Не наш уровень | Часть 14

Вахит Зималетдинов

      Сегодняшний день обещал быть непростым. У Зималетдинова с Адидасом был назначен разговор с Вадимом и Цыганом из Домбыта. Несколько дней назад универсамовские парни насмерть забили домбытовского пацана. Проблема была даже не в самом убийстве, ведь на районе это случалось не так уж редко, а в том, как оно произошло. Да, парень был при делах, свой человек, но в момент смерти находился на территории собственной группировки, а универсамовские явились туда без всякого повода и по беспределу забили его насмерть. По неписаным правилам такое не прощали.       Туркина решили не брать. Из троих он был самым эмоциональным, слишком быстро взрывался, а после истории с Алией и подавно. Он с трудом держал себя в руках даже в обычном разговоре, а уж на встрече с домбытовскими, где каждое слово могло стоить слишком дорого, мог сорваться после первой же неудачной фразы. Адидас, давно уже на улице, за плечами армия, Афганистан и годы уличного опыта, решил взять с собой Зиму, тот был куда спокойнее своего лучшего друга, умел молчать там, где другой на его месте уже сорвался бы на крик.       Время от времени в голове Зималетдинова всплывала Анна Морозова, молодая брюнетка из Москвы, которая крепко засела у него в мыслях с того самого дня, как они впервые увидели друг друга. Тогда к ней он испытывал только тёплое, простое чувство, без всякого надрыва. А потом, в один вечер, когда он пришёл к общаге позвать её в кино, она соврала ему, сказала, что у неё корпоратив. Вахит тогда бросил что-то на прощание и ушёл как она наверняка и подумала. Но на самом деле он спрятался за соседним домом и остался наблюдать. А через какое-то время к общаге подъехал старший из Домбыта, посадил красавицу в свою машину и увёз куда-то в город.       С того дня Вахит ни разу с ней не пересекался. Он знал, что с ней всё в порядке, Валера видел её пару раз, но самому подходить и разговаривать не хотелось. Почему-то в голове у парня сложилась своя картина, что она его предала, что теперь встречается с Жёлтым, хотя ни то, ни другое правдой не было.       Он никому об этом не рассказывал. И Ане ничего объяснять не собирался, если увидит, промолчит, а сама напрашиваться на разговор не будет, значит, так тому и быть. В глубине души он хотел бы, чтобы всё осталось как раньше, гулять вечерами, молчать вдвоём, кидаться снежками во дворе. Но стоило представить её рядом с Вадимом, как внутри что-то сжималось, темнело и это тёмное намертво срасталось с той самой симпатией, от которой он так и не смог избавиться.       Дверь в её комнату скрипнула, и Зима, сидевший на кухне с чашкой остывшего чая, невольно напрягся. Шаги были нетвёрдые, шаркающие, мать держалась за стену, пробираясь по коридору.       Она вошла на кухню в застиранном халате, наспех запахнутом на груди, из-под которого торчала мятая ночнушка непонятного, некогда, наверное, светлого цвета. Волосы, когда-то густые и тёмные, которыми она так гордилась, теперь висели сальными прядями, кое-как стянутыми на затылке. Лицо опухло, под глазами залегли тёмные мешки, а сами глаза было мутные, будто подёрнутые плёнкой смотрели на сына, не сразу узнавая.       От неё разило перегаром так, что Зима невольно отвернулся к окну, стараясь дышать ртом. Этот запах давно въелся в квартиру, в занавески, в старый ковёр, даже, казалось, в обои и никаким проветриванием было уже не выветрить. Сложно было поверить, что когда-то эта женщина слыла первой красавицей на районе. Соседи до сих пор иногда вспоминали, какой она была, стройная, с гордо поднятой головой, всегда аккуратно накрашенная, даже если просто шла в булочную.       Работала бухгалтером на заводе, считалась не только красивой, но и умной. Отец, бывало, шутил, что взял её замуж не за красоту, а за то, что она единственная во дворе могла посчитать что угодно в уме быстрее любого арифмометра.       Сейчас в это верилось с трудом. Женщина, стоявшая сейчас у стола и держащаяся за спинку стула, чтобы не покачнуться, ничем не напоминала ту, с фотографии, что до сих пор стояла на серванте в гостиной, там она смеялась, придерживая рукой шляпку от ветра, молодая и сияющая. — О, сынок дома, — протянула она, растягивая слова так, что они цеплялись одно за другое. — А я думала, ты опять со своими шляешься. — Дома, как видишь, — сухо ответил Зима, не поднимая взгляда от чашки.       Мать подошла ближе, качнувшись, и полезла в шкафчик, но не за едой, а за начатой бутылкой, спрятанной за банками с крупой, будто он не знал, где она её держит. — Есть будешь? — спросила она без всякого интереса, уже наливая себе в мутный стакан. — Не буду.       Мать вдруг резко развернулась к нему, так что чуть не расплескала из стакана. — Неблагодарный, — бросила она, глядя на него сверху вниз с той пьяной обидой, которая появлялась из ниоткуда и ни на чём не держалась. — Сижу тут одна целыми днями, а ему всё равно. Хоть бы спросил, как я. — Как ты? — тихо спросил Зима, не поднимая глаз. — Издеваешься ещё! — взвизгнула она и, не размахиваясь толком, отвесила ему подзатыльник, несильный, но обидный именно своей внезапностью.       Зима не шелохнулся. Даже голову не наклонил, чтобы избежать удара, хотя мог бы, за секунду до этого видел, как она поднимает руку. Просто сидел, глядя перед собой, будто ничего не произошло.

Он давно привык.

      Мать, не дождавшись ни ответа, ни реакции, разочарованно фыркнула, забрала свой стакан и, шаркая, вышла из кухни обратно в комнату, оставив за собой запах перегара и хлопнувшую дверь.       Зима ещё немного посидел так же неподвижно, потом медленно поднял руку и потёр место на затылке, куда пришёлся удар. Не больно. Уже давно не больно, в этом смысле мать промахивалась мимо него каждый раз, сколько бы ни старалась.       Он посмотрел в сторону серванта, где всё ещё стояла та самая фотография, отец и мать, молодые, смеющиеся, будто из какой-то совсем другой жизни. Иногда Зима ловил себя на мысли, что не может поверить, неужели это одна и та же женщина, которая только что размахивала на него рукой пьяная, стояла когда-то рядом с этим человеком и была счастлива.       Отец родился в сорок пятом, в первый послевоенный год, в небольшой деревне под Казанью, куда его собственный отец, фронтовик, дошедший до Берлина, вернулся всего за несколько месяцев до этого.       Мальчика назвали в честь деда, погибшего ещё в тридцать седьмом, и, как говорила бабушка Зимы, вместе с именем ему передалась и вся сила рода, тихая, но несгибаемая.       Вырос он крепким, работящим, немногословным, таким же, каким позже станет и сам Зималетдинов. С юности работал руками, сначала помогал отцу по хозяйству, потом, перебравшись в Казань, устроился на завод, где быстро заслужил уважение.       Он никогда не повышал голос, не пил больше пары рюмок по праздникам, умел выслушать и дать дельный совет, соседи то и дело заходили к нему за этим, будто он был не простым работягой, а мудрецом с многолетним опытом за плечами.       Мать его любила по-настоящему, без притворства, ещё с тех пор, когда была молодой, красивой, звонкой. Он же в ней души не чаял, гордился ею, хвастался перед друзьями, какая у него умница-жена, которая любые цифры в уме считает быстрее счётной машинки.       Зима хорошо помнил, каким отец был с ним, терпеливым, справедливым, никогда не поднимавшим руку, даже если сын провинился по-настоящему. Мог отчитать, мог замолчать в укор на весь вечер но ударить? Такого Вахит не мог себе даже представить.       Именно поэтому смерть отца два года назад стала для него не просто горем, а обрывом, будто у дома, в котором он жил, разом вынесли главную несущую стену. И то, что случилось с матерью после, только подтверждало, без него держаться было некому.       Отец умер в восемьдесят седьмом, на заводе. Обычная смена, ничем не отличалась от других. Пришёл рано, как всегда, выпил чаю в подсобке, поговорил с напарником о какой-то ерунде. Прямо у станка ему стало плохо. Сначала он просто замолчал на полуслове, потом схватился за грудь и медленно сполз на пол. Напарник сперва решил, что тому просто душно, кинулся за врачом. Пока бежали, пока вызывали скорую, пока та ехала через весь город, прошло слишком много времени.

Сердце.

      Врачи потом говорили что-то про переутомление, про возраст, про то, что нужно было провериться ещё пару лет назад. Отец всё откладывал. Не до того было.       Зиме тогда было девятнадцать. Он запомнил тот день кусками, как соседка вбежала в квартиру белая, не могла ничего сказать, только показывала рукой куда-то в сторону завода. Как мать не поверила сначала, а потом закричала так, что сбежался весь подъезд. Как сам он стоял посреди комнаты и не знал, куда деть руки.       Хоронили всем районом. Пришли не только родня, но и мужики с завода, соседи, даже пара человек с улицы, которых отец когда-то отчитывал за то, что связались не с теми. На поминках все говорили одно и то же, хороший был человек, настоящий.       С того дня всё разделилось на до и после. Для Зимы это осталось просто горем, с которым пришлось жить дальше. Для матери началом конца.       Сидеть дома больше не было сил. Зима поднялся, накинул куртку и вышел, хлопнув дверью чуть громче, чем следовало бы, просто чтобы выпустить хоть что-то наружу.       Качалка находилась в подвале соседней пятиэтажки, старое, полутёмное помещение с ржавыми трубами под потолком и раскуроченными грушами по углам. Когда-то здесь был обычный подвал, но пацаны с Универсама давно превратили его в своё, обжитое место, притащили штанги, скамью, кто-то даже умудрился раздобыть старый ковёр для борьбы. Пахло железом, потом и сыростью, но именно здесь Зима чувствовал себя спокойнее, чем дома.       Спустившись по знакомым скользким ступенькам, он толкнул тяжёлую дверь. Внутри уже было людно, несколько парней разминались у турника, кто-то курил в углу, не обращая внимания на знак «не курить», намалёванный на стене ещё лет пять назад и давно всеми забытый. — Зима! — окликнул его кто-то из коморки.       Над коморкой в подвале парни тоже постарались. Притащили диван, два кресла, стол, какие-то табуретки, кто-то раздобыл гитару, и она теперь висела у парней на стене, говорили, кто-то из них умел играть, хотя видеть это своими глазами Зиме пока не доводилось.       Сейчас в коморке сидел Кащей, один. Остальные парни занимались спортом, а он, как и следовало ожидать, сидел и бухал, попутно куря «Беломор».       Кащей считался лидером группировки Универсам, имел уважение на районе, но в самой группировке его не особо любили. Вечно затирал про зоновские понятия, про людское, про воровское,а молодые парни в этом ничего не понимали. Они знали одно, что нужно брать арматуру и бежать на соседнюю группировку, например на Разъезд. А как правильно говорить по фене, интересовало немногих.       Зима кивнул парням у турника, кто-то хлопнул его по плечу, проходя мимо со штангой. — Здарова, — бросил он в сторону тех, кто сидел на скамье, разминая руки перед подходом. — Здарова, Зима, — отозвался один из них, не отрываясь от гантелей.       Зима вошёл, прикрыл за собой дверь. В коморке было душно, накурено так, что глаза сразу защипало, а на столе перед Кащеем стояла начатая бутылка и стакан, наполовину пустой. — Садись, — кивнул тот на соседнее кресло, не выпуская из рук сигарету. Зима сел и внутри уже заранее знал, что разговор с Кащеем редко бывает коротким, особенно если тот уже успел выпить. — Ну чего, молодой, — Кащей затянулся, прищурившись, — гоняют вас сегодня к Домбыту, я слышал? — Ага, — коротко ответил Зима. — Адидас сказал, вечером. — Смотри там, не подведи пацанов, — Кащей махнул рукой, стряхивая пепел мимо пепельницы. — Это ж не по фонарям с фраером базарить, это разговор конкретный будет. С понятием заходи, без гонева.       Зима кивнул, разглядывая бутылку на столе. Он давно привык, что Кащей через слово вставляет что-то из своего лексикона, то ли специально, чтобы показать себя, то ли просто уже не мог иначе, слишком долго жил там, где по-другому не разговаривали. — Ты вообще в курсах, кто такой Жёлтый? — продолжал Кащей, наклонившись ближе. — Серьёзный человек, два раза откинулся уже, зону знает не понаслышке. С таким по понятиям базарить надо, а не соплями хлюпать, как некоторые. — В курсе, — так же коротко бросил Зима. — Ты это, не тушуйся там, — Кащей неожиданно посерьёзнел, хотя взгляд у него всё равно плыл от выпитого. — Но и не залупайся почём зря. Слово держать надо. Пацан вон погиб не по делу, а значит, отвечать должны конкретные люди, а не вся улица.       Зима слушал, но большую часть из того, что говорил Кащей, пропускал мимо ушей, привык уже, что тот может полчаса рассуждать про зоновские понятия, а в итоге свести всё к одному и тому же, мол не подведи, не заляпайся, будь с уважением. Остальные слова были просто украшением, которое молодёжь на районе давно перестала всерьёз воспринимать. — Понял, — сказал он, просто чтобы разговор поскорее закончился.       Кащей кивнул, довольный, будто только что передал ему какое-то великое знание, и потянулся обратно к бутылке.       Неожиданно в комнату зашёл Илья Сутулин по кличке Сутулый. Парень хороший, умный и очень остроумный, и Вахит и сам до сих пор не понимал, как тот вообще попал на улицу. — О, Зима, привет, — он протянул руку другу. — Здарова, Сутулый. — Слышь, я там слышал, у Турбо девка повесилась, правда это? — Правда.       Он тихо выдохнул, вспоминая друга, с которым виделся буквально вчера. Валера тогда старался держаться, шутил, огрызался как обычно, но получалось у него плохо. Под глазами залегли тёмные круги, видимо, не спал уже несколько ночей подряд, руки постоянно теребили сигарету, даже когда она уже была докурена до фильтра. Глаза его очень выдавали, пустые, потухшие, смотрели куда-то сквозь собеседника. Зима видел такое не в первый раз, так выглядели пацаны, которые потеряли кого-то на зоне или на улице, но никогда ещё не видел этого у Валеры. Тот всегда казался неубиваемым, слишком живым для того, чтобы сломаться. — Пиздец, — покачал головой Сутулый, присаживаясь на табуретку. — Как он вообще? — Держится, — коротко бросил Зима, не желая вдаваться в подробности. Не его дело было рассказывать чужую боль всем подряд, даже если Сутулый спрашивал не со зла, а по-настоящему переживая.       Кащей за столом хмыкнул, разлил себе ещё, но встревать в разговор не стал, видно, даже ему хватило соображения понять, что тут не место для очередной лекции про понятия.

***

      До назначенного места добрались молча. Адидас всю дорогу курил одну за другой, стряхивая пепел прямо на снег, не глядя по сторонам, он заранее прокручивал в голове весь предстоящий разговор. Зима шёл рядом, засунув руки в карманы, и старался не думать ни об Ане, ни о том, что их ждёт впереди. Получалось плохо, мысли лезли сами, некстати, и он то и дело одёргивал себя, заставляя сосредоточиться на дороге под ногами.       Вечер выдался морозным, безветренным. Снег скрипел под ботинками особенно громко в этой тишине, и от этого казалось, что весь город слышит, куда они идут.       Встречу назначили на нейтральной территории, небольшом дворе между Домбытом и Универсамом, зажатом между двумя одинаковыми панельными пятиэтажками. Ещё в детстве, лет десять назад, обе стороны иногда сходились здесь поиграть в футбол, гоняли мяч до темноты, не деля его на своих и чужих, и никому в голову не приходило, что через несколько лет этот же двор станет местом для куда более серьёзных разговоров. Сейчас от той беззаботности не осталось и следа. Даже качели у площадки, скрипевшие когда-то от детского визга, теперь стояли ржавые и неподвижные.       Вадим уже ждал у подъезда, засунул руки в карманы кожаной куртки. Рядом с ним Цыган, непривычно серьёзный, без обычной ухмылки на лице, которая, казалось, вообще с него не сходила ни при каких обстоятельствах. Сегодня было не до шуток даже ему.       За их спинами маячили ещё двое, на всякий случай, но не вплотную, соблюдая какое-то негласное расстояние. — Ну, здарова, — бросил Вадим, не подавая руки. — Здорово, — так же коротко ответил Адидас, останавливаясь в паре шагов.       Зима молчал, разглядывая утоптанный снег под ногами, испещрённый следами, своими, чужими, старыми и совсем свежими. Он знал, сейчас не его очередь говорить. Старшие сами разберутся, кто и что скажет, а его дело, стоять рядом и слушать. — Вы в курсе, зачем мы тут собрались, — начал Вадим. — Пацана моего на своей же территории убили. Не в разборке, по беспределу. Это как понимать?       Адидас затянулся сигаретой в последний раз, щелчком отправил окурок в сугроб. — Понимать тут нечего, — сказал Адидас, выдыхая последний дым. — Случайность вышла. Пацаны наши на разъезд шли, через ваш двор срезали, нарвались, слово за слово, полетело. Никто не знал, что он ваш. — Не знали, — повторил Вадим. — А если бы знали? Он на своей земле стоял, — продолжил Вадим, не повышая голоса. — Не лез никуда, не задирал. А теперь его мать хоронит.       Цыган рядом переступил с ноги на ногу, но ничего не сказал, только смотрел на Адидаса тяжело, исподлобья. — Мы разберёмся с теми, кто это сделал, — сказал Адидас. — Уже разбираемся. — Как разберётесь? — По-нашему. — По-вашему это как? Пацана из района на пару месяцев отправите отсидеться у бабки в деревне? Мы такое уже видели. — Никуда никто не поедет, — Адидас впервые повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Спросим со своих. Тебе этого мало? — Мне надо, чтобы за пацана ответили, — сказал Вадим. — А не чтобы вы сами разобрались и через месяц забыли.       Повисла тишина. Зима стоял, не шевелясь, чувствуя, как холод забирается под куртку, но не решался даже переступить с ноги на ногу. — Что ты хочешь? — наконец спросил Адидас.       Вадим посмотрел на него прямо. — Тех, кто это сделал. Сюда. Лично.       Зима стоял чуть в стороне и смотрел на Вадима. Раньше только слышал про него, Жёлтого весь район знал, считай, весь город, видел пару раз издалека, но вблизи, вот так, рядом, разговаривать никогда не приходилось.       Он не кричал. Не давил голосом, как Кащей, когда тому надо было показать власть, орал, размахивал руками, плевался через слово через каждую фразу. У Вадима всё было наоборот. Говорил тихо, а с каждой фразой становилось только страшнее. Слова падали тяжело, медленно, и Зима невольно ловил каждую паузу, ждал, что будет дальше.       Цыган стоял рядом непривычно тихий. Даже не подкалывал никого, как обычно любил делать по любому поводу.       И тут Зима вдруг подумал про Аню. Мысль пришла сама, некстати, но упрямо не уходила. Он представил, как она стояла бы вот так же рядом, смотрела на Вадима и сразу понял, чего она в нём нашла. Тут и понимать особо нечего было. Перед ними стоял человек, от которого весь двор будто немного сжимался, замирал, а голос ни разу не сорвался на крик. Наверняка ей это и нравилось.       От этой мысли внутри снова кольнуло, уже привычное, тошнотворное чувство, смесь злости и того самого притяжения, от которого никак не получалось избавиться. Зима отвернулся, уставился на снег под ногами, лишь бы не думать больше об этом прямо сейчас, посреди чужого разговора, где ему полагалось молчать и слушать.       Он слушал, о чём говорил Вадим, но мысли сами постепенно уходили в другую сторону. Зима невольно посмотрел на него и начал сравнивать их между собой.       Вадим был выше него чуть ли не на полголовы, крупнее, плечи широкие, да и вообще выглядел намного старше. Светлые волосы, а у самого Зимы голова давно выбрита под ноль, ещё с малолетки так привык ходить.       Может, дело было просто в возрасте. Вадиму уже около тридцати, а Зиме только двадцать один. Две ходки, столько лет на районе, конечно, человек после такого будет выглядеть по-другому. Спокойнее, увереннее. А может, дело было вообще не в этом.       Зима попытался представить себя на его месте. Вот стоит он перед Адидасом, спокойно разговаривает о смерти пацана и даже голос не повышает. Но у него самого так бы не получилось. Он бы либо начал злиться, либо вообще замолчал, потому что не знал бы, что сказать.       Вот в этом и была разница. Не в возрасте и даже не в том, сколько раз Вадим сидел. Он просто умел говорить так, что его слушали. А Зима умел драться, тренироваться, гулять с пацанами и кидаться снежками во дворе.       Вадим ещё раз посмотрел на Зиму, ничего не сказал, перевёл взгляд обратно на Адидаса. — Значит, договорились, — сказал он. — Ждём. — Ждите, — кивнул Адидас.       Руки никто так и не подал, ни в начале, ни сейчас. Вадим коротко кивнул своим, развернулся и пошёл к подъезду, Цыган следом, оглянулся один раз на Зиму с Адидасом, но ничего не сказал. Те двое, что стояли поодаль, тронулись за ними, так и не приблизившись за весь разговор.       Адидас выдохнул, только когда все трое скрылись за дверью подъезда, и не сразу полез за новой сигаретой, руки чуть подрагивали, хоть он и старался этого не показывать. — Пошли, — бросил он Зиме и зашагал обратно через двор, не оборачиваясь.       Отошли от двора недалеко, до своей территории, и там уже сели на лавку у подъезда, той самой, где Адидас когда-то первый раз подсказывал Ане дорогу до общаги. Адидас достал сигареты, протянул пачку. — Закуривай, — сказал он. — Заслужил после такого.       Зима взял, хотя курил редко, больше за компанию. Прикурили молча, посидели немного, глядя на пустой двор.       Двор был обычным дворовым набором. Панельки с четырёх сторон, детская площадка, качели, которые давно не красили, ржавчина проступала на цепях. Горка облезла, разрисована старыми надписями кто с кем дружит, кто на кого залупался, чей район.       Фонарь у подъезда мигал через раз, света давал мало, зато вокруг него постоянно кружился снег, мелкий, подсвечивался прямо в этом свете. Дальше двор тонул в темноте. — Ты чего завис там, у Домбыта? — спросил Адидас, выдыхая дым в темноту. — Стоишь, глазами хлопаешь, я тебя два раза звал.       Зима пожал плечами, покрутил сигарету в пальцах, посмотрел куда-то на снег между ботинками. — Так, задумался. — О чём задумался-то? Там разговор о жизни и смерти шёл, а ты витаешь.       Зималетдинов почесал затылок, поёрзал на лавке, устраиваясь поудобнее. Молчал ещё немного, разглядывая мигающий фонарь у подъезда, потом всё-таки решился. Рассказать было больше некому, а держать в себе уже надоело. — Про Аню, если честно. Москвичку.       Адидас повернул голову, удивлённо приподнял бровь, отодвинулся чуть в сторону, разворачиваясь всем корпусом к другу. — Это которая с Соколовой жила? — Ага. — И чего с ней?       Зима вздохнул, затянулся сильнее, чем нужно, закашлялся немного, стукнул себя кулаком в грудь. — Да я её позвать хотел, в кино, помнишь я рассказывал. А она мне соврала, сказала, что корпоратив у неё. А я не поверил, спрятался, посмотрел. Через минуту машина подъехала, и она села к Жёлтому.       Адидас присвистнул, покачал головой, хлопнул себя ладонью по колену. — Ну ты попал, братан. — Да я понял уже, — буркнул Зима, отвернулся, уставился на тёмные окна дома напротив. — С тех пор даже видеть её не хочу.

врёт

— И правильно, — кивнул Адидас, забрал у Зимы пачку сигарет, достал себе ещё одну. — Куда тебе с ней тягаться. Он ей тачку, шмотки, рестораны может дать. Ты чего дашь, конфеты ворованые?       Зима промолчал, только сильнее вжал голову в плечи, сгорбился, упёрся локтями в колени. Сказано было без злобы, просто как есть, но легче от этого не стало. — А сегодня я на него посмотрел, — сказал он тихо. — Вживую. Понял, чего она в нём нашла.       Адидас хмыкнул, докурил, щелчком отправил окурок в сугроб, точь-в-точь как недавно делал сам, только уже перед Домбытом. — Забудь, — сказал он просто. — Не наш уровень она была изначально. Радуйся, что вообще не вляпался серьёзно.       Постояли ещё немного на лавке, докурили. Адидас поднялся первым, отряхнул куртку от снега. — Ладно, пошли, замёрз я тут с тобой сидеть, — сказал он, разминая шею.       Зима тоже встал, затушил окурок о край лавки, кинул его туда же, к старой бутылке в сугробе. — До завтра, — бросил Адидас, хлопнул его по плечу и пошёл в сторону своего подъезда. — Давай, — ответил Зима, засунул руки в карманы и побрёл в другую сторону, к своему дому.       Улица была почти пустая, только редкие окна светились, где-то далеко лаяла та же собака. Мыслей в голове крутилось слишком много, разговор с Домбытом, лицо Вадима, и снова, куда без этого, Аня.       Дома было тихо. В коридоре горел свет, из кухни доносился слабый запах перегара, но матери видно не было, наверное, уже легла. Зима разулся у порога, повесил куртку на крючок, прошёл к себе в комнату, не включая свет нигде, кроме собственной лампы у кровати. Лёг, не раздеваясь толком, уставился в потолок. Завтра снова вставать, снова куда-то идти, снова разбираться с чужими проблемами. А своя собственная так и осталась внутри, никуда не делась, только придавила ещё сильнее после сегодняшнего вечера.