тень кошмаров прошлого (Мерлин/Моргана Пендрагон «Мерлин BBC»; Ужасы)

Гана Перкинс тяжело дышала, не в силах справиться с бешеным стуком сердца, которое, казалось, собиралось, проломить ее хрупкую грудную клетку. Ужас пробирал до костей. Ее, словно парализовало. В голове шумело, а перед глазами расплывались очертания комнаты. Она крепко зажмурилась, стараясь остановить поток бесконечных рыданий. Лондонский проливной дождь, бушующий за окнами студии, ее совсем не волновал. Правда, Гана с детства боялась грозы и всполохов молнии. Однако, увиденное во сне, сотканном из мрака из безнадёжности, в очередной раз заставляло ее задуматься и задаться одним простым вопросом: а здоров ли ее рассудок? Ибо вторую неделю подряд, с наступлением ночи, сознание Ганы блуждало по лабиринтам чужого — или всё-таки своего? — прошлого. Гана всегда отличалась особой впечатлительностью. Но, если бы Перкинс заранее предупредили о последствиях, то она никогда бы не связалась с задачей, которая принесет столько вреда. А начиналось все так хорошо и, казалось бы, девушку наконец-то ждал настоящий успех! Ее последняя инсталляция под названием «Плач Спящей Земли» представляла собой, как выразились критики, портал в иное измерение. Даже многие блогеры писали, что «это шокирующая, почти оккультная попытка диалога с салемских женщинами, которых несправедливо обвинили в колдовстве». Гана с детства интересовалась магией и особенно ведьмами, чувствуя особую связь с этими темами. И она не ожидала, что ее выставка произведет настоящий фурор. Как и то, что сразу же поступит новое предложение от куратора Британского музея. Гане доверили возглавить арт-направление масштабной выставки «Артур: Миф и Легенда», и она почувствовала необъяснимый трепет. Как будто давно забытая надежда вновь поселилась в душе и обрела силу. Она согласилась, не тратя время на раздумья и руководствуясь желанием напомнить о тех, чьи голоса затерялись в веках. Почему-то сразу же вспомнилось ее собственное детство, проведенное в приюте Святой Елизаветы. В те далёкие дни Гана страдала от одиночества и нашла утешение в своих рисунках, совсем не думая, что станет когда-то художницей, а ее работы навлекут на нее персональное проклятье.

***

К работе над выставкой Гана подошла с энтузиазмом и большой ответственностью, а кошмары стали расплатой, пришли к ней в первую же ночь. Гана видела себя совершенно в другом амплуа. В средневековой одежде и со спутанными волосами. Она напоминала ведьму из сказок, которыми пугали непослушных детей, и не узнавала себя, разглядывая отражение в луже. Гана бежала, стараясь скрыться от преследователей, собиравшихся снова запрятать ее в тюрьму, до тех пор, пока не оказалась на поле, утопая по щиколотку в хлюпающей грязи. Все вокруг тлело и разлагалось. Небо окрасилось в болотные оттенки, а обгорелые деревья торчали, как черные зубья. — Будь ты проклят, Артур! Ты умрёшь, как и Утер! В страшных мучениях! Проклинаю вас Пендрагоны! И Камелот! Она кричала и призывала силы ветра. Потом видение сменилось. Гана склонилась над светловолосым рыцарем и глумилась над ним. Она испытывала нечто, сродни эйфории. Праздновала победу и смотрела на молодого мужчину так, будто давно мечтала избавиться от него. Но не тут то было. — Моргана. Знакомый голос и голубые глаза, синие, как лед в глубине озер, прожигали ее насквозь. Это был Мерлин. Ее проклятие. Ее враг. Некогда близкий друг, к которому тянулась душа. — Ты поплатишься за все зло, — его голос сливался с шелестом сухих листьев, был полным безмерной усталости и ненависти. — которое причинила нам. Он не произносил заклинаний. Он всего лишь поднял руку, сжимающую Экскалибур, и пронзил Моргану. Меч вошёл в ее грудь, подарив не боль, а чувство абсолютной, необратимой пустоты. Гана ощущала, как ее магия, темная и дикая, утекала из нее, словно кровь. Моргана падала в объятия своего палача, а взгляд Мерлина стал последним, что она запомнила. Пронзительные голубые глаза не торжествовали, в них плескалась скорбь. Гана проснулась с криком, вцепившись в простыню, скомкав ткань и почти что разорвав ее. Сердце колотилось, и она задыхалась. Гана едва нашла в себе силы, чтобы подняться, еле-еле поплестись в ванную и умыть лицо, а после выпить холодной воды. — Всего лишь сон, — Гана вздохнула, — Не стоило смотреть подкаст про времена Артура ночью. Тогда бы не возомнила бы себя Морганой. Объяснение ее сна звучало логично. Но внутри поселилось беспокойство. Гана подошла к эскизам для выставки. Наброски замков, мечей и рыцарей казались ей теперь не только неотъемлемой частью той эпохи, но и крупицей воспоминаний. Особенно тот, на котором изображена ведьма без лица, смутно напоминавшая Моргану. Она пытала молодого колдуна... — Воспоминания, которые не принадлежат мне, — задумчиво пробормотала Гана, — забавно. Наверное, всему виной ее одиночество. У Ганы не было друзей в приюте. Ее считали странной, немного дикой и молчаливой. А о своих родственниках она ничего не знала. Ей нравилось зачитываться сказками и представлять себя на месте принцесс, у которых есть любящая семья. Только ей нравилось додумывать истории. В ее восприятии принцессы не ждали спасения, они сами с мечом в руках решали свою судьбу. Довольно-таки феминистический взгляд на известные сюжеты привлекал ее. Однако Гана не отрицала, что любовь и поддержка важны не меньше, чем твердость духа. Вот только с ней никогда никто не стремился сблизиться, а она тоже слишком закрывалась, пряталась за броней, не надеясь открыть кому-то свое сердце. Моргана проводила пальцем по контуру нарисованного ею же Камелота, и ее сердце сжималось от ностальгии по дому, которого у нее никогда не было.

***

Ночь за ночью она умирала от его руки. С каждым разом смерть приходила по-новому: то от удушья водой, которую Мерлин ей дал испить, то от ледяного дыхания дракона, которого он призвал, то от того, что само время вокруг нее рассыпалось в прах. Но однажды сон изменился. Моргана снова стояла на проклятом поле, готовая принять удар. Но Мерлин не двигался. Он смотрел на нее, и в его глазах виделось мучительное узнавание. — Ты вернулась, — прошептал волшебник, и улыбка распространилась по лицу. Сильный порыв ветра развеял туман, и Гана увидела, что Мерлин был одет по-современному: в простом темном пальто, а в его руках находился скомканный лист бумаги — ее недавний рисунок, портрет короля Утера. — Почему я должна умирать снова и снова? — отчаянно спросила Моргана. — Чего ты хочешь от меня? — Потому что мы не закончили нашу историю, Моргана, — спокойно ответил её одновременно заклятый враг и близкий родной человек, и его фигура начала стремительно растворятся в тумане. Гана проснулась. На подушке лежал ловец снов, недавно купленный и упавший со стены. А на мольберте, поверх ее эскизов, кто-то углем нарисовал два переплетенных символа: корону и змею. Моргана медленно подошла к холсту, взяла кисть и краску бордового цвета. Она раскрасила рубины в короне. Гана... Моргана... Кто же она на самом деле? Сумасшедшая? Или открывшая в себе странный дар? Ее рассудок болен или дарует ей воспоминания? Ответа на эти вопросы не находилось, а чувство страха, и следующее за ним по пятам нехорошее предчувствие не отпускало ее. Наоборот, стремительно росло с приближением октября.

***

Как только сентябрь закончился, кошмары Ганы усилились, стали такими, будто все происходило по-настоящему, а не являлось плодом воспалённой фантазии. Теперь Гана катастрофически не высыпалась и чувствовала себя очень усталой. Связь с вымыслом и реальностью медленно растворялась. Каждую ночь ее душа умирала заново, и очередное пробуждение становилось невыносимой пыткой. Ибо она знала, что все повториться. Гане снилось, что она бежала по темной чаще. Ее сердце билось, как дикий, перепуганный зверь, и она чувствовала, как сзади нарастал мрак. Было холодно и страшно. Она ощущала его присутствие. Мерлин... Он преследовал ее. Его шагов не было слышно, но Моргана отчётливо знала, что он рядом. Она оглядывалась. Мерлин напоминал тень. Их разделяло друг от друга незначительное расстояние. Выражение лица Мерлина, красивое и безжалостное, как лезвие клинка, не выражало гнева. Только холодную, неумолимую необходимость. И в его глазах она видела свое отражение. Искаженное, наполненное тьмой, которую Моргана сама и породила. — Колдунья, — обратился к ней Мерлин. — Смотри, что ты сделала. И Гана смотрела. На свои руки. Они были не ее руками, а Морганы — бледные, длинные пальцы, из-под ногтей сочилась черная, вязкая жижа. Ее магия. Она чувствовала, как внутри клокотала энергия и ярость. Мрачная и ядовитая, жаждущая вырваться и сжечь всех дотла. Она боялась саму себя. Моргана опасалась той решимости в глазах Мерлина, что обещала небытие. Но больше всего Моргана страшилась себя. Этой чудовищной силы, что изгибалась в ее утробе, этой ненависти, сладкой и губительной, как нектар. В каждом сне Гана пыталась ее сдержать, заткнуть рот тому чудовищу, которым стала, но мрак всегда побеждал. Он вырывался черными шипами из ее плеч. — Нет! — пыталась крикнуть Моргана. Мерлин снова убивал ее. Боль не следовала за ударом. Волшебник не пронзал ее мечом или огнем. Мерлин стирал Моргану, уничтожал. Его магия была полной света. Она входила в ее грудь, и Гана чувствовала, как та тьма, что олицетворяла ее внутреннее «я», начинала растворяться в ней. Это была агония не тела, а души. Растворение. Ее душа сливалась, как чернила с водой, и последнее, что она видела — это его голубые глаза. Не торжествующие. Скорбные. И от этого становилось еще страшнее. Гана просыпалась с ощущением, что ее кожа до сих пор дымилась от прикосновения небытия. Ужас заключался в том, что смерть от руки Мерлина была милосердием по сравнению с осознанием того, сколько ужасного Моргана могла натворить, если бы выжила.

***

Кабинет психолога заливал яркий солнечный свет. Доктор Генри, мужчина с добрыми, усталыми глазами и сединой на висках, напоминал Гане персонажа из своего кошмара. Гаюса, придворного лекаря, всегда старавшегося облегчить ее страдания с помощью целебных трав и поддерживающих слов. Моргана же тоже долгое время мучилась от бессонницы. — Архетипы, дорогая Гага, — мягко говорил доктор Генри, пока она, устроившись на кожаной кушетке, следила за мерным качанием маятника. — Ваше сознание пытается осмыслить травму из детства — жизнь в приюте. Вы очень одиноки и впечатлительны. Вот образы и возникают. Миф об Артуре очень поразил вас и разворошил старые раны. Гана хотела возразить, сказать, что это не так, ибо боль слишком реальна. Но она молча слушала. — Сегодня мы попробуем заглянуть немного глубже. — продолжал доктор Генри, — В ваше подсознание. Не в кошмар, а в то, что происходило до него. Расслабьтесь и закройте глаза. Голос Генри растворился в гуле, и Гану понесло стремительно вниз, совсем, как Алису, что провалилась в кроличью нору. Вместо тьмы и страданий ее встретил солнечный свет, пробивающийся сквозь высокие стрельчатые окна. Гана чувствовала запах карамели и печёных яблок. Она видела слуг, идущих по коридору замка, а потом ее взгляд остановился на одном силуэте. Он принадлежал маленькой девочке, тоненькой, с темными волосами, заплетенными в аккуратные косы, она смотрела по сторонам. И он стоял рядом с ней. Король Камелота — Утер Пендрагон. Утер казался великаном. Статный и красивый. Совсем молодой. Когда Утер опустился перед малышкой Морганой на одно колено, его лицо, обычно суровое, расплылось в улыбке, от которой на душе становилось тепло, а внутри поселилось чувство безопасности. Ведь рядом с королем, который стал ее опекуном, ничего не страшно. Он такой же благородный, как и ее погибший отец. — Моргана, ты настоящая маленькая фея, — голос Утера был наполнен неподдельной нежностью. Утер бережно взял ее маленькую руку в свою огромную, мозолистую после обращения с мечом, ладонь, — Говорят, ты фехтуешь теперь не хуже мальчишек из гвардии! Утер не ругал ее за это увлечение. Моргана, засмеялась, и этот звук, чистый и звонкий, отозвался в душе Ганы, наблюдающей за ними со стороны, щемящей болью. Она чувствовала себя любимой. — А где Артур? — поинтересовалась Моргана. И тут же из-за колонны выскочил белокурый мальчик, с румяными щеками и озорными глазами. — Я здесь! — закричал Артур, — Поймаешь меня — получишь яблоко, Гана! Моргана разозлилась, и как настоящий сорванец, побежала за наглым мальчишкой. Она ненавидела, когда Артур называл ее так! Утер встал и засмеялся. Король посмотрел на воспитанницу, которая не знала, что являлась его родной дочерью, потом — на сына, и в его взгляде читалась безграничная, простая и сильная отцовская гордость вместе с любовью. Потом он обнял их обоих, прижал к себе, и Моргана уткнулась носом в его плащ, украшенный гербом Пендрагонов. Они трое были так счастливы. И от этого становилось ещё больнее. Слезы потекли по щекам Ганы, лежащей на кушетке в кабинете Генри. — Утер… он любил нас, — прошептала она, уже возвращаясь в реальность. — Он любил нас обоих. Так сильно… А я погубила его. Я виновата не меньше, чем Утер. Один Артур не потерял свой свет. Генри вывел ее из транса. Он смотрел на Гану с научным интересом, смешанным с участливой озадаченностью. — Необычная проекция. — пробормотал доктор, — Фигура отца, которой у вас не было… Но Гага его не слушала. Она перевела взгляд на окно, рассматривая серое лондонское небо и чувствуя в груди леденящую пустоту. Теперь она знала. Ее ненависть в тех снах, ее темная магия — все это родилось не на пустом месте. Оно выросло из этой любви. Вернее, из ее потери. Почему она отвергла свой свет? Что произошло? И какая часть души Морганы, смогла забыть про этот момент с отцом и братом? За что она не простила их, оборвав узы? Ужас отступал, на его место пришло другое, более страшное чувство — всепоглощающее горе. Тоска по тому, чего в действительности у нее никогда не было — семье. Пендарогонам, которых она когда-то уничтожила собственными руками. Гана плакала, возвращаясь домой и остаток дня потратила на то, чтобы нарисовать в альбоме те фрагменты семейной идиллии.

***

Приближался Хэллоуин, и работа над выставкой «Артур: Миф и Легенда» превратилась для Ганы в особую форму пытки. Каждый эскиз, образец старинной ткани и отсвет полированной стали напоминал ей о снах. Она работала в студии до изнеможения. Гана считала, что усталость поможет ей спать, не видя снов. Однако состояние Ганы не скрылась от ее куратора. Увидев, как Перкинс вымоталась за последнее два месяца, к художнице решили отправить помощника. Об этом Гане сообщили по электронной почте: «Для исторической достоверности и глубины контекста, в вашу команду включен доктор Колин Моттерсон, ведущий специалист по артурианским хроникам из Оксфорда». Гане было безразлично, кто придет ей на помощь. Пусть хоть сам призрак Артура восстанет — лишь бы это ускорило завершение работы над выставкой и поскорее избавило ее от череды кошмаров. Колин появился в студии Ганы в назначенный час. В тот день за окном лил осенний дождь, срывающий с деревьев листья и окрашивающий Лондон в цвет старого свинца. — Мисс Гана Перкинс? — прозвучало за спиной. — Я — Доктор Колин Моттерсон. Очень рад работать с вами. Гана обернулась, и мир рухнул. Мерлин явился за ней... Он был одет в темно-синий пиджак, аккуратная борода на лице вызывала удивление, как и очки в тонкой металлической оправе. Но под этой маской скрывалось лицо, которое Гана видела в своих кошмарах. Те же высокие скулы, тот же разрез глаз и высокий лоб. Только взгляд был дружелюбным и выражал искреннюю заинтересованность. Но для Ганы это не имело значения. Волна леденящего ужаса, острее и реальнее любой боли из снов, подкосила ее ноги. В ушах зазвенела оглушительная тишина, и комната поплыла, окрашиваясь все вокруг в черно-белые пятна. Она услышала, как со стола упала банка с кистями, но звук доносился будто из-под толщи воды. Гана не знала, что ей делать. — Мисс Перкинс? — обеспокоенно обратился к ней Колин Моттерсон, — С вами все в порядке? Его протянутая ладонь выглядела точно также, как и когда он сжимал в ней Экскалибур. Гана сглотнула ком в горле, вспоминая, как Мерлин убил Моргану. Она резко отшатнулась от него и ударилась спиной о край стола. — Не подходите! — крикнула она. Колин Моттерсон замер, удивлённо уставившись на Гану. — Прошу прощения. — он неловко переминался с ноги на ногу, — Я, кажется, вас напугал. Он не понимал ее. Он видел перед собой лишь известную, возможно, эксцентричную художницу. Он не знал никакую Моргану. Не видел черной магии, сочащейся из ее пальцев, и совершенно не думал о том, что убил ее в прошлом. «Гана, что творишь?» — стучало в ее голове, — «Совсем с ума сошла со своими снами?» Гана, опираясь на стол, судорожно глотая воздух, боролась с паникой. Это был не сон. Мерлин был здесь. Вернее, не Мерлин, а Колин Моттерсон. И он смотрел на нее не глазами убийцы, а коллеги. Безысходность сомкнулась вокруг Ганы, связывая ее. Бежать некуда. Реальность и кошмар слились воедино. Ее сумасшествие прогрессировало. — Все в порядке, — Гана взяла себя в руки, отводя взгляд. — Всего лишь… устала... Рада знакомству с вами, мистер Моттерсон. Но той же ночью кошмар вернулся с утроенной силой. Он был уже не в далеком прошлом. Он был здесь, в ее студии. Колин-Мерлин стоял среди ее эскизов, и его глаза были пустыми. Абсолютно бесцветными. — Ты думала, что спрячешься от меня, колдунья? — насмешливо спросил Мерлин, — Ты считала, что твое искусство поможет обмануть всех? Мерлин шагнул к ней, и его рука, холодная, как могильный камень, легла на горло. Боль была невыносимой, Мерлин душил Гану. Она чувствовала себя пойманной, как птица в клетке. Она пыталась крикнуть, сказать, что она Гана, а не Моргана, но не могла издать ни звука. Гана проснулась с его именем на губах и тут же бросилась рассматривать свою шею возле зеркала. Но никаких отметин и синяков, разумеется, не обнаружилось. За окном светало. Сегодня Гане предстояло провести весь день, работая бок о бок с человеком, который являлся воплощением ее самого страшного кошмара. Не смутным образом из далекого прошлого, а реальным мужчиной, чье случайное прикосновение к руке могло заставить ее закричать. Безысходность затягивала Гану, как трясина. Не было спасения ни во сне, ни наяву. Она сама себе главный враг. Ибо Гана не знала, где правда, а где ложь.

***

Последние дни стали для Ганы очередной попыткой сбежать из плена кошмаров. Она приходила в студию, когда ещё не расцвело, уходила затемно, односложно отвечая на вопросы Колина Моттерсона. Его вежливая забота, попытки завязать разговор не только о ее творчестве, но и на другие безобидные темы, даже скромный букет полевых цветов, оставленный на столе с милой открыткой — все это напоминало изощренную пытку. Гана понимала, что шла на поводу у своих кошмаров, но доверять Колину она не собиралась. Тем не менее Гана не могла пропустить открытие выставки, совпавшее с празднованием Хэллоуина. Во-первых, это было непрофессионально. Во-вторых, лишило бы ее возможности обзавестись новыми связями. Гана не тратила долго времени на подготовку. Она надела длинное черное вечернее платье, оставив волосы распущенными. Как только Гана вошла в зал, ее сразу же встретил Колин. Он был одет в безупречный костюм и держал в руках два бокала шампанского. — Гана! Вы выглядите… потрясающе! Как ночное небо! — восхищённо сказал он. Гана взяла бокал дрожащими пальцами, едва не уронив его. — Спасибо, Колин, — нервно отозвалась она. — Позвольте представить вам моих друзей, — он мягко взял ее под локоть и повел через толпу. — Энди и Герда. Мы вместе учились в Оксфорде. Гана подняла взгляд и почувствовала, как пол уходит из-под ног. Перед ней стояли гости из прошлого. Энди — высокий, широкоплечий, с честными голубыми глазами и уверенной улыбкой, в которой угадывалась справедливая доброта короля. А Герда… хрупкая, с каштановыми волосами, уложенными в простую прическу, и умным, немного печальным взглядом, который Гана хорошо помнила. Такой был у Гвиневры, которую она в своих снах одновременно презирала и жалела об их потерянной дружбе. — О, так это та самая гениальная Гана? — Энди пожал ее руку, — Наш общий друг часто говорил, что ваши инсталляции... — он лукаво ухмыльнулся, переглянувшись с Колином, — оживляют историю. Прямо дух захватывает! Герда улыбнулась ей тепло, но Гане почудилась в этой улыбке жалость. Отголоски того взгляда, которым Гвиневра одаривала плененную Моргане. Ее сердце колотилось, стуча в висках. Паническая атака почти сдавила горло. Они все собрались здесь. Но для чего? Ответ нашелся сам. Взгляд Ганы упал на постамент в центре зала. Там, под стеклянным колпаком, лежал меч. Не бутафорский, а настоящий. Стальной клинок с причудливой гравировкой, рукоять, отделанная золотом и рубинами. Он сиял под софитами, и на него то и дело восторженно смотрели собравшиеся гости. — А вот и наша общая гордость, — произнес Колин и подвел Гану к витрине. — Я консультировал оружейников по историческим чертежам, вы вдохнули в него душу своим дизайном ножен. Мы сделали это вместе! Экскалибур снова найден! Вам нравится, Гана? Название меча короля Артура прозвучало для Ганы как приговор. Она посмотрела на сияющий клинок, потом на Колина-Мерлина, стоящего рядом с ней в смокинге. На Энди-Артура, ее брата, чью любовь и престол она пыталась уничтожить. На Герду-Гвиневру, некогда свою подругу. И все осознала. Это не совпадение, а возмездие. Они нашли ее и теперь собирались закончить то, что начали тысячелетия назад. А меч — орудием ее казни. Его сияние резало глаза, обещая ту самую, знакомую до боли, пустоту. — Нет… — прошептала Гана, отступая. — Вы не можете убить меня снова! — Гана? Вам плохо? — обеспокоенно спросил Колин, протягивая руку. Его прикосновение стало последней каплей. Оно обожгло Гану, как раскаленное железо. В глазах потемнело. Сознание захлестнул один сигнал: «беги или умрёшь!» — Не прикасайтесь ко мне! — ее крик заставил замолчать весь гул голосов. Гана оттолкнула Колина, сбила с ног ошеломленную Герду, не видя ничего перед собой, кроме расплывчатой двери. Гана бежала прочь мимо удивленных лиц, своих инсталляций, что теперь казались ей ловушками, портрета Утера, чьи глаза с холста смотрели на нее с немым сожалением. Она вырвалась на холодную улицу, и дождь хлестал ей в лицо, смешиваясь со слезами. Гага бежала по мокрому асфальту, задыхаясь от рыданий и ужаса. Они были настоящими и пришли за ней. Ее рассудок, тот последний оплот, где она пыталась укрыться, сдался без боя. Она не была Ганой Перкинс. Она была Морганой Пендрагон. И охота на нее началась вновь.

***

Ноги завели Гану в грязный, заваленным мусорными контейнерами, тупик. Отблески неоновой вывески с соседней улицы подкрашивали лужи в ядовито-зеленый цвет. Гана, вернее, та, что когда-то считала себя Ганой, а теперь ощущала в себе тысячелетнюю тяжесть имени Моргана, обессиленно рухнула на колени, и ее обдало промозглым ветром. Беспощадные дождевые капли стекали по лицу, смешиваясь с горькими слезами. Моргана слышала его неторопливые шаги. Он не бежал за ней. Спокойно шел, прекрасно зная, что ей некуда спрятаться от его взора. Моргана сама загнала себя в ловушку. Она сжалась в комок, готовая к неизбежному финалу своей истории. — Прошу... Убей меня быстро, — взмолилась она, не оборачиваясь, — Я не хочу снова чувствовать пустоту. Моргана ощущала его присутствие. Мерлин стоял сзади и хранил молчание. Почему он медлил? В кошмарах все происходило быстрее... она жалела, что сейчас все происходило не по-настоящему.... Что же... Видимо, правду говорили, что Хэллоуин — дурной праздник, который приносит много плохого. Вдруг спустя мучительное двухминутное ожидание раздался тихий, но четкий голос Колина Моттерсона. Он звучал до боли знакомо: — Значит, ты все вспомнила, Моргана. Наше общее прошлое. Она не нашла сил ответить, лишь кивнула, уткнувшись мокрым лицом в колени. Тогда Мерлин сделал нечто, поразившие ее до глубины души. Он никогда так не поступал ни в одном ее кошмаре. Мерлин не атаковал ее. Он опустился перед Морганой на колени. — Мне жаль, Моргана, — молвил Мерлин. — Я виноват перед тобой. Больше, чем кто-либо. Моргана медленно подняла голову. Мерлин смотрел на нее взглядом человека, который нес свой собственный, невыносимый груз, сотканный из ошибок прошлого. — Я видел твою боль. Твое одиночество и сомнения. Замечал, как тьма в тебе росла, и я… мог помочь. Я мог протянуть руку. — продолжал свою исповедь Мерлин, — Но я послушал предсказание дракона. Я увидел в тебе угрозу для Альбиона и решил, что должен тебя обезвредить. Сам загнал тебя в угол. Собственными руками создал из тебя того монстра, которого так боялся. Мерлин говорил, а Моргана слушала, и стены ужаса, что выстраивались в ее душе веками, начали давать трещины. Это была не только ее вина. — Ты… убьешь меня сейчас? — снова спросила Моргана. Мерлин покачал головой. В его голубых глазах застыла такая бездонная скорбь, что в ней можно было утонуть, как в глубоком озере. — Я прошу у тебя прощения, — произнес Мерлин. — Я ждал этого шанса больше тысячи лет. Он снял свой пиджак и, двигаясь медленно, как будто боясь спугнуть дикое животное, накинул его ей на плечи поверх тонкого платья. Моргане, как по волшебству, в один миг стало намного теплее. Потом Мерлин присел рядом с ней, опираясь спиной об мокрую стену. Он наклонился, осторожно поцеловав ее в лоб. — Моргана, — прошептал Мерлин. — Все теперь будет хорошо. Я обещаю. Простое обещание... Подумать только, в нем пряталось больше силы, чем во всей былой магии. Моргана смотрела на Мерлина, на этого некогда могущественного волшебника, сидящего с ней в грязном тупике, и чувствовала, как последние осколки страха растворились, уступая место чему-то давно забытому, хрупкому и невероятно ценному. Надежде, пустившей корни внутри и готовой раскрыться прекрасным цветком, а не ядовитой колючкой. — Я хочу тебе верить, — призналась Моргана. — Я так устала сражаться с собственными демонами одна. — Больше ты не будешь одна, — Мерлин улыбнулся. Мерлин протянул руку, и Моргана коснулась его пальцев, поднимаясь. Они пошли обратно вместе. Две одинокие души, нашедшие друг друга не как враги, а как единственные в мире люди, помнившие тяжесть прошедших веков и способные понять общую боль. Путь предстоял долгим, но они пройдут по нему вместе. И в этот раз не навстречу сражениям, а новому будущему, в котором не существовало разногласий, предательств и бед.