Глава 24. Блеск и тени на Зыбицкой

На следующий день, несмотря на выходной, Яромир всё равно поехал в Управление, и отпустили их только ближе к обеду. Работы неожиданно навалилось столько, будто кто-то наверху всерьёз решил проверить, достоин ли новоиспечённый детектив своего повышения. Особенно нервничал по этому поводу Степан. После того как Яромир наконец озвучил место, куда собирается вести отдел «проставляться», Степа едва не пустился в пляс прямо посреди кабинета, чем окончательно развалил остатки рабочей атмосферы. — Нет, вы понимаете? — уже третий раз повторял он, мешая всем сразу и никому конкретно. — Закрытый клуб. На Зыбицкой. Не пивнуха на Радиальной или наливайка у Тракторного, а нормальное место! — Между прочим, — лениво заметил Клим, не поднимая головы от бумаг, — в прошлый раз тебе в «ненормальном» месте почти удалось устроить личную жизнь. Степан возмущённо выпрямился: — Это была провокация. — Это была официантка, — невозмутимо поправил Вадим Николаевич. — Которая очень целенаправленно пыталась меня захомутать! — Степан, она просто спросила, не принести ли тебе ещё пива, — устало сказал Клим. — Вот с этого всё обычно и начинается. Вадим Николаевич тихо хмыкнул в усы. Степан трагически прижал ладонь к груди: — Никакого понимания тонкой душевной организации человека. Яромир только покачал головой, закрывая папку с последним отчётом. До сих пор само повышение казалось ему немного странным. Формально изменилось не так уж много: тот же кабинет, те же люди, те же бесконечные бумаги и выезды. Но слово «стажёр» исчезло из удостоверения, и вместе с ним будто исчезла последняя поблажка мира. Теперь ошибки будут уже только его собственными. Он невольно скользнул взглядом по коллегам. Степан, как обычно, выглядел так, будто собирался одновременно на допрос, вечеринку и случайную драку. Яромир знал, что тот живёт в ведомственном общежитии и периодически занимает деньги до зарплаты, но при этом умудряется оставаться самым шумным и жизнерадостным человеком отдела. Вадим Николаевич, наоборот, был безупречно спокоен. Из тех людей, рядом с которыми даже самые нервные оперативники почему-то начинают говорить тише. А вот Клим Астапеня каждый раз вызывал у Яромира лёгкое профессиональное недоумение. Одет он был безукоризненно. Не вызывающе дорого — именно хорошо. Тёмный пиджак сидел идеально, рубашки всегда были свежими, ботинки начищены так, будто у него дома жил отдельный специалист по обуви. Даже свитера каким-то образом выглядели одновременно скромно и очень уместно. На фоне Степана Клим вообще производил впечатление человека, случайно застрявшего не в том отделе. Совет полковника Яромир тоже помнил слишком хорошо: не пытаться стать своим, потому что это всегда выглядит хуже всего. Поэтому он и не стал тащить всех в дешёвый бар с липкими столами и сомнительным пивом. Выбор пал на закрытый клуб на Зыбицкой, с живой музыкой, старым деревом и дорогим алкоголем. Сюда его когда-то привёл Ян. Это было компромиссом: место приличное, но без той вычурности, которая превращает вечер в спектакль. Степан, кажется, готов был лично написать благодарственное письмо семье Радзивиллов за существование Яромира в природе. — Нет, серьёзно, — не унимался он уже в коридоре, пока они собирались уходить. — Я всю жизнь мечтал попасть в такой клуб не через чёрный вход и не потому, что кого-то сопровождаю. — А ты сопровождал? — заинтересовался Яромир. — Один раз. Очень богатого и очень пьяного артефактора. Он потом пытался расплатиться золотой пуговицей и утверждал, что лично знаком с королём Норвегии. — И что, знаком? — Судя по его кондиции, вряд ли. Я его до гостиницы едва дотащил, он всю дорогу пытался мне эту пуговицу в ухо вкрутить. Даже Яромир тихо хмыкнул. Кабинет опустел стремительно. Получив карт-бланш на вечер, сотрудники разошлись с той деловой скоростью, которая появляется только при слове «праздновать». Даже обычно аккуратный Клим собрался почти мгновенно, будто боялся, что начальство передумает. Яромир уходить не спешил. Он накинул пальто и прошёл по притихшему коридору управления, где уже гасли лишние разговоры и звуки шагов отдавались глухо, как в пустом здании. Остановившись у массивной двери в самом конце, он постучал и после короткого разрешения вошёл. Полковник Сычёв сидел за столом из тёмного дерева, разбирая бумаги при свете настольной лампы. Свет ложился на документы резкими полосами, оставляя лицо полковника в мягкой тени. Он выглядел усталым, но собранным, так, как выглядит человек, который давно привык работать с чужими ошибками и редко позволяет себе роскошь удивления. — Разрешите, Алексей Леонидович? Полковник поднял взгляд. — Заходите, Радзивилл. Что-то забыли? — Нет. Я хотел спросить, может, вы пойдете с нами, ну, то есть с отделом нашим, отмечать мое первое звание. На лице Сычёва мелькнула короткая усмешка. — И отмечать это вы собираетесь на Зыбицкой? Да еще и в клубе для избранных? Он произнёс это спокойно, без уточнений, но с таким выражением, что уточнения уже не требовались. Яромир кивнул. — Да. Полковник откинулся на спинку кресла и на секунду задержал на нём взгляд. — Совет у вас, Радзивилл, был хороший. «Оставаться собой». Только вы, кажется, решили проверить его на прочность самым радикальным способом. — Я просто подумал, что если уж начинать, то честно. — В этом вы похожи на себя, — спокойно заметил Сычёв. — И в этом же ваша главная проблема. Он коротко усмехнулся и добавил: — Я туда не пойду. Мне в моём возрасте подобные эксперименты противопоказаны. К тому же выпивать с подчинёнными — плохая идея, даже если очень хочется забыть, что ты начальник. — Я не пью. — Тем более, — кивнул полковник. В кабинете на секунду повисла тишина. Снаружи ветер слегка шевельнул шторы, и лампа едва заметно дрогнула, будто откликнулась на движение воздуха. Полковник вдруг посмотрел на него внимательнее, чем раньше. — Вижу, дома вы всё выяснили. Яромир на мгновение запнулся, не ответив сразу. Сычёв чуть прищурился, и в его взгляде мелькнуло то самое спокойное, почти ленивое понимание человека, который слишком долго работает с людьми, чтобы верить в случайности. — Не переживайте, — сказал он. — Любопытство в вашем возрасте не является преступлением. Даже если оно не всегда удобно для окружающих. Он взял карандаш, покрутил его между пальцами и добавил, не поднимая глаз: — Вопросы остались? Один вопрос остался. Самый главный, который терзал Яромира ещё со вчерашнего вечера. Но задавать его сейчас он не стал. Полковник и так всё понял бы. — Нет, Алексей Леонидович, — наконец ответил он. Сказано было с предельно ровной интонацией, и именно поэтому это была ложь. Полковник смотрел на него несколько секунд молча. Потом медленно кивнул. — Ну и хорошо. В голосе не было ни упрёка, ни сомнения. Он не стал развивать тему и не стал ловить его на слове. Просто позволил этой маленькой неправде остаться там, где ей и положено быть — между двумя людьми, которые оба прекрасно знали, что она существует. Сычёв отложил карандаш и снова взялся за бумаги. — Тогда давайте так и оставим. История старая. Покойников без нужды тревожить не стоит. Он сделал паузу и добавил чуть тише: — А если всё-таки когда-нибудь решите докопаться до сути… выбирайте, кому задаёте вопросы. Он наконец поднял взгляд и коротко добавил: — Свободны. Яромир уже развернулся к двери, когда полковник добавил, не поднимая глаз от бумаг: — И ещё, Радзивилл. Он остановился. — Вы берёте с собой Вейни? Вопрос прозвучал спокойно, но в нём сразу стало меньше нейтральности. — Да, — ответил он. Полковник медленно отложил карандаш. — Я бы не советовал. Вы же понимаете, кто там будет. Ваш явич там будет слишком заметен. Яромир выдержал паузу. — Он пойдёт со мной. Полковник прищурился. — Это ваше решение, Радзивилл. Яромир вышел. Дверь закрылась мягко, без щелчка, как будто кабинет не хотел окончательно отпускать разговор. Он сам до конца не понимал, почему решил взять Вейни с собой. Речь была даже не о том, что тот мог привлечь внимание: в таком месте внимание в любом случае нашлось бы к нему самому, при его нелюбви к светской жизни. Просто мысль о том, что Вейни останется в субботний вечер в общежитии, уткнувшись в серую стену, почему-то казалась неправильной. За окнами стоял холодный минский вечер. Ноябрь медленно подбирался к городу, превращая воздух в прозрачное ледяное стекло. На мокром асфальте дрожали огни машин, старые дома светились жёлтыми окнами, а над Свислочью уже поднимался тонкий туман. Зыбицкая, как всегда к вечеру субботы, жила своей отдельной, плотной жизнью — шумной, пешеходной, переливающейся голосами, музыкой и светом, в котором легко раствориться, если ты часть этого мира. Но чуть в стороне, за линией основного потока, существовал другой вход. Не тот, где гулялют толпы, не тот, где спорят и смеются под открытым небом. Туда ведет узкая служебная зона со стороны соседних улиц, незаметная, вырезанная из общего праздника. Там город будто делает шаг назад, пропуская тех, кого считает “своими”. Яромир рассчитывал приехать первым: в таких вещах ему почему-то всегда хотелось контролировать хотя бы время, если уж не весь вечер целиком. Он ожидал увидеть пустой служебный подъезд, холодный фасад и короткое ожидание у двери. Но они уже были там. Когда Яромир говорил, что там достаточно свободная атмосфкра и не стоит особенно волноваться по поводу одежды, достаточно обычного «кэжуал», он и близко не предполагал, что ему предстоит увидеть. Вадим Николаевич будто просто вышел после работы и случайно оказался у клуба. Обычный, собранный человек в тёмных брюках, простой рубашке и пиджаке. Дорогие фамилии и старые истории остались где-то в другой жизни, которую он давно не носит на себе. Клим и здесь сумел удивить даже Яромира. Одет он был так, что взгляд не цеплялся ни за одну лишнюю деталь: аккуратный, спокойный, продуманный до незаметности стиль, в котором не было ни бедности, ни демонстративного достатка. Просто человек, который умеет выглядеть уместно в любом месте, хоть в управлении, хоть здесь, под холодным ветром Зыбицкой. А потом Яромир перевёл взгляд на Степана и едва не поперхнулся холодным воздухом. Он ведь совершенно ясно сказал: просто нормальная одежда для хорошего вечера. Не парадный мундир, не бал у короля Швеции, не свадьба цыганского барона, в конце концов. Каким образом из этого получился ярко-вишнёвый костюм с золотистой вышивкой по лацканам, Яромир не представлял даже теоретически. Ткань подозрительно блестела под фонарями. Пиджак сидел так, будто был куплен на два размера меньше и потом героически растянут владельцем. На груди красовался платок настолько насыщенного цвета, что на него хотелось смотреть через защитные очки. Костюм выглядел как результат тяжёлой и бескомпромиссной борьбы между вкусом и энтузиазмом, в которой энтузиазм одержал сокрушительную победу. Но настоящим произведением искусства были туфли. Острые носы вытягивались вперёд с такой решительностью, словно собирались войти в клуб раньше владельца. На сорок шестом, а то и сорок седьмом размере Степана они выглядели совершенно сюрреалистично. Яромир несколько секунд молча смотрел на коллегу. Степан расправил плечи и самодовольно одёрнул пиджак. — Что? — Ничего, — честно ответил Яромир. — Вот именно. Потому что это стиль. А вы ещё переживали, что Стёпа опозорит их сиятельство перед высшим обществом. — Больше не переживаем, — пробормотал Вадим Николаевич. Клим отвернулся и очень внимательно стал изучать фасад здания. — Между прочим, — с достоинством сообщил Степан, — продавец сказал, что это последняя коллекция. — Верю, — серьёзно сказал Вадим Николаевич. — После неё производство наверняка закрыли. Даже для Ждановичей это было слишком смело. Клим всё-таки не выдержал и кашлянул в кулак. Степан посмотрел на них с искренним сожалением человека, окружённого варварами. — Никакого понимания высокой моды. Ваше сиятелсьтво, ну хоть вы им поясните. — Степан перешел на высокий стиль, соответствуя образу, но Яромир так и не смог быстро придти в себя. — Стёпа, — сказал он, всё ещё рассматривая туфли, — ты точно уверен, что можешь в этом ходить? — Конечно. — А поворачивать? Степан задумался. — Поворачивать пока не пробовал. Клим всё-таки согнулся пополам и закашлялся уже совершенно безнадёжно. Даже Вадим Николаевич отвернулся, пряча усмешку. Именно в этот момент Яромир окончательно понял, что вечер обещает быть долгим. На этом фоне Вейни выглядел образцом сдержанности. Хотя, если смотреть объективно, именно он был самым экстравагантным человеком в их компании. Длинное тёмное пальто, мягкая шляпа, высокий воротник, тонкие кожаные перчатки. Казалось, он не одевался, а собирал образ по старым фотографиям времён, когда детективы ещё носили револьверы в кобуре под мышкой, а преступников выслеживали по следам от экипажей на мостовой. Вейни стоял чуть в стороне, спокойный и невозмутимый, словно всё происходящее его совершенно не касалось. И именно поэтому смотрелся здесь удивительно органично. Прохожие невольно задерживали на нём взгляд. Кто-то оборачивался. Кто-то хмурился, пытаясь понять, кого именно он напоминает. Вейни же, как обычно, ничего этого будто не замечал. Швейцар, уже привыкший к самым разным гостям, всё же на мгновение замер. Яромира он узнал сразу. Учтиво склонил голову, как и полагалось, но взгляд невольно скользнул дальше. На Вадима Николаевича. На Клима. На Степана. Задержался на Вейни. Потом снова вернулся к Степану. Выражение лица при этом не изменилось ни на йоту. За такие деньги здесь умели сохранять невозмутимость при любых обстоятельствах. — Добрый вечер, Ваше Сиятельство. Несмотря на особую закрытость клуба, визиты подобных гостей случались не каждый день. А уж появление наследника Радзивиллов в сопровождении столь необычной компании явно не относилось к числу рядовых событий. Яромир коротко кивнул. — Со мной. — Разумеется, Ваше Сиятельство. Швейцар отступил в сторону, пропуская их внутрь. Лишь в последний момент его взгляд ещё раз скользнул по вишнёвому костюму Степана. Потом профессиональная выдержка всё-таки взяла верх над любопытством. Внутри оказалось заметно тише, чем ожидал Яромир. Когда-то Ян уже приводил его сюда, но тогда время перевалило за полночь, и всё выглядело иначе. Пока, во всяком случае. Гул Зыбицкой остался за тяжёлой дверью, словно принадлежал другому городу. Здесь всё было устроено иначе: приглушённый свет, негромкая музыка, запах дорогого дерева, кофе и каких-то незнакомых специй. По широкому коридору бесшумно скользили официанты и лакеи в тёмной форме. Несколько администраторов негромко переговаривались между собой, мгновенно умолкая при появлении гостей. Главный зал виднелся дальше по коридору. Огромное пространство с танцполом, баром и высокой сценой, где диджей только начинал разогревать вечер. Музыка пока звучала вполсилы, посетителей было немного: кто-то сидел у стойки, кто-то уже танцевал, но по-настоящему ночь ещё не началась. — Нам туда, — с надеждой сообщил Степан. — Нам не туда, — сразу ответил Вадим Николаевич. — Но там уже музыка. — Именно поэтому нам не туда. Или ты собираешься плясать на голодный желудок? Степан посмотрел на танцпол с выражением человека, которого насильно оторвали от мечты всей жизни. Основная публика пока находилась не в общем зале. Вдоль коридора располагались отдельные комнаты для гостей: просторные, закрытые от посторонних глаз, каждая оформленная в собственном стиле. Мелькнули тяжёлые золотистые колонны и изображения фараонов за одной дверью, яркие ткани и резное дерево за другой, что-то, отсылающее к старой Индии — за третьей. — Они серьёзно построили здесь половину мира? — негромко спросил Клим. — Видимо, вторую половину достраивают, — ответил Вадим Николаевич. Степан вертел головой так активно, что едва не задел официанта с подносом. — Господи, да тут жить можно. — Стёпа, — сказал Яромир. — Что? — Не говори вслух всё, что думаешь. — Тогда я вообще разговаривать не смогу. И с этим было трудно спорить. Администратор провёл их дальше по коридору и остановился у одной из дверей. — Ваш зал, Ваше Сиятельство. Двери бесшумно распахнулись. Степан шагнул первым и замер. — Ого. Зал был не «дорогой» в привычном смысле. Он был тяжёлый, уверенный, как вещь, которая не старается понравиться, потому что давно уже решила, что ей не нужно ничьё одобрение. Тёмное дерево стен уходило вверх, резьба ложилась плотными слоями, и в этом не было декоративности, только спокойная, упрямая основательность. На дальней стене висел огромный гобелен. Яромир остановился чуть раньше остальных, сам не заметив этого. Княжич его уже видел. Где-то в детстве, в доме у родственников. Тогда это было просто «что-то старое и очень большое», теперь — вещь, от которой сложно отвести взгляд. Сцена была знакомая, но все равно впечатляющая: всадники, плотная линия знамён, лес на горизонте, замок, и в центре фигура, которую ткань почти стерла временем, но не до конца. Знак Радзивиллов не был нарисован, он жил внутри рисунка, как будто без него всё остальное просто развалится. И самое странное — гобелен выглядел не как копия. Скорее как оригинал, который по какой-то причине оказался не там, где должен быть. — Это… комната нашего Великого княжества? — тихо спросил Клим. — Ну, точно не Мексики, — отозвался Вадим Николаевич. И даже он выглядел так, будто на секунду сбился внутренний компас. Не бедный человек, не впечатлительный, но здесь богатство не демонстрировали. Оно просто стояло вокруг, как воздух с другим давлением, к которому нужно привыкнуть. Степан тем временем уже исследовал стол так, будто собирался защищать сервировку в суде. Фарфор был тяжёлый, с тонкой росписью по краю, не яркой, а приглушённой, как старое золото. Стекло тонкое, с едва заметным гранением, и в нём свет ломался иначе, чем должен. Всё стояло очень точно, будто кто-то заранее решил, где именно должна лежать каждая вещь, и не собирался это обсуждать. Яромир к этому привык с детства. Мельком отметил только, что его просьбу «не перегружать пафосом» всё-таки учли: сервировка была значительно проще привычной по количеству, но не по качеству. — Я такое только в витринах видел, — выдохнул Степан. — Скорее в музеях, — заметил Клим. Он медленно оглядел зал. — Сильно. Этого оказалось достаточно. Степан уже окончательно принял новую реальность и, кажется, даже был готов с ней дружить. А Яромир всё ещё смотрел на гобелен. И не мог отделаться от ощущения, что это место не оформлено под историю — оно её часть. Первые минуты неловкости постепенно отступили, особенно когда официанты внесли первую смену блюд. Еда и алкоголь, как обычно, сыграли свою вечную роль: разговоры стали живее, движения свободнее, а осторожность начала растворяться где-то между тарелками и бокалами. Степан освоился первым. Он пробовал всё подряд с таким видом, будто ему наконец выдали доступ к миру, о существовании которого он давно подозревал, но не верил. Каждое новое блюдо сопровождалось коротким, почти искренним удивлением: «и так бывает?» — Вам подлить? — неизменно появлялся голос за плечом. — Да, конечно! — радостно отвечал Степан, даже не успевая заметить, что бокал у него и так полон. И он снова становился полон. Клим держался дольше. Он явно пытался сохранить внутренний порядок в ситуации, где порядок существовал по каким-то другим законам. Каждый раз, когда официант оказывался за спиной и чуть поправлял приборы или салфетку, у него на секунду напрягались плечи, как у человека, которого вежливо, но неотвратимо выталкивают из привычного мира. — Они как будто заранее всё знают, — тихо заметил он Вадиму Николаевичу. — Так и есть, — спокойно ответил тот. — Просто работа такая. Степан уже окончательно перестал сдерживаться. — Это что вообще за штуковина? — спросил он, утыкая вилкой. — Она же… нормальная. — Поздравляю, — сказал Клим. — Ты открыл еду. — Я всегда знал, что жизнь скрывает от меня важные вещи, — важно кивнул Степан и тут же сделал ещё глоток. Вадим Николаевич лениво наблюдал за этим хаосом с лёгкой, почти снисходительной улыбкой. — Степан, если ты сейчас начнёшь рассуждать о смысле соуса, я уйду отсюда пешком, — заметил он. — А он есть? — мгновенно оживился тот. — Вот поэтому я и предупреждаю, — вздохнул Вадим Николаевич. Официанты за спинами двигались почти незаметно: подливали, меняли, поправляли, исчезали до того, как на них успевали среагировать. Всё происходило так аккуратно, что спорить с этим было бессмысленно: система работала лучше, чем любые просьбы. Яромир с удовольствием отметил, что Вадим Николаевич существует в этом мире так, будто никогда из него и не выходил, даже когда демонстративно перестал ему принадлежать. Зато Вейни сумел изрядно удивить. Ему не требовалось никакой адаптации. Он уверенно ориентировался в множестве приборов на столе, не сдвигал всё лишнее в сторону, как Степан, и не пытался угадывать, чем пользоваться, как Клим. Двигался спокойно, точно, без лишних пауз — так, будто подобные столы для него не редкость. Яромиру внезапно стало интересно, откуда это. Обычно явичи из стражи не отличались подобной естественностью за столом. Им не полагалось знать этикет в полном смысле, только самые базовые вещи, необходимые, чтобы не выделяться при работе среди людей: как держать приборы, как не привлекать внимания, как не совершать очевидных ошибок при слежке или сопровождении. Это было не знание, а набор приёмов. Минимальный слой человеческого поведения, натянутый поверх их природы. Семейные явичи вроде Ратмира или Эйдара, наоборот, знали об этикете все и даже больше . Но даже у них это оставалось именно навыком, не привычкой: формой, которую надевают при необходимости, не впуская её в повседневность. Это было странно. И Яромир решил отложить мысль на потом. Пока же он с удовольствием пил колу из высокого бокала и лениво отбивался от шуточек коллег по этому поводу. — Всё, началось про работу, дошли до кондиции, — лениво заметил Вадим Николаевич, но прерывать никого не стал. Наоборот, снял пиджак и расстегнул верхние пуговицы рубашки. Для Яромира это было в новинку. И, неожиданно для себя, он ловил от этого невероятное удовольствие. Разговор за столом тем временем постепенно терял официальные очертания, расплывался, становился легче, громче, свободнее. — Я бегу за ним, он спотыкается, влетает головой в лифт… — Степу уже было не остановить. Раздался вежливый стук, и дверь мягко отворилась. — Вы позволите? Прошу прощения за вторжение, но не могу поверить слухам… ясновельможный пан Яромир собственной персоной. На пороге стояла женщина. Если бы в комнате внезапно включили прожектор, эффект был бы менее взрывным. Графиня Эльжбета Хадкевич, или Эльза, как её называли в узком кругу, была женщиной особенной, яркой, невероятно красивой и столь же опасной. Род Хадкевичей не нуждался в объяснениях: он жил в хрониках Великого княжества Литовского так же уверенно, как камень в фундаменте старых замков. Власть, вплетённая в историю, которая давно перестала быть историей. Имя само по себе заставляло людей выпрямлять спину. Но дело было не только в происхождении, точнее — не только в нём. Лет пятнадцать назад, как это принято в родовитых аристократических семьях, Эльжбету представили представителю не менее знатного рода, договорившись о помолвке. Но помолвка не случилась: своенравная барышня отказала будущему жениху столь экстравагантно и неприлично, что разгорелся нешуточный скандал, о котором взахлёб писали все столичные и не только газеты, и не менее года судачил весь высший свет. Отец грозился отречься от опозорившей род дочери, но постепенно его решительность угасла. А юная Эльза, вопреки ожиданиям, весьма достойно обошла все сплетни и угрозы. Потом был брак с совершенно невзрачным военным, и вроде как по любви. Впрочем, он продлился недолго. Никто не знал, что там произошло на самом деле, но через пару лет молодая вдова тихо похоронила супруга. А буквально через неделю снова начала появляться на светских приёмах — и ошеломила всех красотой и дерзостью. Мужчины буквально падали у её ног, но восхитительная львица, смеясь, разбивала сердце очередного воздыхателя и двигалась дальше. После смерти отца она стала обладательницей огромного состояния, и уже никто не смел говорить о «неуместном поведении». Это был тот тип женщин, от которых буквально сносило крышу Казику. Даже не просто сносило, он с ними играл с невероятным азартом, и это всегда заканчивалось редким перемирием двух одинаково острых умов. С Эльжбетой он, по слухам, держался именно так: на равных, без попыток доминировать, потому что это было бессмысленно. Они были слишком похожи — одинаково язвительные, одинаково легко раскидывающиеся людьми и вниманием, одинаково не терпящие слабости. И именно поэтому Яромир таких женщин откровенно побаивался. Не из-за силы — с силой он умел работать. А из-за того, что с такими невозможно спрятаться за роль или заготовленную форму поведения. А с женщинами у него и так всё было… пока ещё не слишком уверенно. Хищница, привыкшая, что мир либо подстраивается под неё, либо становится фоном для её решений. Безупречно красивая, непозволительно богатая и при этом слишком умная, чтобы играть по чужим правилам дольше, чем ей это выгодно. И сейчас её приход вызвал у всех мужчин тот самый взгляд, где смешиваются настороженность, уважение и неуместное восхищение, которое они тут же стараются спрятать. Она стояла спокойно, чуть в стороне от порога, не спеша входить окончательно. Высокая, собранная, в тёмном платье, которое держалось на ней без усилия, будто было продолжением самой фигуры. Ткань не блестела, но жила в свете, мягко, глубоко, без лишнего акцента. Её взгляд задержался на Яромире. Он уловил это почти сразу. И на секунду увидел себя со стороны. Светло-бежевый пиджак из плотной, но мягкой ткани, слегка расслабленный по линии плеч, без излишней строгости. Под ним рубашка тёплого коричневого оттенка, не броская, но глубокая, с расстёгнутым верхним пуговицами без показной небрежности. Брюки чуть темнее пиджака, собранные, но не жёсткие — стиль, в котором есть дорогая простота, а не упрощение. И вдруг стало заметно, как это всё ложится на него: тёплая гамма подчёркивает зелёные глаза, делает их не ярче, а глубже, как у человека, который смотрит чуть внимательнее, чем говорит. Он отметил это почти с раздражающей ясностью. И одновременно поймал мысль, что, возможно, это замечает не он один. Княжич так и не понял, удовлетворён ли её взгляд тем, что она увидела. И только потом её внимание мягко сместилось дальше, на остальных. Степан замолчал так резко, что было слышно, как он перестал двигаться. Вилка застыла в руке на полпути. Он смотрел на даму так, будто не был уверен, можно ли вообще смотреть, будто перед ним взошло солнце. Клим медленно выпрямился. Так выпрямляются люди, которые инстинктивно пытаются занять более правильную позу в ситуации, где правильной позы не существует. Его лицо оставалось собранным, но в глазах появилась та редкая, почти незаметная осторожность, как у человека, который внезапно понял, что зашёл куда-то не туда, но выходить точно не хочет. Вадим Николаевич не изменился в лице, но в его взгляде исчезла обычная ленивость. Он узнал её сразу, но промолчал. И только Вейни не проявил реакции, которую можно было бы назвать человеческой. Он лишь чуть повернул голову, оценивая вошедшую, и остался неподвижен, как будто фиксировал не человека, а факт. Эльжбета чуть склонила голову, рассматривая комнату так, будто оценивала не людей, а расстановку фигур. — Я не помешала? — произнесла она спокойно. — Нет, разве вы можете помешать… проходите, пани Эльжбета, присаживайтесь, я сейчас распоряжусь! — Яромир любезно кивнул в приветствии и уже начал выбираться из-за стола, чтобы помочь ей устроиться. — Я не собиралась нарушать ваш прекрасный вечер, — произнесла она спокойно, чуть склоняя голову. — Просто решила зайти и лично выразить вам соболезнования, пане Яромир. Ян был таким прекрасным юношей… и такая нелепая смерть. Голос был ровный, такой лёгкий, и от этого становился ещё тяжелее по смыслу. — Благодарю вас, пани Эльжбета, — ответил Яромир. Он чуть склонил голову. — Это много значит для меня. Прошу вас… присоединиться к нам, если у вас нет других планов. И в этот момент Степан ожил так, будто в него влили вторую жизнь. — Пани Эльжбета! — он резко отодвинул стул, тот жалобно скрипнул и чуть не поехал назад вместе с ним. — Вы просто обязаны остаться! Нет, это даже не обсуждается! Он уже наполовину поднялся, размахивая руками. — Тут же одни мужчины! А вы… вы же вообще… вы же просто ослепительны! Это было столь вопиющее нарушение этикета, что Яромир покраснел, как свекла, и уже собрался извиниться за друга, как Эльжбета улыбнулась удивительно тепло, почти по-домашнему, — и мягко произнесла: — Представьте меня, пожалуйста, своим друзьям, ясновельможный пан Яромир. Она называла его по-старому, как это было принято в Великом княжестве где-то до начала восемнадцатого века, но из её уст это звучало неожиданно легко и мило. — Просто Яромир, графиня Эльжбета. Не стоит так официально. Он поочерёдно представил всех мужчин, которые к этому моменту уже успели подняться. Эльжбета спокойно прошла вдоль стола и устроилась между Яромиром и Климом так естественно, будто это место было приготовлено для неё заранее. Но Степан считал иначе. Он тут же попытался сдвинуться ближе и даже вытеснить Клима, но тот спокойно упёрся, как человек, который не собирается сдавать ни сантиметра территории. — Я здесь сижу, — коротко сказал он. — Но я хотел… — Степан попытался протиснуться ещё раз. — Нет, — сказал Клим так же спокойно. И остался на месте ещё устойчивее. Степан на секунду застыл, потом тяжело выдохнул и вернулся обратно с видом человека, который проиграл не спор, а свое счастье. Вадим Николаевич тихо вздохнул, наблюдая за этой композицией. Сделал глоток и откинулся назад, не скрывая своего отношения к высшему свету, но уже принимая правила вечера. Вейни, как и прежде, не изменился ни на миллиметр. Он спокойно ел и пил, будто за этим столом не происходило ничего необычного. Эльжбета тем временем повернулась к Степану. — Вы как раз что-то рассказывали, — сказала она мягко. — Мне очень интересно. Продолжайте. Степан моргнул. И вдруг успокоился, прямо расцвёл. — А… да. Так вот. Это была не просто история. Это была операция… Первые минуты ещё держалась неловкость, но она быстро растворилась. Еда, вино, тёплый свет, музыка издалека, пока ещё только пробующая зал. Разговоры начали расходиться, как круги по воде, когда в неё бросили камень. Даже Клим неожиданно втянулся. Сначала осторожно, потом всё увереннее, и в какой-то момент уже тоже рассказывал что-тозабавное про какой-то вызов, с такими живыми интонациями, которые у него появлялись нечасто. Вадим Николаевич слушал вполуха, но уже без прежнего раздражения. Он даже позволил себе короткий смешок в нужном месте. И как то само собой разговор дошел до недавнего повышения Яромира. Эльжбета чуть наклонила голову. — Так значит, это вечер по случаю вашего повышения? — произнесла она мягко. — А я-то решила, что это… мальчишник перед грядущей помолвкой. За столом стало на долю секунды тише. Яромир моргнул. — Нет никакой помолвки. Он сказал это слишком быстро, и тут же пожалел. Эльжбета чуть приподняла бровь, едва заметно, но в ее глазах мелькнуло что-то хищное. — Как же нет, пане Яромир? — в голосе появилось то самое светское удивление, которое никогда не бывает просто удивлением. — Говорят, на осеннем балу… уже через две недели… будет объявлена ваша помолвка с младшей шведской принцессой, неужели нахально лгут? — Мы даже не знакомы, — резко сказал Яромин и тут же смягчил тон. — Это… формальность. Политика. Там нет ничего решённого. — Политика, — повторила она с лёгкой усмешкой. — Как удобно всё объяснять политикой. Она посмотрела на него внимательнее, чуть дольше, чем требуется для светской беседы. — Значит, вы против, — спокойно сказала графиня. — Я не против, — резко ответил он и тут же выдохнул. — Я просто считаю, что… это не решено. И может быть… не лучший вариант. Вот тут её выражение едва изменилось. Совсем чуть-чуть, но интерес скрыть не получилось. — Не лучший? — повторила она тихо. — Или не ваш? Он не ответил сразу, и этого хватило. Угол её губ дрогнул: — Понимаю, — сказала она так, будто действительно понимала больше, чем говорила. Надо же, так значит наш пан Яромир влюблён. Яромир вдруг осознал, что зал накрыла тишина, и даже Вадим Николаевич перестал крутить бокал. — Это неправда, — резко сказал он. И именно это, кажется, её и развеселило. — Ах, — тихо улыбнулась она, — значит, неправда. Она не спорила. просто добавила как давно понятное: — Тогда остаётся самый интересный вопрос. И кто же избранница? Яромир напрягся. — Её нет, — сказал он холоднее. — Конечно, — мягко согласилась Эльжбета. — Как скажете. И вот тут она улыбнулась уже совсем иначе, легко, почти по-дружески, с тем самым светским теплом, в котором нет ни давления, ни продолжения и чуть подняла бокал. — Тогда оставим эту тему. Она явно слишком серьёзна для такого хорошего вечера. Сделав маленький глоток, она тут же сменила тон , будто разговора о помолвках и признаниях никогда не было. — Как бы то ни было, там уже наверняка начались танцы, а мы всё сидим здесь. Ну же, ясновельможный пан Яромир, пригласите даму. Обещаю, я вас не укушу. Яромир только покачал головой. — Боюсь, вы переоцениваете мои таланты. — Вот не поверю. В вашем возрасте мужчины обычно совершают куда более опасные поступки, чем один танец. Она лукаво прищурилась. — И потом, если слухи о шведской принцессе хотя бы наполовину правдивы, то вам скоро придётся много танцевать. Стоит начинать тренировки заранее. За столом тихо хмыкнул Вадим Николаевич. Яромир почувствовал, что снова начинает краснеть. — Я не любитель танцев. — Какая трагедия, — вздохнула Эльжбета с преувеличенным сочувствием. Потом перевела взгляд на остальных и неожиданно улыбнулась: — А вы, господа, тоже намерены весь вечер прятаться за столом? — Я намерен доесть десерт, — немедленно заявил Степан. Яромир воспользовался моментом и попытался перевести разговор окончательно: — Пан Гавриленко слишком хорошо воспитан, но я уверен, он будет искренне рад составить вам компанию. Степан подавился вином. — Я?! — Ты, — с абсолютным спокойствием подтвердил Яромир. Эльжбета рассмеялась. — Вот видите, пан Степан. Ваш друг оказался значительно храбрее, чем хочет казаться. Он только что отправил вас на штурм вместо себя. Степан открыл рот, закрыл его и посмотрел на Яромира взглядом человека, которого только что продали в рабство. — Ваше сиятельство... — Идите, Степан, — невозмутимо посоветовал Вадим Николаевич. — Такой шанс выпадает раз в жизни. — Вот именно! — немедленно поддержала Эльжбета. Потом повернулась к Климу. — И вы тоже, пан Клим. Не заставляйте даму чувствовать себя похитительницей. Клим посмотрел сначала на неё, потом на дверь, потом на бокал. Вид у него был такой, словно он только что понял, что сопротивление бесполезно. — Я даже не умею танцевать. — Прекрасно, — заявила Эльжбета. — Значит, будете учиться. И прежде чем кто-либо успел придумать новое возражение, она поднялась. Одной рукой взяла под локоть Степана, другой — Клима. — Господа, не отставайте. Удивительно, но оба подчинились. Степан — с выражением человека, которому внезапно пообещали исполнение всех желаний. Клим — будто его прихлопнуло тяжёлой каменной плитой, но почему-то совершенно безболезненно. Через несколько секунд дверь закрылась за всей троицей. Яромир проводил их взглядом и невольно покачал головой. — Поразительно. — Что именно? — спросил Вадим Николаевич. — Двухметрового Степана и упрямого, как осёл, Клима только что увели за руки. И оба даже не попытались сопротивляться. Женщины обладают какой-то непостижимой магией. — Нет, — усмехнулся Вадим Николаевич. — Просто некоторые мужчины при виде красивой женщины резко глупеют. — Все? — Почти все. Яромир покосился на него. — А вы? — А я слишком стар для таких подвигов. Вейни молча сделал глоток вина. Кажется, происходящее его совершенно не удивляло. — А он? — кивнул Яромир. Вейни спокойно посмотрел на него. — Явичи не подвержены подобным затруднениям. — Вот видите, — вздохнул Яромир. — Хоть кто-то разумный остался. — Нас осталось двое, — заметил Вадим Николаевич. — Но я бы не спешил записывать вас в этот список. Графиня Хадкевич уделила вам слишком много внимания. Яромир застонал и потянулся за своей колой.