Глава 9

Всю ночь и весь следующий день за окнами непрерывно барабанил дождь, накрывал окна плотной завесой, мешая свету проникать в дом: в шторах пропала всякая надобность, и даже в полуденный час тьма, постоянно жившая в углах комнат, теперь вдруг осмелела, подозрительно заклубилась и будто бы надвигалась со всех сторон. Дабы усилить эффект, по стеклам зловеще застучали мелкие градины. Как именно начинался Великий Потоп, никто точно не знал, — быть может, именно так? Хоть под крышей особняка было сухо и относительно тепло, Юу никак не мог отделаться от ощущения, что ему за ворот то и дело капает сточная вода, от которой становилось зябко и противно — там, внутри, на душе, которую не промокнешь чистым полотенцем и не согреешь чашкой чая. Противно, как от чьего-то пристального, нехорошего взгляда. Естественно, никто за ним не следил. Приставучий глупый пес и тот отстал. Дело было совсем не в этом. Дело было в музыке, лившейся откуда-то с потолка — тревожной и небрежной, хмельной и тоскливой; то ли нервно, то ли весело скребущей металлическими когтями по пыльному стеклу. Изводящей. Юу сидел на кровати и, подушечками пальцев массируя виски, пытался защититься от нее силой собственной мысли, как делал всегда на школьных концертах Мари или во время вечеринок, организованных Дэйсей. Движение у двери отвлекло. На пороге возник Тидолл, в руках у него блестел поднос. — Я стучал, — начал он, как бы извиняясь за вторжение и включая в спальне свет, тусклой желтизной расползшийся по стенам и потолку. Юу не слышал. Он с самого утра ничего не слышал, кроме этой чёртовой музыки и чёртового дождя. Болезненно поморщился и часто заморгал — привыкшие к сумраку глаза тут же заболели. — Ты пропустил завтрак, — улыбнулся старик. — А скоро уже обед. — Я знаю. — Огрызнулся Юу. — У меня есть часы. — Рад, что ты их еще не разбил. По-моему, эти у тебя дольше всех продержались. — Дольше, чем твои очки. — Точно, — улыбка ни разу не сошла с губ Тидолла, и о твердость её Юу уже много раз ломал кулаки, голову, характер свой непростой. — И все же зря ты сегодня не спустился. Должен отметить, мадемуазель Лотто этим утром превзошла саму себя. — Ух ты, — с презрением ответил Юу, пародируя светский тон Тидолла, — неужели сегодняшняя порция угля менее твердая, чем вчерашняя? — Сам попробуй. Тидолл шагнул вперед и буднично опустил поднос на кровать, прямо перед сидевшим на светлом покрывале Юу. В этом жесте не было приказа и принуждения, но Тидолл ждал, уходить не собирался, поэтому пришлось оторвать пальцы от висков и нехотя приподнять серебряный клош с тарелки: опять яичница, но на этот раз с шампиньонами, тушеными бобами, сосисками и картофельными лепешками. Могло быть и хуже. С тех пор, как Юу узнал о таком блюде шотландской кухни, как хаггис, его главным страхом было обнаружить у себя на тарелке нечто подобное. Доверием к кулинарным способностям Миранды он так и не проникся, но отсутствие в ней любви к экспериментам ему скорее нравилось. Глубоко в душе Юу разделял ее консерватизм, ему тоже не нравились сюрпризы, он не видел смысла пробовать что-то новое, если его вполне удовлетворяло привычное и проверенное старое. Но с тем же успехом под крышкой могли лежать хирургические инструменты, ядовитые пилюли и дохлая мышь, — вот настолько в этот день у Юу не было аппетита. Тидолл тихо кашлянул, Юу вздохнул. Чем скорее его оставят в покое, тем лучше. Хоть в этот раз и правда ничего из еды не подгорело, лепешка все равно расползалась на языке безвкусным, намокшим картоном, а сосиски противно отдавали железом. Смешиваясь во рту, еда превращалась в рвотный порошок — как бывало раньше, в больнице и в первые годы жизни в приемной семье. В какой-то момент Юу даже захотелось, чтобы его стошнило — на кровать, на ботинки Тидолла, назло; в ответ на все, что с ним происходило с начала этого августа. Он сделал глоток какао (к счастью, без молока) и с трудом проглотил стоявший в горле ком. Тошнота не усилилась, но и не отступила. — Ах Сати, — лишь убедившись, что хотя бы часть завтрака поглощена, Тидолл позволил себе пройтись по комнате. Запрокинув голову и прикрыв глаза, он с упоением вслушивался в каждую ноту. — Его гноссиенны так гипнотичны и задумчивы, так печально таинственны. Какие у тебя возникают ассоциации при прослушивании? — Грязь, хлюпающая в ботинках, — злобно уронив столовые приборы на тарелку и отпихнув от себя поднос, ответил Юу. — Бухой пианист, клюющий носом в клавиши на похоронах какого-нибудь клоуна! — В этом что-то есть, — задумчиво усмехнулся старик. Он, как всегда, ошибался. Художник, что с него взять? Любят они с умным видом говорить: «хм, а в этом что-то есть», особенно когда смотрят на явное доказательство тупости и уродливости мира, в котором вынуждены прозябать. Это их защитная реакция. Сдохнут, если снимут с себя розовые очки. — В свое время я даже нацарапал серию офортов под его «засушенные эмбрионы». До Гойи, разумеется, далеко, но, без ложной скромности скажу, что вышло симпатичненько… Юу надоело. Он громко цокнул языком, встал с кровати, тяжёлым шагом подошёл к окну и взял в руки плеер. Тидолл намек понял сразу: — О, у тебя, как вижу, своя музыка припасена? Что ж, не буду мешать. Дождавшись, когда дверь за стариком закроется, Юу почти с благодарностью выдохнул, тут же сорвал с головы наушники, положил плеер обратно на подоконник и снова перебрался на кровать. Не всегда и не во всем, но с Тидоллом было легко: умел он в нужный момент отходить в сторону и не изводить допросами, умел понимать без слов (что для взрослого было тем еще достижением!). Дэйся уверял, что в день тридцатилетия людей крадут инопланетяне, стирают им память о том, что они когда-то были крутыми, а потом возвращают их обратно скучными противными хрычами. «А нашего деда, — продолжал свою мысль Дэйся, — забыли похитить — ну, прошляпили личное дело, бывает. Поэтому он единственный на всём белом свете помнит язык, на котором говорят клёвые пацаны!» Юу сомневался в достоверности информации, полученной им из столь ненадежного источника, но как еще можно было объяснить Тидолла, он не знал. Наверху что-то щелкнуло, все стихло, но затем воцарившуюся (всего лишь на миг!) тишину вновь пропитала затхлая музыка. Юу тихо зарычал. Гноссиенны Сати были не столько грязью, сколько ядовитыми духами, от которых страшно болела голова. Но не слушать их было бы слабостью. Это означало бы, что чужая тоска оказалась сильнее. Он накрыл лицо подушкой, как будто и правда боялся вдохнуть едкий аромат очередной мелодии. Подушка, как назло, пахла «опиумом» Аниты. Юу зажмурился. Перед глазами возникла серая тень — тень мальчишки, которого он высмеял и оттолкнул; мальчишки, беззвучно, одними губами читающего, как молитву, стихотворение о двух брятьях. О двух дураках. О двух неудачниках. Юу сбросил с лица подушку и часто задышал, цепляясь пальцами за покрывало. Свет больше не горел, но глаза продолжали слезиться. Когда он уснул, ему снился дождь, бьющий по клавишам разбитого фортепиано. И больше, к его счастью, ничего. *** Дом продолжал жить своей жизнью, — если, конечно, вечные перебои с горячей водой из-за неисправности бойлера, мышиное копошение в стенах и плесень можно было назвать жизнью. Юу мог. К сожалению, несмотря на все свои претензии, он с самого детства был приучен к спартанским условиям, неприхотлив в быту и, в принципе, мог бы прожить в Кэмпбэлл-Хаусе хоть всю жизнь, если бы не одно «но», о котором трудно было забыть, а именно — обитатели Кэмпбэлл-Хауса. Точнее — один конкретный человек, умудрявшийся выводить Юу из себя не только своим присутствием, но и, как выяснилось, своим отсутствием тоже! И все же, когда Уолкер был рядом и молол чепуху, его, по крайней мере, всегда можно было стукнуть синаем промеж глаз. А теперь что? Ни за шкирку схватить, ни пинка отвесить. Даже повода не даёт, сволочь! С той ссоры в библиотеке они больше не разговаривали. Уборку Юу решил игнорировать и большую часть времени проводил в своей комнате, приготовившись посылать всякого, кто рискнет призвать его к незаконному труду. Да вот только Юу так никто и не побеспокоил. Даже дебильный пес, постоянно путавшийся под ногами, как будто забыл к нему дорогу! Мыслями то и дело возвращаясь к Тиму, Юу чувствовал себя до безобразия нелепо, потому что ни разу по нему – по этой докучливой и слюнявой скотине! – не скучал. Просто это было странно. Не мог же Уолкер просто взять и запретить ему надоедать Юу. То есть он, конечно, мог, но пес вряд ли бы послушал... он же дурной на всю башку! И есть в кого. Кросс не требовал отчетов и не следил за дисциплиной, поэтому Уолкер мог пропадать черт знает где с раннего утра и до самого позднего вечера. Его как будто ничто не держало в этом доме, а возвращался он лишь по привычке. Хотелось верить, что ему тоже эти две недели поперёк горла встали. По крайней мере, именно так это теперь и выглядело со стороны, да и все его попытки «сдружиться» с новым гостем наверняка в большей степени исходили от хитреца Тидолла: уж очень старик хотел, чтоб «детишки ладили». А может, этот наивный мелкий дурень окончательно и бесповоротно разочаровался конкретно в Юу? После всего, что он ему тогда наговорил, иного итога и быть не могло. «Так держать, — думал Юу с благодарностью самому себе. — Ура». И никак не мог понять, почему в этом воцарившемся покое что-то все равно казалось не на своем месте. Наверное, он просто привык к тому, что все и всегда хотели с ним или подружиться или набить ему морду, ничего между. А Уолкер с того вечера лишь проходил мимо, изредка здороваясь при Тидолле и улыбаясь из вежливости, когда оба оказывались за одним обеденным столом. Как оказалось, ему было ни холодно, ни жарко от того, друг ему кто-то или враг; даже за брошенные в лицо оскорбления не желал поквитаться. Такое положение дел хоть и было для Юу удобным, но все же бесило. Бесило страшно. И в этом был свой смысл: когда тобой пренебрегает тот, кем пренебрегаешь ты, — ну, это уже ни в какие ворота. Да черт возьми, это же просто нечестно! Гноссиенны Сати, звучавшие все последние два дня — по утрам после завтрака и по вечерам после ужина, — снова стихли. Юу выключил прикроватный ночник, лег поудобнее, закрыл глаза. И прошло, пожалуй, не меньше пятнадцати минут, прежде чем он понял, что вместо сна отчаянно ищет повод выйти из комнаты. Нет, его не тянуло куда-то конкретно, он просто слонялся по дому в одной пижаме, заглядывал в приоткрытые двери и шел дальше. Сегодня в Кэмпбэлл-Хаусе было пустовато. Кросс еще перед ужином умотал в город и должен был вернуться лишь завтра, Тидолла тоже где-то носило с самого обеда: в перерывах между пьянками он умудрялся не только изучать окрестности и уделять время пейзажной живописи, но успел еще и завести знакомство с почтальоном из соседней деревни, с владельцем бакалейной лавки и с местным священником. Уолкер с Тимом сразу после ужина уползли по черной лестнице наверх. Да, в голову к Юу закрадывалось подозрение, что марафон хитов Эрика Сати устраивает именно этот паршивец, и все улики указывали на то, что так оно и есть, но никак не получалось связать между собой пустоголового сопляка с чем-то, кроме «собачьего вальса». Соблазн отправиться на чердак и самому проверить был велик, но что-то останавливало. Что-то скручивалось внутри в тугой узел, тянуло прочь. Когда позапрошлой зимой Юу пролил колу на любовное письмо с фотографией, которое Мари написала одна стремная скрипачка из Вены, — вот такое же чувство было. Скрипачка и правда была на большого любителя, а любовные письма — отстой, это всем известно, но Мари тогда так посмотрел… даже не выругался, просто очень сильно расстроился. После этого случая у колы, — любой, даже купленной в Японии, — всегда был странный, неприятный привкус. В этот раз Юу не стал испытывать судьбу, спустился на первый этаж и задержался у входа в гостиную: там, в нагретой камином глубине темной комнаты, сидя в большом кресле с высокой спинкой, вязала Лотто. Тихая и почти незаметная, в черном платье и с темными волосами, она легко терялась в окружающем ее полумраке. За эти дни Юу пришел к выводу, что Кросс держал ее в экономках чисто номинально: менять что-то в доме ей не дозволялось, вести домашнюю бухгалтерию — тем более. Поэтому в свободное от готовки и разрушений (саморазрушений, в том числе) время Миранда вязала. Делала она это сосредоточенно и даже остервенело, будто ей нужно было уложиться в срок. Отточенная быстрота всегда затянутых в перчатки пальцев, движение анемично-белых, беззвучно отсчитывающих петли губ, непрерывное щелканье металлических спиц, внимательность темных глаз, — все это почему-то наводило на мысли о ведьмовстве, о тайном наведении порчи. Вязала она, пристроившись на этот раз у другого радиоприемника, еще более старого, чем тот, что стоял на кухне, и левым ухом бессознательно тянулась к динамику, из которого бархатным голосом чтеца лилась очередная история. Судя по всему, опять не обошлось без страшных тайн. Юу тоже прислушался: «… Впрочем, в иерархии сверхъестественного полтергейсты занимают самое низкое положение: они разрушительны, но не обладают ни волей, ни умом — просто сила, ни на что конкретное не направленная. А помните, — с улыбкой спросил он, — есть такая очаровательная сказка Оскара Уайльда, «Кентервильское привидение»? — Где американские близнецы выжили из замка старого английского призрака, — кивнула Теодора. — Она самая. Мне всегда нравилась гипотеза, что близнецы на самом деле — полтергейст. Безусловно, полтергейст может заслонить куда более любопытные феномены. Дурные привидения вытесняют хороших. — Он довольно потер руки. — И все остальное тоже. В Шотландии есть усадьба, кишащая полтергейстами; как-то там за один день произошло семнадцать самовозгораний. Полтергейсты обожают переворачивать кровати, стряхивая с них спящих…» Против воли по телу пробежали мурашки. Юу знал, что все это сказки, но возвращаться в спальню моментально расхотелось. Он бросил на Лотто и ее радиоприемник взгляд, полный искренней досады. Почему-то это всегда были какие-нибудь кровавые детективы и мистические триллеры: то про семейные отравления, то про чью-то отрубленную, зажатую крышкой фортепиано руку, то про таинственно исчезнувшие из могил тела. Наверное, чужими страхами Лотто безуспешно пыталась излечить свои собственные. А может, каждый раз испытывая страх, она возвращалась туда, где ей все было знакомо и привычно? — Не спишь? — поймав мальчика в дверях (и заставив его от неожиданности вздрогнуть!), весело поинтересовался Тидолл. От него несло речным илом и ароматом печеных яблок. — Знал бы, что ты бодрствуешь, обязательно взял бы тебя с собой на вечерний променад. Погода, к слову, дивная, воздух свеж и вкусен, пьешь его, пьешь, а все никак не напьешься. О, и еще я на почте прикупил у одной дивной дамы парочку потрясающих открыток. Вот, взгляни, Юу! Юу слушал его патетические гимны местным болотам, равнодушно взирал на открытки с изображением тюленей-мутантов, которых старик почему-то называл странным словом «селки», а сам удивлялся: откуда в нем столько любопытства к жизни? Самообман это или помешательство? Нужно ли родиться таким или можно просто однажды проснуться с желанием коллекционировать дурацкие открытки? От тюленей-мутантов и легенд про местную пекарню Тидолл незаметно перешел к рассказам о том, как искал телефон. Оказывается, за эти несколько дней он уже целых три раза успел позвонить из какого-то паба в Марсель, чтобы узнать, как дела у Дэйси, хорошо ли он питается и не забывает ли чистить зубы; и два раза в Париж — справиться о здоровье и успехах Мари, двадцатилетнего студента Сорбонны, у которого уже была работа на полставки в юридической конторе. Его Тидолл тоже наверняка спрашивал, хорошо ли он кушает. В этом даже сомневаться не стоило. — Я передал им от тебя привет, они очень скучают, — нежно улыбнулся старик. Юу только пожал плечами. Он не скучал. Он никогда ни по кому не скучал. Еще одна мелочь, которая ему в этом доме нравилась, — это отсутствие в нем телефона. Когда Юу встанет на ноги и начнет уже наконец жить один, у него тоже не будет телефона, и никто никогда не сможет до него дозвониться. Тидолл улыбнулся ему так, будто читал его мысли и думал иначе. Как будто знал про Юу что-то, чего не знал про себя даже он сам. Старый маразматик. Если бы он хоть немного понимал Юу, то никогда бы не притащил его сюда. На кухне что-то снова разбилось. Лотто вскочила с кресла и с криком: «Тим, только не соусницу!» тенью банши пронеслась мимо них. Юу проследил за ней взглядом, а затем в который уже раз неприязненно скользнул им по облезлым стенам, по гнилым оконным рамам, по выцветшим шторам. — Тебе здесь не нравится, — виновато вздохнул Тидолл, опустив плечи и сняв очки с усталого лица. — Прости. Если хочешь, я куплю билеты и мы завтра же… — Да плевать мне! — резко ответил ему Юу, отшатываясь от одного лишь ласкового, жалостливого тона. — Я только-только разобрал чемодан, — соврал он, потому что чемодан был собран и готов к отъезду в любое время. — Достало. Раз приехали на две недели, будем торчать здесь две недели! — добавил он, заканчивая этот разговор. О том, что по ночам тут было холодно и немного страшно, и о том, что от творчества Эрика Сати у него развивалась хроническая мигрень, Юу, разумеется, умолчал. *** Август, всю жизнь такой до тоскливости быстротечный, этим летом уже начинал казаться Юу бесконечным. Подобно сумеречным теням, ползущим по долине, тянущимся к самым верхушкам холмов, он невидимыми руками расставлял вокруг тебя декорации, превращая пространство в комнату ожидания, двери и окна которой снаружи кто-то взял и заложил кирпичами. Поначалу думаешь, что все нормально, сидишь спокойно, чего-то ждешь, но потом — гораздо раньше, чем тебе кажется, — ты начнешь паниковать, станешь задыхаться, будешь кричать и колотить в стену. И от осознания, что тебя все равно никто не услышит, ты убьёшь себя раньше. Ты убьёшь себя первым. Любая пытка кажется бесконечной, а все бесконечное рано или поздно превращается в пытку. Нет, определенно, это был самый длинный, самый муторный и самый холодный август в жизни Юу. Но он же был и самым красивым. И в этом не было никакого противоречия, ведь бывают же красивыми змеи, природные катастрофы и склепы. Тидолл еще в поезде, когда они только подъезжали к Обану, прилепился к окну и затянул свою любимую песню: «смотри, смотри, Юу! Видишь, как крадущаяся тьма уверенной кистью талантливого художника насыщает здешние места истинными красками? Нам, слепым и смертным, остается лишь восхищаться одаренностью природы, робко повторяя за ней из чувства восхищения, смиренно признавая свою бездарность, принимая ее, как благодарность за право быть вечными ее детьми, неуклюжими и потерянными, но ежесекундно вдохновленными…» Тогда Юу хотелось лечь под поезд. Сейчас, решительно протопав через поле ржи и миновав крутые, поросшие вереском холмы, он стоял на берегу реки, в пяти метрах от каменного арочного моста, украшенного мхом и кустарниками, — и, кажется, впервые по-настоящему видел. Да. Старик не врал, здесь все было погружено в густые и одновременно приглушенные оттенки, как тяжёлый аромат давно выветрившихся духов или случайно пролитые на зелёное сукно чернила; все здесь было ржавчиной на металле, окисленной медью; малахитовым и пергаментным; волшебным и жестоким; хрупким и вековым. А еще здесь было холодно, как в кельтской гробнице, на самом-самом ее дне. Река шумела, билась о камни, по ее ледяной вене маленькими трупиками проплывали гнилые ветки и листья, и, если не смотреть в ее сторону, если закрыть глаза, то казалось, будто она везде уже: облизывает твои ботинки, доедает клочок земли под подошвами, заползает колючим удавом в ворот спортивной куртки, заливает уши, зажимает нос. Утаскивающая. Неизбежная. Убаюкивающая. Сквозь речной шум пробилось настойчивое, почти раздражающее шарканье резиновых сапог. Юу резко открыл глаза и судорожно вдохнул, будто его и правда только что вынесло на берег. Обернулся. За спиной, сунув руки в карманы ветровки, стоял Уолкер, без какого-либо энтузиазма разглядывая что-то у себя под ногами. — Какого чёрта ты за мной ходишь? — гаркнул на него Юу, мысленно похлопав себя по спине, потому что с языка так и срывался всякий стыд вроде: «с чего это ты вдруг вспомнил обо мне?» и «тебя где носило все эти дни?!» — Да не хожу я за тобой! Больно надо. Мне вон, — кивок в сторону деревни, — в Грэй-Арк по делам надо. — Ну так и иди, придурок! Вам, деловым, на дороге места, что ли, мало? Юу не стал ждать объяснений, быком попер на Уолкера, толкнул в грудь и пошел дальше, точнее — обратно, туда, в комнату, к чемодану с синаем, как к любимой соске, утешавшей в минуты раздрая и уязвимости. Эта внезапная ассоциация лишь ухудшила и без того плохое настроение. Настоящий воин никогда не будет рабом привычек, и над этим предстояло еще поработать, как и над многим-многим другим. Шаги за спиной упрямо преследовали, как привязанные к тачке пустые банки. — Слушай, ты, липучка сраная… — начал было Юу, но запнулся. По ту сторону моста, прямо из леса, по проселочной дороге неторопливо ехала машина — побитый жизнью семейный фургончик серого цвета, обклеенный розовыми сердечками. Он аккуратно притормозил у почтового отделения, расположенного у самого въезда в деревню. Даже издали было видно (и немного слышно), что в салоне шла бурная дискуссия, после которой из машины вылезла довольно разношерстная компания: сначала перед публикой предстал крепкий, спортивного вида пацан лет пятнадцати — зеленоволосый, как типичный панк, в майке-алкоголичке, армейских ботинках и нелепых оранжевых бриджах с восточным орнаментом. Следом показались две смуглые девчонки — щуплые, в черном с головы до ног, с измалёванными, испещрёнными пирсингом рожами, — эти были скорее готы, чем панки. Самой нормальной из них из всех оказалась соплячка с копной золотистых волос — та самая, к которой Уолкер безрезультатно клеился. Она держалась ближе к зеленоволосому, будто с ним ей было спокойнее, хотя со стороны их тандем выглядел комично: андеграундный мусор и нежный одуванчик. — О, преподобный Адам уже вернулся с ярмарки, — проговорил Уолкер. — Быстро они. Видать, дождь и там никому не дал разгуляться. Наконец из машины вышел мужчина — высокий и грузный, что абсолютно не мешало ему двигаться с той легкостью, с какой скачут по сцене цирковые артисты, изображая толстяков. На нем тоже был килт, свитер крупной вязки, воротничок на шее и бежевый плащ. Смешные круглые очки то и дело сползали на нос, вернее — на то, что от него осталось: вся левая сторона его лица, и даже чуть больше, издали напоминала помятую в сумке маску, неудачный слепок, комом брошенное и подсохшее тесто. Он снял с головы такой же, как у Кросса, берет с помпоном, провел платком по лысине, изукрашенной длинными полосами шрамов, и, состроив странную гримасу, добродушно бросил что-то группе подростков, энергично подбадривая их жестами. Те в ответ дружно застонали, явно недовольные озвученным предложением. Сцена показалась до боли знакомой: наверное, так же со стороны выглядели Юу с Дэйсей под руководством Тидолла. — Преподобный? Это он, что ли, местный священник? — Юу попытался вспомнить рассказы Тидолла о новом знакомом священнослужителе. — Ага, — отозвался Уолкер. — Их у нас тут двое. Этот еще довольно неплохой дядька, отзывчивый и никогда ни с кем не ругается. — И плодовитый, как я погляжу. — Своих у него двое — остались от покойной жены, а потом еще парочку усыновил. Живут, вроде, дружно, хотя по старшим исправительная колония плачет. — Кто бы говорил. — Все так говорят! Весь Грэй-Арк из-за них ходуном ходит. А преподобный Адам им все прощает. — А чего у него с мордой лица такое? — Говорит, собака в детстве покусала. Бешеная, наверное, потому что так-то его вся наша животина любит, даже птицы ему на машину не гадят. Он с виду не очень, но добрый, всегда меня конфетами угощает… Говорил он это как-то неуверенно, будто в этом божьем толстяке его все-таки что-то немного напрягало. «Надо же, — саркастично подумал Юу. — Добрый святоша даже конфетами не смог купить расположение этого проглота». — А второй? — Что? — Ну, второй священник? — Юу не успел вовремя прикусить себе язык, поэтому срочно принял волевое решение отказаться от идеи бесславного побега и стойко продолжать диалог. — А второй… второй из соседнего городка, вон за тем лесом который. Отец Малахия, но мы его за глаза Апокрифом кличем. — Безбожники, — хмыкнул Юу. — И не стыдно священнослужителя обзывать? — Ну он иногда такую откровенную отсебятину несёт, совсем не по писанию, вот его и окрестили. Еще называют «Ходячим Апокалипсисом», потому что он постоянно всех концом света пугает, вот. Местные дел с ним стараются не иметь — здесь же в основном протестанты живут, а у отца Малахии приход католический. Сам к нам наведывается периодически, пару старушек-католичек проведывает. — А ты… — ничего знать об этом Юу, конечно же, не хотелось, но дни, проведённые в блаженном одиночестве, пагубнейшим образом сказались на его способности обрывать ненужные разговоры: -… ты сам-то в церковь ходишь? Уолкер нахмурился, задумчиво прикусив губу. — Да я бы, наверное, не ходил, но Мана считал себя католиком, поэтому… — Значит, только поэтому? — Юу неодобрительно покачал головой, бессовестно радуясь тому, как легко было вывести мальчишку из себя. — Поэтому, — с нажимом повторил Уолкер, — раз в неделю я помогаю Апо… отцу Малахии, чередуясь с другими алтарными служками, — но тут он отчего-то сник. — Предупреждаю сразу: он странный. Очень. Лучше избегать. Иногда кажется, что это вообще не человек. — А кто? — Не знаю. Инопланетянин, может. «И зачем я спрашивал? — вздохнул Юу. — Им бы с Дэйсей на пару книжки писать про снежных людей и космических мутантов». Странные гото-панки к тому моменту уже разбрелись кто куда — видимо, выполнять указания преподобного Адама, сам он скрылся в здании почты, и лишь девчонка осталась стоять у изгороди. Мешковатая одежда делала ее похожей на завернутую в тряпки куклу: объемную джинсовую куртку она, скорей всего, донашивала за старшим братом, простая синяя юбка доходила до тонких щиколоток, сползшие к потрёпанным кедам гольфы были уже не белыми, а зелёными от травы. Ничего не выражающим взглядом девчонка смотрела прямо на Уолкера. Он робко помахал ей рукой, но она, задержав на нем взгляд еще на мгновение, просто отвернулась и ушла. Наверное, это была ее фишка. Единственная форма взаимодействия с Уолкером, которую она выбрала из сотни возможных. И Юу искренне уважал сделанный ею выбор. — Надеюсь, ее ты не заставлял раскошеливаться на уродские кепки с Несси? — Не. Тэвак почти со всеми такая. Ни с кем, кроме отца и Токусы, особо не разговаривает. — С кем? — С братом своим, ты его видел. Противный зеленоволосый тип. Я шарю, потому что с ней за одной партой сижу. — С такой мелочью?? — Да меня на второй год оставили… — Ха! — Да-да, оставили, и что?! А мистер Ривер, наш школьный директор, всех отстающих учеников приглашает на дополнительные занятия и помогает им с повышением успеваемости. Тэвак хоть и сообразительная, но математика ей вообще не даётся, а у меня с правописанием полный швах, вот мы вдвоем и мучаемся, пока другие отдыхают. Поначалу я вообще думал, что она, ну, того… немая. Но оказалось, что ей просто… — Уолкер пожал плечами, немного сокрушенно, — не повезло. А когда тебе сильно не везёт по жизни, ни с кем дружить особенно не хочется. Во всяком случае, мои попытки завести беседу так и не увенчались успехом. «О нет, — закатил глаза Юу. — Очередной набор тухлых цитаток, которые, сто процентов, он вызубривал и повторял перед зеркалом, как какой-нибудь попугай.» Нормальные пацаны так не разговаривают. Да, некоторые фразы и привычки Тидолла, вопреки всему, тоже откладывались в памяти Юу (да что уж там — его тлетворное влияние сказывалось даже на Дэйсе!), но у них хотя бы хватало мозгов и самоуважения никогда не повторять этот бред вслух. У них было понятие о пацанском стыде. А это пустое британское кривляние уже начинало всерьез, по-настоящему выводить Юу из себя. Эту нелепую шляпу-цилиндр хотелось сорвать с немытой и нечёсаной Уолкеровской башки, порезать на кусочки, закинуть в блендер, прокрутить и скормить ему, чтобы у него заворот кишок случился. «Может, хоть тогда он поймёт, как это отстойно?» — злобно подумал Юу, но надежд никаких не строил. На самом деле ему просто очень сильно хотелось как следует подраться. — Что, даже не врезала тебе хорошенько? — Представь себе, нет! — Кремень-девка. Ну или просто чокнутая. — Почему сразу чокнутая?! — Бессловесная дикая дурочка. — Просто нелюдимая! Себя же ты в чокнутые дикари не записываешь, хотя тоже ни с кем знаться не хочешь. — Я не хочу со всеми вами общаться, потому что презираю идиотов, — это другое, не путай. — Желание причинить боль так и пульсировало у Юу под кожей. Единственной формой близости, которую он себе позволял. — Слушай, а может, у неё аллергия конкретно на тебя, а? — гадко усмехнулся он. — Судя по взгляду, ты у нее прямо-таки в чёрном списке. — Я ни у кого здесь не в чёрном списке. Меня тут каждая собака знает и любит! — Вот в собак верю. Грязь, как говорится, к грязи. — Дурак ты. Тебе же самому Тим нравится, — наконец всерьез обиделся Уолкер. — Видел я, как ты его вчера тайком за ухом гладил. Видел-видел! Очередной запрещенный прием. — Сам дурак! - Юу отчаянно надеялся, что уши у него сейчас не такие красные, какими он их ощущал. - И прекращай. За мной. Таскаться. — А я и не таскаюсь! — Преследуешь. Везде и всюду. — Ты что, звезда, чтоб тебя преследовать? — Ну, видать, да. Первого эшелона. Тебе на сиськах расписаться, чтоб ты уже, наконец, отстал от меня? — Да кому ты сдался, хвост крысиный. — И снова врёшь. Ни слова правды от тебя не услышал. Кросс лжец и кидала, каких поискать, так вот ты, — Юу в обвиняющем жесте ткнул в Уолкера пальцем, — весь в него. — Неправда. — Правда-правда. Результаты теста на отцовство вам в полицейском участке оформят, вынося приговор. Один на двоих. Пожизненный. И когда вас обоих посадят на электрические стулья, у тебя ноги до пола не достанут, так и сгоришь коротышкой, жареными пятками кверху… Юу не успел договорить, как Уолкер бросился ему в ноги и повалил на землю. В спину вонзились острые камешки, от удара перехватило дыхание. Это на короткий миг дезориентировало, но Юу быстро извернулся и, двинув ему по уху, попытался сесть сверху. Не вышло. Получил в ответ два удара в челюсть, но успел поймать гада за уши и заехать ему коленом под дых. — Ах ты мелкий… Да мать твою! Уолкер не брезговал грязными приёмчиками, это стало понятно еще там, на кухне, но кусать за ляжку? Серьёзно? — Забери свои тупые слова обратно! — кулак просвистел в миллиметре от лица, ударившись о землю. Послышался жалобный, полный боли стон. — Заставь меня, — прошипел Юу, наконец придавливая Уолкера к земле, наваливаясь сверху и хватая его за горло. — С превеликим удовольствием, — задыхаясь, прокряхтел тот, мертвой хваткой вцепившись Юу в волосы, выдирая их чуть ли не клоками. Казалось, вот-вот он вырвет их вместе с кусками скальпа, поэтому удавить его нужно было как можно скорее. Ну или хотя бы сделать так, чтобы он первым сдался. Несмотря на яростное сопротивление противника, в своих силах Юу не сомневался. — Когда закончим, твою тушу вон под тем деревом закопать или с камнем в реку бросить, а? В этот самый момент что-то тяжёлое ударилось о его спину. Юу с трудом, теряя ещё больше волос, повернул голову и увидел… стоящую позади него дочку священника. С палкой в руках. — Отпусти, — пропищала она так жалобно, что даже мальчишкам стало неловко. — Отпусти его… Ты! — покрепче стиснула палку, которая была толще, чем обе ее руки вместе взятые. — Ну! — Да вы издеваетесь, — пробормотал Юу, снова поворачиваясь к Уолкеру, и в этот самый момент ему в лицо прилетел жирный ком грязи. — На-ка, выкуси, поганый лягушатник! — победно засипел Уолкер, спихивая с себя Юу и быстренько отползая. Уже из-за края юбки девчонки прокричал: — Тэвак, ну ты молодчина! Ну ты мощь! Так его, так! — Да чтоб вас всех затопило, выродков шотландских! — перевернувшись на спину и отплевываясь, прорычал Юу в стремительно темнеющее небо. — Э! Я англичанин ваще-то! — с режущим уши шотландским акцентом возмутился Уолкер. — А я… а у нашей семьи… немецкие корни, — тихо призналась Тевак. Под какими бы вражескими флагами эти подлецы ни совершали свои международные злодеяния, больше они на Юу не нападали, да и сил отбиваться уже не было. Все дружно тяжело дышали и чего-то ждали. «И чего?» — подумал Юу. Свое-то он уже получил — да, драка вышла так себе, но что-то внутри, в местах, которые еще несколько дней будут покрыты фиолетовыми пятнами и струпами, расцветало ощущением долгожданной свободы. Через каких-то полминуты на них обрушился ливень. «А, вот чего», — подумал он. Тупая вода размазывала грязь по лицу, тупой Уолкер хрипло ржал сквозь боль в ребрах, а тупая Тевак, смешно расставив ноги, продолжала держать свою тупую палку наизготове и растерянно хлопать глазами.