Глава 5

«Напуганные звуком собственного голоса» — так называл Мари людей, к чьему племени явно принадлежала экономка Миранда Лотто. Мари их жалел, калечных, и в этом они с Тидоллом были похожи, как самые настоящие отец и сын. Поразительно, но, хотя родных детей у старика не было, это нисколько не мешало ему взращивать свои недостатки в чужих, с виду совершенно непохожих на него людях. Гуманизм в их искусственно созданной семье распространялся, как опасный вирус. У Мари даже целая теория есть, что голос — душа человека, и что у немых эта самая душа тоже ищет своё звучание: через жесты, мимику, через акварельные разводы и карандашные штрихи на бумаге. Он убежден, что миром движет именно звук, что у каждого цвета и у каждой царапины есть своя нота, создающая вполне себе четкий образ. В Дэйсе, по его мнению, беспрерывно били барабаны — «пульс земли», так он называл этот ходячий балаган. «А в тебе, упрямце, слышно, как вода точит камень», — шутливо говорил он про Юу и даже не догадывался, насколько был близок к правде. Что ж, если так, думал Юу, то душа Миранды Лотто издавала звуки чакоанской мары — трусливого грызуна, чуть что забивающегося в нору. Юу считал таких людей, как она, хроническими лузерами и не видел смысла жалеть её: жалей не жалей, а эта дура все равно найдет способ быть несчастной. И съеденной. Потому что не все в мире такие, как Мари. Пока он, как и всякий уважающий себя подросток, размышлял на ницшеанские темы, экономка, провожавшая его в выделенную ему комнату, изо всех сил старалась молчать, и эта тихая борьба с самой собой создавала лишь ещё больше проблем, потому что, два раза споткнувшись на лестнице и три раза ткнувшись не в те двери, Лотто уже явно готова была сдаться и начать рыть себе убежище — если не могилу — прямо на лестничном пролёте. Юу впервые видел настолько некомпетентную экономку. Как она вообще здесь оказалась? Почему такой откровенный, ни с кем не церемонящийся мерзавец, как Кросс, ее терпит? За что? Ну не спит же он с ней! Или?.. Видимо, прочитав что-то в его пытливом, прожигающем спину Лотто взгляде, Уолкер шепнул: — Миранда здесь недавно, плохо ещё ориентируется. Я ей подсказываю лишь в самом крайнем случае: Кросс говорит, что иначе она не запомнит ничего и однажды просто возьмёт и заблудится. Он говорит, все предыдущие экономки именно так и пропадали. Юу никак не стал это комментировать, но кладбище экономок представил себе довольно живо. Может, хозяин поместья так развлекается, запуская в свой дурацкий дом новую прислугу и устраивая им игры на выживание. По совести говоря, заблудиться тут мог каждый: в доме было достаточно комнат, чтобы превратить его в приличный отель. Правда, большинство дверей оказались не просто заперты на ключ — на некоторых из них висели тяжёлые железные замки. Это показалось странным. Внезапно наверху, прямо над ними, раздался шум, будто упало что-то тяжелое, затем шелест, — видимо, упав, оно тут же куда-то поползло. Юу вместе с Лотто отступили к стене и уставились в потолок. Уолкер же продолжал шагать по коридору, как ни в чем не бывало. — Да не бойтесь вы, это, наверное, Тим. Опять ящик с инструментами сшиб. Юу не боялся. Проявление бдительности в незнакомом месте и страх — это две абсолютно разные вещи. — Единственное, чего я здесь боюсь, так это того, что мне на башку рухнет прогнившая крыша, — огрызнулся он. И, дабы продемонстрировать свое сдержанное равнодушие к странностям поместья, кивнул на одну из дверей с замком и съязвил: — Силой удерживаете постояльцев? В принципе, он бы не очень-то удивился, услышав за дверью мольбу о помощи. Экономка, едва очухавшаяся от звука упавшего ящика, снова остановилась, да так резко, что тяжелая связка ключей у нее на поясе тревожно звякнула. Затем она растерянно оглянулась, будто видела все эти двери и стены впервые в жизни; ее беспокойные руки в тонких белых перчатках сжались в кулаки, затем разжались, пальцы левой накрыли тыльную сторону ладони правой; они казались до смешного чужеродными на фоне чёрного платья, — выглядели так, будто их нарисовал художник-мультипликатор. Так могли бы выглядеть руки привидения в рождественской детской сказке. Волосы ее, будто в наказание за что-то, были затянуты в столь тугой пучок, что даже смотреть на нее было больно. Бледные обветренные губы приоткрылись, и возникло ощущение, что вот-вот неведомые слова вырвутся из ее глотки, но нет, им словно что-то мешало: в детской сказке это было бы заклинание, в суровой реальности этим заклинанием могло оказаться тяжелое психическое заболевание. Юу знал, что ничего исключать нельзя. Она же тем временем все искала кого-то своими печальными коровьими глазами. Того, кого здесь, по всей видимости, не было. Или не должно было быть? Лотто стиснула в пальцах ключ и, казалось, забыла, как дышать. Ее странное поведение вызвало у Юу лишь еще больше подозрений: у дома крыша прогнивала, у жильцов она отъезжала. А вот мелкий как будто только и ждал очередного повода распахнуть свой брехливый рот: — Что за глупости, — фыркнул он с таким важным видом, словно был старше Юу лет на тридцать. Пнул носком старого ботинка одну из дверей и, понизив голос, добавил: — По секрету, между нами: там живут бывшие жены Кросса, доведённые им до ручки. Поэтому, если ночью услышишь душераздирающий вой, не бойся, — это наша леди Мэри дает концерты. Она, если просыпается, всегда начинает петь. — Если?.. — скептически вздернул бровь Юу. — Петь? — Ну да, петь. Ну там, о любви, о Тоскане… — Мерзкая желтая лампочка под потолком замигала, и, воспользовавшись дешевым драматическим эффектом, Уолкер добавил еще более таинственно: — О жажде крови. Юу закатил глаза. Когда его пытались напугать, он сразу же переставал бояться, и так было всегда. Потому что пугают лишь те, кто сам боится. Наверное, этими-то глупыми байками мелкий и запугал впечатлительную экономку. — Тебе уличным зазывалой работать надо. Шутом ярмарочным. — А я и работал! — живо откликнулся Уолкер. — Три сезона отпахал на озере Лох-Несс, в лавке «У Матушки», завлекая туристов. Ни один не ушёл без кепки и футболки с Несси. Казалось, он и правда гордился этим сомнительным фактом из биографии. — Тебе лет-то сколько, великий пахарь? — без особого интереса спросил Юу, тщательно скрывая досаду — сам-то он ни разу ещё нигде не поработал, даже мыслей таких в голове пока не было. Тидолл считал, что детский труд — это позор современного общества. — А тебе? — Я первый спросил. Теперь пришла очередь Уолкера закатывать глаза, и делал он это, по мнению Юу, с излишней, бесячей демонстративностью: — О Боже, ну с тобой же просто невозможно вести диалог, ты такое дитя! — воскликнул он, и слух резануло фальшью. Опять сыпал фразочками, явно подслушанными у каких-то нафталиновых напыщенных зануд из черно-белых фильмов. Даже интонации использовал явно чужие, краденые. Искусственный, ненастоящий весь — от макушки до пят. Хотелось презрительно фыркнуть в ответ. Хотелось даже немного обидеться, ну самую малость, потому что там, внизу, когда Уолкер ругался с Кроссом, он делал это от сердца. А даже гадости, сказанные от сердца, звучат приятнее любой песни. — Мне тринадцать! — вскинул подбородок Юу. Своим возрастом он гордился. Особенно на фоне всяких малявок. — Скоро четырнадцать будет. — Скоро? — казалось, эта новость застала мальчишку врасплох. — Ой… Так у тебя что, день рождения на носу, да?! — Да, — не моргнув глазом признался Юу. — А когда? — В июне. — Так июнь же… Погоди-ка. В смысле… в июне… следующего года, что ли? — А у нас что, в году их по десять штук, что ли? — Да ты чего мне мозги пудришь?! Тебе, получается, только-только тринадцать стукнуло! В позапрошлом, черт возьми, месяце! — Ну. — До четырнадцатилетия ещё дожить надо, ну! — Это если бы мне пять лет было, тогда да. А так — скоро уже. Считай, вот почти. Понял, придурок малолетний, или тебе на пальцах объяснить? Такая математика ввела Уолкера не столько в ступор, сколько в грех под названием «зависть», который читался на его лице жирным плакатным шрифтом. Хоть до июня и правда ещё было время, но ему-то, сопляку, года три, как минимум, к цифре этой карабкаться, — и все впустую, потому что Юу к тому моменту уже будет аж целых шестнадцать! Не догнать, не перегнать. Таким малолеткам только и остается, что смириться. Юу хмыкнул и самодовольно прищурился. Мальчишка насупился, но, видимо, решил, что лучше опозориться, чем сдаться. — А мне… а мне… а мне сорок пять! — Тебе сорок пять и ты совсем не умеешь врать, — поморщившись, снисходительно фыркнул Юу и скрестил руки на груди. — Да нет, вру я хорошо, — совершенно искренне заявил Уолкер. Его как будто обижала сама мысль, что сей талант могут подвергать сомнению. — Но так как я не знаю точную дату своего рождения, мне может быть и тринадцать, и двадцать, и… — И? — Юу хотел пригвоздить вруна взглядом к полу и пристыдить до смерти, но он так же не мог не чувствовать, как его губы покалывает от едва сдерживаемой улыбки. Непрошеное веселье подступало к горлу подобно тошноте. Глупый мальчишка всё-таки веселил его. И с этим нужно было срочно что-то делать. Юу усилием воли опустил уголки губ и нахмурился. Последствия сбитого режима уже начали давать о себе знать, расстроенно подумал он. Ещё чуть-чуть, и начнёт видеть галлюцинации, биться башкой о стену, ходить под себя… Уолкер набрал побольше воздуха в легкие: — И даже пятьдесят два! — Балда. — Юу все же рискнул и позволил себе растянуть губы в усмешке — презрительной и надменной. — Тебе не может быть пятьдесят два, ты ниже меня и весишь… — он придирчиво оглядел собеседника с головы до ног, — ну, наверное, чуть больше моей кроссовки. — А я карлик-малоежка! — ...Чего? «Победа любой ценой? — растерянно подумал Юу. — Да уж. Этот, похоже, сдохнет, но будет стоять на своем. Как баран!» Он представил себе упорство, с которым мелкий шарлатан впихивал несчастным туристам всю эту ненужную фигню с изображением несуществующего озерного чудовища, и в его голове тут же всплыли заголовки журнальных статей о «проблематичности туристического бизнеса», которые выписывал Мари. Удивительно, но Уолкер стремительно становился олицетворением всего того, что Юу так терпеть не мог в путешествиях и — особенно — в людях: его наглость, жажда наживы, бессовестность и лицемерие поражали. Тёмная аура вокруг этого лупоглазого коротышки обретала размеры поместья Кэмпбэллов. — Прошу сюда, — слабым голосом наконец позвала экономка, робко приглашая Юу в самый конец коридора. За бессмысленными детскими спорами он даже не заметил, как далеко она успела уйти вперед. Шагнув в её направлении, Юу вдруг услышал у себя за спиной: — Ну, это… доброй ночи? — пробубнил Уолкер, пряча руки поглубже в карманы. Левая рука, как успел Юу заметить ещё в процессе драки, у него была увечная. Ее он прятал активнее, почти не жестикулировал ею и заметно напрягался, если ловил на ней чужой взгляд. Внезапно поняв это, Юу специально стал смотреть на нее в упор. На увечье ему было плевать, а вот волна стыда, поднимавшаяся в Уолкере, забавляла. — А! — вспомнил мальчишка вдруг. — Ещё у нас со светом перебои. — Я заметил. — Свечи и спички в комоде. — Ага. — В верхнем ящике. — Уж как-нибудь найду. Судя по выражению лица, Уолкер явно пытался остановить себя, но гнилая натура взяла верх. Противным голосом он тут же поинтересовался: — Точно найдёшь? А какой стороной свечи зажигать, знаешь? Черт, самое главное не спросил — спичками-то пользоваться умеешь? Шторы нам не подпалишь? — Постараюсь, — огрызнулся Юу, намеренно превращая свой ответ в угрозу обязательно попробовать последнее. Уолкер смерил его то ли насмешливым, то ли оценивающим взглядом, пожал плечами и поплелся к лестничному пролету, следом за уходящей экономкой. Взъерошенный после драки, тощий и мелкий, в приглушенном мутном свете старых ламп он напоминал детдомовского призрака. Юу вдруг захотелось его окликнуть. Зачем? Он и сам не понял, зачем. Потянуло, как к закрывающимся дверям лифта. Будто испугался не успеть. — Эй… — почему-то вслух его даже по фамилии называть было трудно. Язык не поворачивался обращаться вот к этой вот занозе в заднице столь официально. Не заслужил. Уолкер едва заметно вздрогнул, и Юу вздрогнул вместе с ним, запоздало испугавшись своего внезапного, совершенно необдуманного порыва. Редко с ним такое бывало, но деваться некуда. Недовольно повел плечами, откашлялся. — Один я завтра отмывать ничего не буду. Чтоб утром был как штык. С тряпкой в зубах. — Как скажете, мистер Канда, — отрапортовал тот, обернувшись и сверкнув акульей улыбкой, при этом продолжая идти спиной вперед. Напоследок он отвесил насмешливый поклон, все так же не вынимая рук из карманов. — Как штык с тряпкой в зубах! Как же он бесил. Юу стоял на пороге своей спальни, смотрел ему вслед и ждал — в надежде, что вот-вот этот гадёныш споткнётся. Так и не дождался. *** Жизнь с сумасшедшим художником научила Юу многому: обращать внимание на детали, разбираться в оттенках, мыслить нестандартно, знать адреса всех ближайших химчисток и арт-маркетов, а главное — ценить простоту и заурядность, чего в жизни вышеупомянутого художника всегда было в дефиците. Так, после увиденного днем, — точнее, после вида одной только кухни, — Юу на полном серьёзе готовился спать в машине, на уже облюбованном им крыльце или, на худой конец, в чистом поле. Но, вопреки всему, крайних мер удалось избежать. Надо же, ему выделили аж целую спальню для гостей, и не в сыром подвале, а на втором этаже; спальню, потолок которой до сих пор не обвалился и вход в которую не преграждали шторы из плотной паутины. Ожидая самого худшего, он был даже приятно удивлен — встретила его вполне себе обычная комната, в которой не было ничего, абсолютно ничего примечательного. Ну не считая старинного умывальника, стоявшего у одного из окон — чисто сомволически, так как к комнате примыкала отдельная ванная комната, когда-то давно, видимо, бывшая гардеробной. Стены украшали розовато-бежевые обои с узорами в виде переплетенных цветочных венков, с темных карнизов тяжелой багровой волной ниспадали шторы, на стене, прямо над пузатым комодом, висело круглое зеркало в деревянной раме, слева от него — платяной шкаф из чёрного дерева, в дальнем конце комнаты стояла крепкая двуспальная кровать с балдахином, резными столбиками и небольшими тумбочками по обе стороны от изголовья. Рядом с ней, у изножья, Юу уже дожидался его скромный багаж: достаточно было одного взгляда на спрятанный в чехле синай, чтобы заметно приободриться. Напротив кровати, прячась за креслом с высокой спинкой, распахнул свою пасть в вечном зевке мраморный камин, а на полу рубиновым пятном, как кровь на месте преступления, лежал красивый восточный ковёр. Он выбивался из общей картины точно так же, как и китайская брошь на лацкане пиджака Кросса. Он был здесь таким же чужим, как и сам Юу. Всё ещё подозревая неладное, он снова осмотрелся: проверил шкаф, заглянул под кровать (нашёл под ней флакон духов «Опиум»); в комоде, кроме свечей и спичек, хранились аккуратно сложенные постельное белье и полотенца, пахнущие лавандой; в ванной под потолком разрасталась плесень. Но на этом всё. Пришлось признать, что комната была скучной, безопасной и по-своему уютной, — как безлюдный зал в музее, ведь почти вся мебель здесь была старше обитателей особняка вместе взятых. Лишь зеркала выделялись своей современностью — над комодом и в ванной комнате висели яркие образчики современного массмаркета, на одном из них до сих пор красовался ценник. Правда, нечто особенное в спальне все же было, а именно — сад, вид на который открывался прямо из окна. Дикий, неухоженный, он обступал хозяйственные застройки и пытался, как осьминог из аквариума, выползти за каменную ограду. Отодвинув шторы и подняв ржавую щеколду старенькой рамы, Юу открыл окно. Летом почти и не пахло, нос тут же предательски замерз. Вдалеке, за холмами, угадывались огни одного из поселков, который они проезжали днем — маленький, безрадостный, как и все здесь. Отсюда до него было примерно полчаса пешком. Его огибала река, бежавшая к самому лесу, мимо полей и фермерских амбаров. Дом семейства Кэмпбэлл будто решил спрятаться ото всех, отгородиться грядой холмов от чужих глаз, потому что с этой точки все казалось далеким и каким-то ненастоящим. Здесь могло произойти что угодно, а люди в деревне продолжали бы спокойно спать, и наоборот. Тяжелые мысли сыпались на голову одна за другой, но пахнущий дождём и разнотравьем сад подействовал на Юу умиротворяюще. Может, дело было в мяте, росшей прямо под его окном, а может, не так уж и чужд ему, по природе своей нелюдимому, был этот дом. А может, он просто очень устал за день. Устал злиться. Устал разочаровываться. Устал в свои тринадцать уставать от всего, что преподносит ему жизнь. — Ладно, — шепнул Юу в приоткрытую форточку тихо, как секрет кому-то невидимому на ухо. На ветру, будто соглашаясь с ним, раскачивались мокрые ветви клёна. — Посмотрим. Наверное, глубоко в душе ему и самому было интересно узнать, насколько его хватит.