заранее уважает событие, даже если оно запрещено. — Был туман, — продолжил отец. — Лёгкий, низкий. Поле за городом выглядело так, будто его специально оставили пустым для таких вещей. Казимир чуть наклонил голову. — Красиво, — тихо сказал он. — В плохом смысле, но красиво. Мама медленно выдохнула. — Не было там ничего красивого, — сказала она. — Только холод и очень тихие голоса. Мне рассказывали после. Отец кивнул. — Расстояние было стандартное. Всё по правилам, насколько вообще можно говорить о правилах в таком деле. Он на секунду замолчал, будто выбирая, насколько глубоко идти дальше. — Игнатий стрелял первым, — тихо сказала мама. — Пуля прошла по касательной. Вот откуда шрам. Отец кивнул. — Алексей ответил. И больше никто не уточнял. — Игнатий умер, — сказал отец. Тишина не стала драматичной. Она стала простой, как факт, который уже невозможно развернуть обратно. — И что дальше? — глухо спросила Алька. Отец коротко вздохнул. — Дальше началось то, что обычно называют «расследованием». Казимир чуть усмехнулся, откидываясь в кресле. — Любимое слово тех, кто приходит после. — Дело поручили Крушевскому, — продолжил отец. — Он тогда уже был в Страже? — спросил Яромир. — Был, — кивнул отец. — Александр Крушевский уже тогда шёл тем путём, которым потом и стал известен. Холодный, точный, внимательный до мелочей. И крайне неудобный для всех, кто пытался давить сверху. Яромир медленно выдохнул, словно пытаясь уложить это в голове. — Они уже тогда были соперниками? Отец кивнул. — Не просто соперниками. Две разные логики одной системы. Два возможных будущих Государственной стражи. Казимир тихо хмыкнул, будто ему это сравнение даже понравилось. — Два клинка в одной руке… рано или поздно что-то порвётся. Я бы посмотрел на их работу вместе. Мама бросила на него взгляд поверх чашки. — Казимир… — Я про профессиональное, — спокойно уточнил он. — Не про кровь. Хотя, признаюсь, такие люди обычно либо ломают систему, либо становятся её хребтом. Мама ничего не ответила, но взгляд её стал чуть мягче. — Крушевский понимал, — сказал отец, — что по закону Алексей должен быть наказан. Дуэль, убийство, прямое нарушение запретов. Он сделал паузу, переводя взгляд на окно, где ветер снова коснулся стекла. — Но он также понимал и другое. Если просто убрать Алексея, государство потеряет одного из лучших специалистов. Он всегда мыслил как государственник. Алька нахмурилась. — И что он сделал? Мама ответила первой, тихо, почти без эмоции: — Он начал искать выход. Он много говорил с Верой. И… да, он тоже к ней привязался. Вера была очень живой. Очень настоящей. За окном коротко плеснула вода, будто кто-то провёл ладонью по чёрной поверхности Слепянки. — Но никто не смог уберечь её от всего, что тогда на неё навалилось, — продолжила мама. — Начались преждевременные роды. Ночью. Мы не ожидали так рано. Голос её стал ниже, осторожнее, как будто каждое слово приходилось держать на расстоянии. — Мы были рядом, — добавила мама. — Все. Лиза… я… другие врачи. Она на секунду замолчала. — Девочка родилась очень слабой, — тихо сказал отец. — Почти без шансов. Казимир впервые за вечер не нашёл ни одной колкости. — А Вера? — глухо спросил Яромир. Мама не сразу ответила. — Она не выдержала. И больше ничего не добавила. Этого хватило. В комнате стало так тихо, что слышно было, как за окном ветер сдвигает мокрые ветви. — После этого, — продолжил отец, — Крушевский принял решение, которое изменило всё. Он посмотрел на Яромира прямо. — Он добился, чтобы Алексея не посадили. — Но и не оправдали, — тихо сказал Яромир. — Именно так. Отец кивнул. — Его лишили титула. Петербургская ветвь фактически отказалась от него. Он стал Сычёвым — по фамилии матери. Его явич тогда… исчез. Там тёмная история, но в детали я сейчас не полезу, да и сам не знаю всего наверняка. Формально его должны были передать в Стражу, оформить, закрепить статус. Но по дороге всё пошло не совсем по протоколу. Казимир тихо присвистнул, но уже без прежней лёгкости. — Жёстко… — Государственно, — спокойно поправил отец. — Иногда закон и жизнь просто не совпадают, — сказала мама после паузы. — Тогда с Сычёвым ушёл и Вадим Прокопенко. Он не оставил его одного. Это прозвучало как тихая точка, поставленная не судьёй, а временем. — Ребёнок выжил, — добавил отец. — Чудом. Мама едва заметно кивнула. — Девочка долго была слабой. Очень. — И Алексей её вытащил, — тихо сказал отец. — Фактически сам. Девочка сейчас взрослая. Живёт в Германии у вашего троюродного дяди. Слава Богу, они приняли её как родную. Почти здорова. Алька вдруг подняла голову. — А Елизавета? В комнате повисла пауза. Отец посмотрел на маму. Мама — на чашку. И только потом, очень тихо, будто не хотела тревожить даже воздух, мама сказала: — Вы её прекрасно знаете. Она выдержала короткую паузу, ровно столько, сколько нужно, чтобы у каждого в комнате успела мелькнуть неправильная догадка. — Пани Елизавета Крушевская.