Жара

1) мне больше нравится цветовая вариация Стэна с голубыми глазами, поэтому в зарисовке он такой (хотя золотые тоже хороши! Хо-хо!) 2) так как о родителях Ксенлей я знаю примерно ничего, то мой мозг распределил так: в рамках этой истории Стэнли воспитывается отцом-военным, иногда безвылазно тусящим дома, а иногда месяцами пропадающим пёс знает где, в то время как Ксено живёт в полноценной семье, больше занятой своими научными проектами, чем сыном (просто для понимания, почему Ксено такой несчастный (пожелаем ему удачи в заполучении утешительных объятий✨✨✨)              Во всём виновата жара. В том, как течёт по пальцам подтаявшее мороженое, в том, как лёгкие обжигает тянущимся с поверхности асфальта горячим воздухом, и в том, как плавится мозг, сгорая, словно припой перегретой микросхемы.       Ксено не может понять суть услышанного, или только думает, что не может понять, но, так или иначе, сегодня это не его вина.       Виновато чёртово солнце да пронзительная синева зрачков смотрящего в упор Стэнли.       От его взгляда не укрыться. Стэн сидит рядом, на ненормально близком для такой жары расстоянии, прижав ко лбу покрытую испариной, ещё неоткрытую банку только что купленной кока-колы. Мучаясь от духоты и ожидания так же, как и сам Ксено, он лишь слегка приподнимает край футболки свободной рукой, чтобы хоть немного ощутить гуляющий вдоль травы нагретый ветер.       Тень паркового дерева не спасает.       Сложно представить хоть что-то, что могло бы спасти их сейчас.       Будь это обычный день, за невероятно долгую минуту молчания Стэнли уже давно бы отпустил какую-нибудь колкость, поддразнивая Ксено за небрежное отношение к еде и неумение держать её в руках. Но вместо этого он ждёт, ждёт, когда Ксено соберёт свой гениальный ум в кучу, проявив его во всей красе.       — Не мог бы ты повторить ещё раз… — хрипящим голосом уточняет Ксено, не зная, сдают ли его голосовые связки от пломбирного переохлаждения или же от шока. — Что ты сказал?       — Мы переезжаем через неделю. — Поступает безжалостно чёткий ответ. Стэнли проговаривает его с абсолютно непрошибаемым лицом, по которому невозможно уловить его собственное отношение к этому факту.       — На днях приступили к сбору вещей… Это занимает больше времени, чем я мог предположить.       Нет, ни в какую.       Ксено морщится, отстранённо ощущая, как прохладный, надгрызанный с нескольких сторон пломбир соскальзывает с тонкой деревянной палочки, просачиваясь через пальцы подобно отведённому им времени.       Неделя…       Всего 10080 минут. Даже с учетом нормализованного сна в 8 часов — 480 минут в день — и необходимых повседневных ритуалов вроде еды и принятия душа — ещё около 180 минут в день… времени на общение, эксперименты и совместные прогулки остаётся чертовски мало. 4620 минут, почти половину от десяти тысяч, можно убирать смело, а если прибавить к этому необходимое на сборы коробок затраты…       Нет.       Ксено обрывает эту мысль другой, более яркой и болезненной, полосующей по сердцу холодным лезвием осознания.       Такие вопросы не решаются спонтанно. Обычно, если родитель намеревается найти новое жилье, он обсуждает этот вопрос с членами семьи и, даже если не интересуется их мнением, то хотя бы ставит в известность о своих планах. Резкий, вынужденный переезд — скорее исключение из правил, сопряжённое с внезапными переменами, точно не происходившими, насколько Ксено помнит, в последнее время. К тому же, дом Стэнли не снимается в аренду, а принадлежит семье переехавших в Америку Шнайдеров уже около пяти лет.       Нет, снова одёргивает себя Ксено.       Чем углубляться в беспочвенные предположения, строя теории на песке, лучше сразу спросить в лоб, получив точный, не подлежащий сомнению ответ.       «Как давно ты знаешь?»       «Почему ты не сказал мне раньше?»       «Ты будешь навещать меня после переезда?»       «Можно… я буду приезжать к тебе?»       Сотни мыслей поднимаются в голове Ксено ураганом, но стоит губам открыться, как вся смелость покидает его отказывающийся соображать разум.       Оказывается, он знал себя слишком плохо.       Оказывается, вся его неприступность и расчётливость меркнет перед холодным, загоняющим в угол взглядом Стэнли.       Страх неизвестности, страх одиночества, нежелание расставаться… они сжимают сердце плотным кольцом, лишая возможности дышать полной грудью, делая его практически недееспособным.       — Почему вы переезжаете?       Это всё, на что он способен сейчас.       Чёртова жара.       Чёртовы голубые, глядящие прямо в душу глаза, перед которыми он робеет, как полный кретин.       — Отец нашёл дом получше… — тихо делится Стэн. — Попросторнее… и с большим полем на заднем дворе. Хочет сделать для меня стрелковую площадку.       — Площадку…       Ксено отворачивает голову, смотря прямо перед собой и не видя абсолютно ничего. От ровного голоса Стэнли его самого будто погружают в ледяную воду, и чувства, неожиданные для него эмоции, только что бурлившие и готовые перелиться через край, замораживаются, словно обработанные жидким азотом.       Всё внутри превращается в массивную, беспросветную стену отчуждения, через которую глухо пробивается голос поднимающегося на ноги, выходящего из тени дерева Стэнли:       — Мне нужно будет вернуться домой до шести, чтобы помочь отцу… так что я пойду.       Ксено даже не поднимает взгляд, застигнутый врасплох мыслью, что ещё миг, ещё хоть одна секунда зрительного контакта — и он окончательно выйдет из строя, просто-напросто окаменев на месте.       Он отстранённо кивает, зависая в прострации, приходя в себя только тогда, когда мороженое, всё же соскочив с палочки, падает ему на коленку. Стэнли уже нет рядом, чтобы поддразнить его за невнимательность. Стэнли ушёл домой, чтобы, подобно цикаде, отбросить старую оболочку и перейти в новый дом, в новую жизнь, где у него будет просторная комната, просторный двор и самый внушительный домашний полигон штата, не оставляющий места для самого Ксено.       Вот почему он ничего не сказал.       Вот почему был так спокоен во время сегодняшней встречи и почему говорил так.С той сдержанностью, будто участь завязавшихся между ними отношений уже давно была предрешена.       Куда он уезжал, на какую улицу, к какой школе, сколько между ними будет миль и можно ли будет собрать устройство, позволяющее облегчить преодоление этого расстояния…       Нет.       Ксено сжимает палочку от мороженого в руке, с треском ломая её напополам, пресекая рождающуюся в груди надежду.       Хоть они и общались друг с другом последний месяц, вряд ли это несёт за собой большую ценность. По меркам современных подростков и их быстро меняющихся условий жизни, можно сказать, что, по сути, почти ничего и не произошло. Возможно, он был поспешен в своих выводах, возможно, то, что успело стать для него значимым и ценным, было таким лишь для него одного. Он был слишком увлечён наукой и счастлив от появления первого в своей жизни друга, не испытывающего неприязни от его болтливости и ума, или частых просьб скорректировать наводку на цель. Ксено воспринимал это не как должное, но как дар судьбы, пославшей ему столь необходимого союзника, в то время как для Стэнли это могло быть всего лишь временным развлечением, забавой, способом приятно убить время стрельбой из нестандартных механизмов.       Ксено не собирается лить слёзы. Не собирается вешать нос, расклеиваться и утешать потяжелевшее в сто крат сердце, болезненно сжимающееся при каждой последующей встрече с уделяющим ему всё меньше и меньше времени Стэнли.       Но он также не собирается ставить крест на общении раньше времени. Наоборот, Ксено цепляется за каждую возможность побыть вместе ещё немного, оттягивая миг расставания, втайне надеясь увидеть в нереально голубых глазах хоть что-то похожее на ответную привязанность и сожаление. Отказываясь принимать реальность, отказываясь отпускать, до самого конца храня веру, что сейчас, когда пауза в затянувшемся розыгрыше подойдёт к концу, Стэнли засмеётся — как всегда бывало во время его глупых шуток, — задерёт нос и скажет, что всё это было не более чем попыткой подловить вновь купившегося на розыгрыш Ксено.       Что никакого переезда не будет.       Вот почему особенно болезненно видеть запакованные, подписанные коробки, занимающие бо́льшую часть открытого гаража. Вот почему сердце так больно стучит по рёбрам, а улыбка, появляясь всё реже и реже, постепенно меркнет на лице не готового принять такой исход Ксено.       Он до последнего говорит себе, что всё это неважно. Душит тоску и сформировавшуюся привязанность, одёргивает желание коснуться опущенной руки идущего рядом мальчишки и отводит глаза каждый раз, когда тот оказывается неожиданно близко, так, что Ксено чувствует его дыхание на своей коже, задаваясь вопросом: а нормально ли это? Было ли так раньше, будет ли так потом, и можно ли оставлять всё так сейчас?       Можно ли обжигаться об улыбку Стэнли, как о безжалостное пекло солнца, доводя себя до перегрева?       Логика подсказывает, что нет.       Напирающая изнутри боль, иррациональная, давящая, притупляющаяся только в присутствии Стэнли и усиливающаяся в сто крат при расставании с ним, кричит: да, определённо.       Это разногласие могло бы свести Ксено с ума, если бы 10080 минут отведённой на прощание недели не промчались быстрее, чем он успел оглянуться.       Что ни говори, хотя он ежедневно приезжал к дому Шнайдеров на автобусе, хотя слушал истории про неожиданно найденные ценности и даже получал предложение забрать что-то себе в качестве подарка, поверить в это было слишком тяжело. Ведь принять переезд значило принять то, что не будет больше никаких посиделок под деревом в жару, не будет опытов в подвале его дома, не будет поддёвок из-за слишком быстро тающего мороженого или из-за неспособности Ксено навести прицел как следует.       Не будет одного пирога на двоих, не будет руки, готовой открыть упакованную насмерть канистру, не будет свидетеля его триумфального продвижения к вершине.       Не будет Стэнли.       Ксено осознаёт это в тот миг, когда видит спину отходящего к забитой под завязку машине друга, повернувшегося к нему для последнего, прощального взгляда.       Что-то всё же ломается внутри.       Тугой ком встаёт поперёк горла, когда Ксено бросается вперёд очертя голову, наваливаясь на опешившего приятеля всем своим весом, судорожно сжимая его в объятиях.       — Не забирайте Стэнли! — его голос меняется до неузнаваемости. Тщательно сдерживаемые боль, обида, страх и отчаяние прорываются наружу вместе со слезами. Лицо Ксено на секунду вдавливается в грудь чудом сохранившего равновесие Стэна, а затем резко отстраняется прочь. Объяснения здесь бесполезны, как мольбы, и всё же Ксено прячет застывшего от удивления Стэнли позади себя, раскидывая руки в стороны, готовясь отстаивать его ценой собственной жизни. — Мистер Шнайдер, вы не можете… я не хочу, чтобы вы… что я… что я буду делать… без него…       Надломленный голос окончательно срывается на плач. Рыдая посреди улицы, он, должно быть, выглядит полным дураком, но ничего с собой поделать не может. Пусть слёзы и текут ручьём, а Стэнли выглядит так, будто увидел его впервые в жизни, этот позор Ксено худо-бедно сможет пережить…       …но только если его друг останется рядом.       Отец Стэна, высокий, надёжный даже на вид мужчина со всегда торчащей между зубами сигаретой, только смеётся в ответ на это представление:       — Этот маленький сорванец что, так и не сказал тебе? Мы переезжаем в дом напротив твоего, Ксено.       Вместо вразумительного ответа раздаётся лишь громкий всхлип. В другое время и в иных обстоятельствах искреннее веселье в глазах мистера Шнайдера определённо передалось бы и ему самому, но сейчас Ксено только и может, что одеревенело повернуться на месте, растерянно моргая из-за непрекращающихся, закрывающих обзор слёз. И сразу ощущая, как тёплая рука, та самая, в которую он так хотел вцепиться в течение последних 10089 минут своей жизни, поочерёдно касается его щёк, вытирая влажные дорожки движениями большого пальца.       — Я не говорил, потому что хотел устроить тебе сюрприз, но… — Стэнли хмыкает, смущённо отстраняя руку прочь, и синева его глаз искрится игривым поддразниванием. — Ты удивил меня гораздо сильнее, Ксено.       Во всём виновата треклятая жара.       В том, что всё тело пробивает жаром, до стойкого, заметного румянца на щеках. В том, как пересыхает во рту, когда Стэнли, сократив дистанцию, подступает ближе, заключая сдавленно выдохнувшего Ксено в кольцо рук.       И в том, как кружится голова от крепких, счастливых, обоюдных объятий с оставшимся с ним навсегда Стэнли, тоже.       примечание для всех, кто думает, что в этой главе Стэнли ведёт себя как засранец: всё совсем не так! Он в самом деле собирался сделать для Ксено сюрприз, выйдя одним прекрасным солнечным утром на улицу и помахав ему с порога соседнего дома, как в романтичной сказке, которая стала явью :DDD но потом батя припахал его помогать со сборами, и Стэн понял, что переехать незаметно не выйдет, а значит, нужно рассказать всё как есть. Ему стало досадно, что сюрприз уже не будет таким уж сюрпризом, но он переступил через себя и вывалил на Ксено информацию про переезд, как сумел. И подумал: вот щас он спросит, куда я переезжаю, а я ему возьму да и отвечу, то-то он удивится. НО КСЕНО НИЧЕГО НЕ СПРОСИЛ :DDDDDD и когда он НЕ спросил, уже сам Стэнли начал задаваться вопросами, что, может быть, Ксено это не так уж и интересно? Может быть, он бы и не хотел жить с ним по соседству? В итоге он тоже ушёл расстроенный, и потом неделю боялся уточнить у Ксено, хочет ли тот вообще, чтобы они дружили ахах <33 очаровательные недопонимания очаровательных дурашек