Часть 52 ПАДЕНИЯ … И ВЗЛЕТЫ

В один из дней Полина привычно крутилась на кухне большого дома. Но все то у нее валилось из рук… Казалось бы, привычная работа- печь, острые ножи, кастрюли, окрики повара- но именно она сегодня раздражала особенно. Некоторые запахи вызывали тошноту. К тому же сонливость и желание отдохнуть. Последний месяц она была сама не своя, потому что в ней поселилось существо… Если б от любимого барина, ан нет… от рыжего ненавистного Тохи! Тьфу ты! Служанка лишь вспоминала об этом как по новой злилась… -Полина, намой еще фрукты! Барыня велели-с! - прибежал с распоряжением в людскую слуга… Полина нахмурилась, но принялась исполнять. Хотя в голове кружились злые мысли: «Барыня велели- с! Да была б ее воля, то пальцем не пошевелила ради нее… Сидит там с Яковом Платоновичем! Смотрит на него своими голубыми глазюками! Ох, сил нет даже это представлять!» Полина знала, видела, что молодой барон стал вновь ходить в большой дом на трапезы. На костылях, с какой то штукой на колене, с трудом, но приходил туда… к ней! «Стыд и срам! Сидят там вдвоем без старого хозяина! Разговоры говорят!» От одной этой мысли, кажется, начинало тошнить! Девушка накладывая фрукты в вазу как бы между прочим поинтересовалась у дожидающегося слуги: -Как барину-то удобно теперь? На костылях? -Да вроде ничего,- пожал тот плечами,- ходит уже уверенно. Освоился… Полина кивнула и после паузы продолжила: -Ну, дай то бог… А то глядеть на его муки было жалко… Да и не в духе был поначалу… А теперича как? Всё серчает? -Да нет, вроде… - отмахнулся слуга, подхватывая вазу,- все спокойно… Беседы с барыней ведут… Как обычно… Он вышел, а Полина замерла на секунду, задетая этой фразой: «как обычно». Сердце кольнуло, как от злого окрика… Вот именно! У них- у барина и этой змеюки- жизнь шла как прежде! А у нее - ломалась! «Почему у всех как обычно и… хорошо? А у Полины- нет?» Нелюбимый муж и ребёнок, которого она боялась, не хотела и ненавидела. Теперь тело больше не принадлежало ей. И вскоре станет неприглядным! Нет! Не надобен ей этот ребенок! Она избавится от него и снова будет красивой и привлекательной! Барин вспомнит о ней! Она сумеет напомнить! Полина окончательно решилась на греховный поступок. Начала принимать горький отвар, от которого мутило и жгло внутри. И еще, навсякий случай, все, что сумела подслушать в людской. Таскала тяжёлые мешки, сжимая зубы, чтобы никто не заметил. Парилась в бане до дурноты… В какой-то день её скрутило так, что она едва не закричала прямо посреди двора. В животе стало сжиматься как от судорог… Полина согнулась, вцепилась в стену и не разбирая дороги побрела домой. Там в своих стенах никем не видимая Полина окончательно избавилась от бремени… Эти несколько часов ей показались адом. Боль, кровь, страх… Она лежала, глядя в потолок, и чувствовала, что перерождается… Из нее уходило не только тяжёлое, тянущее, ненавистное, но и что то доброе... Несколько дней Полина не вставала, на работу не ходила, сказавшись больной. Когда же вернулась, выглядела еле живой, бледной, с пустыми глазами. В ней не осталось ни слёз, ни сомнений. Только холод… И желание видеть барина… Ей бы бежать от него, прочь и подальше! Забыть! Но сердце рвалось и звало! И она идя у него на поводу вновь принималась подглядывать… Не часто, но иногда Полине удавалось воочию наблюдать совместные посиделки бар. И трапезы, и беседы, и врачевание ноги молодого барона! От помощи Полины он отказался! А ее- мачехи- принимал. Она замирала, следя из темного коридора как барыня склоняется к его ноге, как её руки уверенно, спокойно касаются бинтов. Не суетясь. Не пугаясь… И не получая отказа! И каждый раз Полину накрывало одно и то же чувство- густое, липкое, безысходное. Зависть и ненависть. От вида чужой запретной близости, заботы, чужой власти над тем, что когда-то, казалось, принадлежало ей… А эта ненавистная барыня и к ней стала проявлять сочувствие, заметив бледность лица служанки. Пару раз останавливала и участливо интересовалась здоровьем. Барин бы спросил, так она и пожалилась, и всплакнула. А перед голубоглазой змеюкой гордость не давала. Поэтому Полина лишь мотала головой и отнекивалась. А в душе еще сильнее злилась. «От хорошей жизни, видать такая добрая! Но ничего! Отольются кошке мышкины слезки!» Решение зрело на благодатной почве долго. Но однажды просто стало окончательным... «Если ей было так плохо, пусть и другие помучаются.» Кто будет объектом ее мести, Полина знала давно … Сегодня утром служанка стала свидетелем обрывка разговора бар за завтраком…. Анна ссылаясь на хорошую погоду между делом сообщила барону, что хочет проехаться верхом до пруда: проветриться самой и проверить, как там ее качель поживает. А то все некогда было… Уж, наверняка, готова и дожидается желающих покататься… Голос её звучал ровно, взгляд был светел, без тени кокетства. Просто желание порадоваться теплому дню, выгулять Шалунью, вдохнуть свежий воздух, побыть в уютном месте. Яков выслушал без возражений. Но предложил заменить верховую прогулку колясочной... В сопровождении слуги. Одной не стоит рисковать. Анна робко улыбнулась- той самой мягкой улыбкой, которой умела сглаживать любые углы: -Тут недалеко, Яков Платонович. Какой там риск. Теперь по новой дорожке - одно удовольствие.. Я ненадолго… Проведаю, может опробую качелю, да вернусь… Штольман нахмурился. Запрещать этой девушке что то он не решался. Да и аргументы ее были убедительны. Только за верховую езду он все таки переживал. Поэтому от напоминания не удержался: -Только уж будьте осторожны, Анна Викторовна… Вы же помните, что я отвечаю…. -За мою безопасность…- с улыбкой закончила барышня, поднимаясь из за стола.- Не беспокойтесь, Яков Платонович, я Вас не подведу… Он не позволил себе ответной улыбки- запретил на время отсутствия отца и старался держаться- и молча проводил ее взглядом. Анна легким шагом поднялась на второй этаж. А он допил свой кофе и собрался в мастерские.. Там он мог становиться собой и пытался отвлечь мысли работой… Полину почему то зацепили эти слова барина: «будьте осторожны». Впились в мозг как заноза. Обычная вроде забота, волнение. Но между этими двумя: в одном пространстве, в одном разговоре ей слышалось все по другому. Все у них общее теперь! И заботы, и жизнь! Как будто мужа нет и в помине! Как будто и её, Полины, больше не существует в их жизни… Снова накатило глухое раздражение. Потом тяжёлое, гнетущее чувство несправедливости. А следом - решение: вот он удачный случай, которым грех не воспользоваться... Она спрятала под передником нож и улизнула под благовидным предлогом из дома. Спрятавшись за углом конюшни служанка улучила момент, когда новый конюх вышел и нырнула внутрь полутемного помещения… Кобылу барыни она помнила по цвету. Серая здесь была одна. Полина пробралась в стойло и поглаживая шею кобылы нащупала подпругу. Та была крепкой, добротной, но кожа со временем стареет. Надрезать решила сбоку, у самого края. Со стороны не заметят. Но не до конца. Ровно настолько, чтобы выдержала посадку… и подвела в движении… Полина нервничала и торопилась, чтобы не застали. Кое как прорезав, а больше прорвав толстую кожу она спрятала нож и поспешила к выходу. Тут ей навстречу зашел конюх. Служанка испуганно вздрогнула, но натянула улыбку: -Ой, а я то думала мой муж Тошка вернулся… Обещался на днях… Я уж истосковалась по нему… Она одарила конюха кокетливым взглядом и изобразила печаль… Молодой парнишка оказался добродушным, старательным и слишком доверчивым. Полина перекинулась с ним ещё парой фраз и ушла… Сердце её билось быстро, но внутри была пустота. «Пусть тоже почувствует,- холодно рассудила она.- Хоть немного вкусит боли». Анна с каким то ощущением радости направлялась к конюшням. В сердце поселилось тихое светлое чувство… облегчения, которое бывает, когда удаётся вырваться из замкнутого круга. Последние дни Яков Платонович как будто стал оттаивать. Все меньше молчал, хмурился и избегал ее. Да, он не стал прежним: по доброму ироничным, но все таки иногда позволял себе шутить… Пусть с легкой колкостью, но тем не менее не глыба льда… Его рана хорошо заживала, боль все меньше беспокоила… Только ограниченность в движении… Но ничего! Они и это переживут!! Анна улыбалась, не замечая этого. Солнышко расщедрилось на осеннее тепло. Небо было ясным… как и погода на душе… Предвкушение поездки и уединенной прогулки у воды окрыляло… Новый конюх был вежливым и расторопным, помогая сесть в седло, поправляя стремена. Анна поблагодарила, похлопала затылок своей кобылы и дернула поводья. Шалунья тронулась… И в этот миг что то произошло… Седло резко перекосилось, лошадь дёрнулась… и Анну кинуло вперёд. Она полетела лицом вниз, успев по инерции выбросить перед собой руки.. Удар был тяжёлым, выбившим воздух из легких. Шляпка слетела, волосы растрепались, щека коснулась земли. Та показалась слишком близкой, слишком твёрдой. Несколько секунд Анна не могла ни вдохнуть, ни сообразить, что произошло… Яков выходил из дома когда баронесса садилась в седло. Видел её мягкую улыбку в адрес конюха, оценил прямую спину, изящную посадку, уверенные движения рук. Ее особая грация всегда в нём отзывалась странной смесью восхищения и боли… от своей ущербности… Его мачеха была молода, красива, свободна в движении, легка… как бабочка… Сейчас опираясь на костыли он двигался еще медленней, чем раньше… и больше сердился: на себя, на ногу, на это утро, на то, что больше не может вот так просто сесть в седло и поехать. Сердился снова на НЕЕ и в то же время любовался украдкой… И вдруг в нескольких шагах от него все пошло не так. Женщина, что вызывала в нем море эмоции падала с лошади лицом вниз…. Мир оборвался. Яков не помнил, как оказался рядом... Он прыгал быстрее, чем позволяла больная нога, спотыкался, рискуя упасть сам. Костыли глухо стукнули о землю, он упал на колени, забыв о боли…. -Анна!- вырвалось из его груди- хриплое, испуганное. Он дернул ее за плечи на себя и заглянул в лицо. Испачканное, но живое. В ее огромных глазах плескался страх. Его сердце сжалось от нежности и жалости к ней. Как бы не сердился барон Штольман на свою мачеху за ее самоуправство, за то, что позволила в отношении него, никогда бы не пожелал своей участи! Вот именно этого он всегда боялся- падения с лошади! Красота и здоровье Анны не должны были пострадать как когда то его… -Вы живы! Ничего не болит?- вопросил Штольман, сжимая в волнении ее хрупкие плечи. Сердце глухо билось в ушах. Она смотрела на него еще не совсем трезвым взглядом. Но не плакала и не стонала. Это расслабило барона и взгляд против воли скользнул на приоткрытые розовые губы… Они были столь манящими, что хотелось коснуться и убаюкать поцелуем… Анна с трудом вернулась в реальность и обнаружила себя в объятиях пасынка. Он смотрел на нее испуганным, взволнованным и еще каким то взглядом. Который общаривал ее лицо и замер на губах. Барышня окончательно пришла в себя и вспомнила… про его ногу! «Господи! Как он на костылях до нее добрался и оказался на полу?!» Но, кажется, ее о чем то спрашивали? Анна сама проследила взглядом за его губами, что были в такой волнующей, но непозволительной близости, испугалась еще больше всех мыслей, что завертелись сумбуром в ее голове и прошептала осипшим голосом: -Яков Платонович! Ваша нога!.. Вы ее ударили?.. Вам же нельзя! Штольман все еще не мог оторвать глаз от ее розовых губ и с трудом осознал услышанное. Он бы рассмеялся, если б не опасная ситуация, в которой оказалась эта барышня. Он спрашивал о ее самочувствии, а она думала об его ноге! Захотелось крепко обнять ее и прижать к груди, где билось давно не равнодушное к ней сердце… Но он уже приходил в себя от тревоги. Мир вернулся - со всеми своими границами... Яков ослабил хватку, коей держал тонкие плечи и отстранился: -Вы целы? Что то болит?- тихо, но уже достаточно ровным тоном переспросил он. Анна прислушалась к себе и качнула отрицательно головой: -Кажется, только колени пострадали…- ее губы сделали попытку виновато улыбнуться… Барон испугался такого их близкого нахождения и еще дальше отстранился. Пришла трезвая мысль, что они сидят посреди двора на глазах любопытной челяди… К счастью, рядом уже топтался и охал конюх, не зная кому помогать первому. Он хватал за локоть то одного, то другую: -Барин!.. Госпожа баронесса! -Барыне помогай!- сердито шикнул на него Штольман, начиная чувствовать боль в ногах. И колени саднили, и забинтованная ступня ныла. -Яков Платонович! Только не вздумайте сами вставать!- командовала Анна, пока ее поднимали и отряхивали кто то из прибежавших девок. Но она следила лишь за бароном. -Барину помогите!.. Осторожно!.. Костыли подайте!- махала руками барышня… Суматоха постепенно сошла на нет. Они толпой переместились в дом… Там расположились на диванах и уже попытались осознать свои травмы. Штольман приказал пригласить врача. Но Анна категорически отказалась. «Она сама кое что понимает в медицине и чувствует, что отделалась лишь ушибами, царапинами и испугом!» Суетившаяся возле нее Домна осторожно промокала щеку хозяйки мокрой салфеткой. Нежная кожа оказалась содрана. Но это ерунда! Заживет! Лишь бы руки- ноги были целы… Вот нога барона волновала Анну сильнее. Когда все разошлись она велела принести ее корзину и взялась за осмотр и исправление лангет, что сбились. Барон смиренно отдал себя ее заботе. Он так переволновался за эту барышню, что пока с трудом мог вернуться к привычной роли отстраненного созерцателя… Ее руки были теплыми, казались ласковыми и жизнь снова возвращалась в привычное русло. Она рядом- он делает вид, что терпит ее уходы как за своим пациентом… Эта холодная отрезвляющая мысль помогала справляться с симпатией, что росла в его душе к голубоглазой девушке, приходившейся ему мачехой… Молодой конюх с испуганным лицом топтался у порога, не смея поднять глаз на хмуро глядящего барина. Барон Штольман младший никогда не наказывал слуг. Да и повода как то не находилось. Обычно в его имении жизнь текла мирно… Но сейчас он чувствовал в груди закипавшую злость. По халатности или иной причине молодая, красивая женщина чудом не пострадала. А тем более речь шла о здоровье Анны Викторовны! Он пронзал парня сердитым взглядом и требовал объяснений произошедшему вопиющему инциденту! Конюх невнятно бормотал, что все было в порядке с упряжью. Он лично проверял за полчаса до выезда барыни… Якову Платоновичу принесли седло и он рассмотрел подпругу. Кожа была то ли порвана, то ли истерта… Ничего не добившись он приказал отправить нерадивого работника в поля и вернуть прежнего конюха назад. Тошка снова будет грумом у барыни… Анна в своей спальне с помощью горничной осмотрела себя и обработала раны на коленях. Они показались самые серьезными. Боль в груди и руках беспокоила, но она терпела. Ладони тоже болели, но перчатки их защитили. Вот щека, конечно, была некрасиво поцарапана, но они решили, что это лучшее из всех бед, коих избежала барышня… Поездка на пруд как то сама собой отменилась. Желание ехать пропало… Может позже вернется…Пока же предательская дрожь в руках все еще выдавала нервное напряжение.. Поэтому девушка осталась дома, отправив свою служанку к знахарке за мазью от синяков и ссадин, объяснив где та живет… Полина в кухне вместе со всеми «переживала» за господ. Это ж надо, молодая барыня просто чудом не пострадала! Да и господин барон умудрился не покалечить в очередной раз свою ногу! Прямо напасть какая то! Кто то из сердобольных женщин предложил помолиться и свечку поставить за здоровье молодого барина. Не дай бог! Такого хозяина не хотелось терять… Не чета он старому господину. Тот был гораздо требовательнее и жестче с прислугой… Полина поддакивала, вздыхала, а сама мысленно ругала себя за излишнюю торопливость. Нужно было чуть короче сделать надрез, чтобы барыня не во дворе на тихом ходу упала, а где нибудь подальше и на скорости. Вот тогда бы не отделалась синяками.. Да и барин бы не оказался рядом и не стал ее обнимать! Никто из слуг ни словом не обмолвился об этом, видимо, списав на испуг и нервное состояние. Но Полине все виделось в черном свете. Яков Платонович чересчур сильно испугался! Слишком близко прижимал мачеху к себе! Слишком долго смотрел на нее! У него самого нога больная! А он бросив костыли чуть ли не ползком к ней торопился! Забыв о себе, о ноге, о приличии! Стыд и срам, ей богу! Этому безобразию срочно нужно положить конец! А барина вернуть себе и на путь истинный! К обеду не сговариваясь оба не пришли в столовую. Анна осталась в спальне из за своего внешнего вида и еще волнения… А Яков из за боли в ноге… и неловкости момента, в котором он чуть не открыл свои чувства… Ему хотелось все забыть… или хотя бы оттянуть очередную встречу. К ужину они все таки собрались в столовой большого дома. Каждый решил помнить лишь сухие факты случившегося: недосмотр конюха привел к падению женщины и травмам. Яков Платонович сообщил мачехе, что ужесточит меры предосторожности в конюшне… И очень мягко предложил больше не ездить одной. То что произошло- было очень плохо, но все таки хорошо, что во дворе, а не где нибудь в поездке… Анна Викторовна сегодня не возражала, лишь кивала, молча… Она вообще была за ужином молчаливее обычного. Барон осторожно интересовался ее самочувствием и снова предлагал вызвать доктора. Но мачеха отказалась. Ей ничего не угрожает. Да, она действительно испугалась, но все остальное заживет в ближайшее время.. Яков невольно задерживал взгляд на ее лице и ссадинах дольше, чем обычно себе позволял. Так хотелось самому позаботиться о ней.. Обнять, успокоить… пожалеть.. Но как подсказывало сердце- ему запрещалось. Он ограничился тем, что предлагал трезвый рассудок. Обещание не повторения инцидента и предложение медицинской помощи… Слова произносились им по традиции ровным голосом. Без особых эмоций. И с ссылкой на ответственность за нее перед супругом… Но взгляды он контролировал хуже… Только Анна не видела, как будто смущаясь смотреть на него прямо. Лишь быстрые робкие взгляды… После ужина они не засиживались и быстро разошлись. Анна привычно раздала распоряжения на завтра и устало поднялась к себе… Как будто хотела уединения… Тело напоминало о падении тупой, но терпимой болью. А вот мысли… мысли были куда настойчивее. Она снимала платье осторожно, словно боялась потревожить не столько синяки, сколько собственные ощущения. Заглянув в зеркало она заметила, что ссадина на щеке в свете свечей выглядит резче, чем днём. Проведя по ней пальцами- легко, почти рассеянно- девушка поймала себя на странной мысли, что в таком неприглядном облике ее видел Яков Платонович. Но он слишком тактичен, чтобы среагировать. А ей неловко! Почему? Какое тебе дело, какой видит тебя барон Штольман младший? Анна нахмурилась, пытаясь осадить себя. «Пустяки. Нервы. Испуг. Всё из-за пережитого.» Позже, уже лёжа в уютной постеле, она долго не могла уснуть. В темной тишине наружу всплывало всё, что днём удавалось удерживать под контролем… Это ее падение и последующие за ним секунды! Что там произошло? Анна залилась краской от осознания, что позволила СЕБЕ задержаться взглядом на лице и губах барона. За то, что в его объятиях почувствовала не только спасение, но и что-то ещё слишком личное и очень приятное… «Какой стыд!- негодующе осудила себя барышня…-Забудь немедленно! Выкинь из головы!» Но снова и снова память возвращалась к тому мгновению во дворе - и пред внутренним взором опять возникали глаза Якова Платоновича… Он так смотрел на нее! Не как сын, не как хозяин дома. И даже не как человек, несущий ответственность за близкого… В этом взгляде Анне почудилось нечто большее- живое, острое, чтобы объяснить его одной лишь заботой или испугом. Девушка зажмурилась: «Мне показалось,- отрезвила она себя.- Это он от страха. От общей сумятицы. ОН просто… хороший, добрый, не равнодушный человек…» Но где-то глубже, под этими разумными словами, уже пробивалась другая мысль - осторожная, почти запретная: «А если нет?». От этого предположения стало холодно… и страшно. Словно она на мгновение заглянула туда, куда не имела права смотреть. В памяти вдруг всплыло старое, полузабытое в суматохе последних событий предсказание гадалки. Анна сжала пальцы в кулак, будто пытаясь усилием воли изменить ситуацию. «Нет. Она не может быть причиной разлада близких людей. Дорогих уже ЕЙ людей! Ни при каких обстоятельствах…». Анна встряхнулась, распахнула глаза и попыталась смотреть трезво. Вечер в компании пасынка немного её успокаивал. За ужином Яков Платонович был ровен, сдержан, почти по отцовски рассудителен. Ни излишней мягкости, ни каких то намеков. Это медленно возвращало ей почву под ногами: «Скорее всего показалось!» Но она постарается не усугублять и не провоцировать… Все вернется в привычные рамки. Ее забота о его ноге- будет выглядеть исключительно проффесиональной помощью и не боле!.. В своем флигеле Яков Платонович долго сидел в кресле при свете свечи. В руках покоилась раскрытая книга стихов. Но мысли были далеко. Нога ныла- не столько от ушиба, сколько от того неловкого движения, когда он рванулся к Анне, забыв обо всём. Он сердился на себя за это поступок больше, чем за боль. «Глупость,- мрачно думал он.- Минутная слабость, страх!». Он вспоминал, как держал её- слишком близко, слишком крепко. Красивое, но испуганное лицо было столь притягательно, что взгляд сам соскальзывал к губам. От этого воспоминания становилось тревожно и стыдно одновременно. Лишь усилием воли и рассудка Яков вернул себя к ровному дыханию, к привычной сдержанности…. К ужину окончательно успокоился и держался правильно. Почти как отец. Он даже стремился к этому! Спокойно, рассудительно, без ярких эмоций. И всё же ловил себя на том, что ищет её взгляда -и тут же отводит свой первым…. «Это нервы,- убеждал он себя.- Боль... Ответственность… Благодарность, перепутанная с чем-то ещё…» Но ночью, когда дом окончательно затих, эти объяснения звучали не так уверенно. Он лежал без сна и ругал себя за мысли, которые возвращались снова и снова: непрошеные, упрямые, опасные…. «Недопустимо!»- твердил он себе как приказ… И Анна, и Яков в ту ночь пришли к одному и тому же: между ними произошло нечто, что нельзя было уже просто вычеркнуть. Но каждый посчитал эти мысли ошибкой, слабостью, почти грехом. Признание означало разрушение слишком ценного… Поэтому они выбрали молчание… На следующий день дом снова жил будто бы привычной жизнью. Анна до обеда занималась счетами как рачительная хозяйка. «Платон Генрихович бы оценил!»- иронизировала она над собой, сидя в его кабинете. Тут ей доложили о приезде посыльного. Молодой человек в дорожном плаще поклонился и протянул письмо с узнаваемой печатью. Сердце Анны чуть дрогнуло: почерк, сургуч- всё это принадлежало её мужу. Барон Штольман старший писал сухо и деловито. Интересовался порядком в имении, хозяйством и между строк почти заботливым тоном о ней самой: как здоровье, не устаёт ли, довольна ли жизнью в загородном доме. Главной же темой письма было распоряжение своему сыну немедленно ехать в мануфактуру купца Миронова: какое то проишествие требовало хозяйского присутствия и срочного вмешательства. Сам он пока немного занят, но планирует через недельку вернуться за супругой… Анна перечитала эти строки дважды. Приказ отца Якову она почувствовала почти физически. Внутри что-то болезненно сжалось. Она представила себе пасынка на костылях, напряжение, неудобства и это сухое отцовское «немедленно ехать» вдруг показалось ей очень не во время. Она раздумывала несколько секунд. Снова принимать решение за другого человека (особенно за Якова Платоновича) не хотелось. Но Анна не была уверена, что он откажется и не сбежит решать проблемы, когда сам в таком положении. Мануфактуры подождут! А нога барона младшего требовала особого и бережного отношения! Баронесса вздохнула и молча села за стол писать ответ. Почерк её был аккуратен, но в движениях руки чувствовалась нервность и спешка… Она ответила коротко обо всем, чем интересовался Платон Генрихович: о доходах, о состоянии дел, о людях. А потом - как бы между прочим, сухо и по деловому приписала: «Яков Платонович в настоящее время с трудом передвигается на костылях по причине недавней травмы той же ноги. Ему настоятельно рекомендован покой и воздержание от поездок». Запечатав письмо Анна в задумчивости передала его посыльному и поднялась проводить. В это время в окне она заметила пасынка, шедшего через двор к дому на обед, Его походка на костылях была уже более уверенной, но все таки тяжелой…. -Посмотрите,- подозвала она посыльного к окну.- Вот в каком состоянии находится сейчас мой пасынок. Сообщите господину барону старшему, что отправляться в дорогу его сыну никак сейчас не возможно…. Тот кивнул и откланялся. Анна последовала его провожать. Они все втроем пересеклись в холле. Яков обдал посыльного заинтересованным взглядом, но тот лишь кивнул и исчез…. -Пойдемте обедать, Яков Платонович,- пригласила того в столовую мачеха. - Как Ваша нога? Не беспоит сегодня? Если боль не пройдет, придется мне тщательно осмотреть положение сустава… Барон сухо сообщил, что чувствует себя гораздо лучше. За ночь боль и отек спали… Сейчас его больше интересует, от кого приезжал посыльный. Анна отложила вилку и прямо глядя в глаза Штольмана сообщила, что получила письмо от супруга. Где помимо прочих бытовых вопросов Платон Генрихович сообщал о проблеме в мануфактурах ее отца. Там нужно было присутствие хозяина. Якову Платоновичу отцом было предложено (не приказано!) поехать с проверкой. Но она взяла на себя труд не задерживать посыльного с ответом и поведала в письме о состоянии барона младшего… Они обменялись взглядами. Штольман отпил из бокала и, наконец, произнес: -Меня интересует, Анна Викторовна, один вопрос. Как долго и на каком основании Вы собираетесь решать за меня важные… и не очень вопросы…. Его тон не был сердитым, лишь холодно равнодушным. Но Анна чувствовала в нем напряжение. Поэтому запретила себе отводить взгляд: -Вы делаете неправильный акцент, Яков Платонович.- склонила она слегка голову, вкладывая в голос мягкость и уверенность.- Пока дело касается Вашего здоровья, а конкретно, ноги, то я как ответственный за Вас человек обязана это делать. Надеюсь, это продлится лишь месяц. Две недели уже прошли... Потом Вы, очень надеюсь, получите полную свободу … и от костылей… и от моего вмешательства… Они снова скрестили взгляды. Яков Штольман вдруг подумал, что толком не понимает хочется ли ему этой свободы… от нее! Или готов мучиться, лишь находясь рядом…. Анна думала о том, чтобы не выглядеть слишком заинтересованной в его присутствии здесь. Она обязана помочь любимому, дорогому сердцу человеку и довести начатое дело до конца. Выиграть для него время - хотя бы еще пару недель. Лишь бы встал на обе ноги и почувствовал себя прежним человеком! Достойным лучшей жизни! Ведь она так мало просит у судьбы и у бога! А еще очень не хотелось, уезжать с бароном старшим в город… Но этот страх Анна прятала глубже других…