Глава 8

Они драили библиотеку вот уже второй день, и оба, не сговариваясь, делали это максимально неспешно, подолгу разгуливая мимо гигантских стеллажей, изучая содержимое антикварных шкафов, вчитываясь в названия, тисненные на потертых корешках и задумчиво водя по ним пальцами. Решив еще вчера, там, на кухне, что каждый из них выберет себе по одной комнате и будет соблюдать дистанцию, оба дружно ломанулись в библиотечный зал. Размеры его вполне позволяли сохранять вышеозначенную дистанцию, но как-то так выходило, что рано или поздно они оказывались либо спина к спине, либо плечом к плечу, либо нос к носу. Ссор и драк не иначе как чудом все же удавалось избежать, и Юу продолжал списывать это на накопившуюся усталость. Еще и псина эта слюнявая с раздражающей периодичностью лезла к нему, как к родному, требуя всем своим видом немедленно забыть о делах и начать с ним играть. Лишь присутствие Уолкера спасало: вот уж кто единственный знал, как перевести все сокрушительное внимание Тима на себя. Кросс и Тидолл, все еще активно предаваясь воспоминаниям о былой юности, казалось, напрочь забыли об их существовании, и с проверкой в библиотеку, к величайшему счастью, не заглядывали. Лишь Миранда приходила с подносом еды, ставила его на стол и, обязательно — можно сказать, ритуально — спотыкаясь на ровном месте, уходила. Поэтому, кроме дурной собаки, над душой у них никто не стоял, что не могло не радовать. Хотя, пускай и самым краешком сознания, Юу нет-нет да и опасался, что старик под конец отпуска просто-напросто сопьётся, и придётся им с Дэйсей не к новому учебному году готовиться, а подыскивать в Ниме хорошую наркологическую клинику. Юу вздохнул и снова потянулся за шваброй. Проходя мимо массивного письменного стола и обитого золотисто-зеленым дамастом кресла, он вдруг уловил запах тех самых духов. «Опиума». Духов Аниты. Видимо, здесь она и строчила свои шедевры. На столе стояли аккуратная печатная машинка и лампа с зеленым абажуром, покрытая тонким слоем пыли, рядом нетронутыми стопками лежали книги, папки, пепельница из зеленого мрамора и шесть наточенных карандашей. Невольно Юу снова вернулся мыслями к тому ее письму: что именно ее так напугало? Почему она уговаривала Кросса бежать? Так запросто сунув нос в чужое послание, Юу лишь проник в воспаленное сознание впечатлительной романистки? Стал свидетелем чужого помешательства? Или, быть может, чьей-то шутки? Или же… «Не мешай мне» Тим подошел и положил голову на подлокотник кресла, подняв на него глаза и явно чего-то ожидая. Все еще погруженный в раздумья, Юу погладил его по голове, не сразу сообразив, что же именно он сейчас делает, — а, придя в себя, тут же отдернул руку. Оглянулся: Уолкер, вроде, не заметил. Хорошо. Пес глянул на него хитро, но со странным пониманием, бесцеремонно лизнул за палец и, виляя хвостом, выбежал в коридор. Будто знал, что дело свое он сделал. Будто своей недалекой собачьей душонкой чувствовал, как едкий туман мыслей в голове Юу начал понемногу рассеиваться. Спустя две минуты откуда-то издалека, из самой кухни, донесся жалобный вопль экономки: судя по всему, Тим опять украл что-то из еды. Юу покачал головой, едва сдерживая улыбку. — За тем столиком еще пройдись-ка, — скомандовал Уолкер, привычно восседая на стремянке, как какой-нибудь попугай на жерди, потому что оттуда ему было удобнее комментировать каждое действие Юу. — И воду в ведре, наверное, пора бы уже сменить. — Слезай, — спокойно предложил Юу. — Зачем? — отозвался Уолкер уже не столь уверенно. — Затем, что я тебе его на голову надену и постучу хорошенько. А потом ты мне сам быстро-быстро новое принесешь. — Эх ты. Я ж тебе советы ценные даю, каждый на вес золота, а ты!.. — А я их тебе без мыла обратно в жопу засуну. По-моему, все честно, — кивнул Юу, назло игнорируя тот стол, на который указал ему Уолкер, хотя еще десять минут назад сам, без чьей-либо подсказки собирался им заняться. После этого темы для светских бесед на некоторое время исчерпались. Несмотря на пыль и грязь, которые, казалось, лишь множились в ответ на любую попытку бороться с ними, библиотечная тишина дарила относительный покой, приятно расслабляла. Совсем не нужно быть заядлым книгочеем, чтобы искренне любить книги — так считал Юу, и ценил их за ту простую сакральность, которую они создавали вокруг себя, складываясь в многочисленные ряды и стопки; за теплый, горьковатый запах страниц и за переплёты, превращавшие их в шкатулки с секретами, которые совсем не обязательно было вскрывать. Само наличие секрета давало ощущение наполненности. Но наслаждаться блаженным безмолвием и составлять план на случай экстренной реабилитации Тидолла помешал некий странный звук, доносившийся сверху. Юу поднял глаза и увидел, как переставляющий книги Уолкер, упершись острой коленкой в самую верхнюю ступеньку стремянки, напевал себе что-то под нос. Юу напряг слух, но разобрал только несколько слов. Что-то про братьев, что-то про могилы. — Что это? — спросил он, нахмурив брови. — А? — захлопал глазами глухой придурок, и тут же зашатался так, что пришлось бегом бежать и придерживать стремянку. — Я спросил, что за фигню ты там бормочешь, баран? — Ты про балладу, что ли? — Балладу? — Как будто тебе интересно. — Ты давай там за меня не решай, умник. Какую такую балладу? — Да ты издеваешься! — Уолкер вздохнул так, будто этим вопросом его десять лет пытали назойливые журналисты. — Еще даже не начинал, поверь мне. Возникла пауза. Взвешивались все «за» и «против». — Ну, короче. Это история про двух братьев, которая случилась много-много лет назад. Она очень грустная, так что… так что забей, — выдал он и снова, сволочь такая, отмахнулся, но уже не как от журналиста, а так, словно Юу был глупым ребёнком, который пешком под стол ходит и всё равно ничего не поймет. Ну да, куда уж ему. — Не-не, слив не засчитан. Чё за баллада, колись! — Вцепился Юу в стремянку. И, подумав, добавил волшебные слова: — Говори, а не то вниз башкой полетишь. Со стремянки, как с небесного водопада, громовым раскатом прокатился финальный, самый тяжкий вздох. Чувствуя себя победителем, Юу приготовился внимать. Уолкер раздраженно отложил книгу, которую до этого остервенело протирал, наверное, минут пятнадцать. Закатил глаза. Закрыл их. И, громко вздохнув в третий раз, процитировал наизусть всю балладу* целиком. Юу еле сдержался, чтобы не присвистнуть: он-то думал, что этот придурок только на нервы действовать умеет, а тут такое. Да еще и баллада в самом деле оказалась довольно печальной. Видимо, заметив интерес в лице слушателя, Уолкер осмелел и продолжил: — У нее есть до фига версий. Говорят, в Эдинбурге когда-то давно на самом деле жили-были два брата Сомервилль, и один из них случайно грохнул другого. Вот с этого несчастного случая история и пошла в народ. Если, конечно, можно случайно взять и прибить родного человека… — задумчиво произнёс он, грязным ногтем расцарапывая поджившую ранку на правом колене. — Мана часто напевал её, когда работал в саду, а мне она ну совершенно не нравилась. Я даже ругался с ним. Требовал, чтобы он перестал, — слабая, чуть виноватая улыбка тронула его губы. — А теперь вот сам… — Болезненная улыбка. Как будто его укачало на корабле. — пою… — Укачало от самого себя. — Не знаю, как так получилось. — Кто такой Мана? — Мой отец. Ну, приёмный. — Уолкер сделал вид, что осматривает верхушки дальних шкафов на предмет пыли, а сам взял и до крови прокусил себе губу. — Отец. Юу знал это состояние. С тошнотворным ужасом, поднимавшимся откуда-то из живота, узнавал каждую интонацию надвигающейся истерики. Мог угадать ее с одной сраной ноты и точно знал, что последует дальше. Поэтому, чтобы удержать голову Уолкера над мутной ледяной водой и не дать ему захлебнуться, продолжил говорить. — А тебя разве не Кросс усыновил? — И да и нет… — туманно протянул тот в ответ, слизывая кровь с губы и раздумывая, наверное: делиться ли ему своей историей, стоит ли оно вообще того. Взглянув на Юу в упор и приняв, судя по выражению лица, далеко не самое простое решение, продолжил: — Своих предков я не знаю. Сколько себя помню, рос сиротой, ну, до тех пор, пока меня Мана не подобрал. Мы с ним скитались по всему Королевству и, уверен, до сих пор бы так и жили, если бы у него не начались проблемы с ногами. И с лёгкими. И с сердцем тоже, и с… В общем, пока он здесь садовником не устроился. Кросс, спасибо ему за это, легко пошел навстречу и сам предложил остаться у него: можно сказать, он просто позволил нам здесь жить, ничего не требуя взамен. А потом. Потом Мана погиб. Сгорел во время пожара, спасая соседей. Несколько лет назад. Вот. Ну и... Всё, в принципе. Да. Такая, в общем... история. Юу заметил, с каким трудом он вдруг заговорил. Слова отказывались склеиваться в предложения, снова откалывались, высказывали из рук и снова бились на мелкие осколки. В этом его деланно равнодушном тоне он услышал себя и, по старой привычке, тут же поспешил отпрянуть. Надо просто выдохнуть и постараться больше не замечать: слишком знакомую тоску, мертвый блеск в глазах, обожженную руку. Надо запретить себе смотреть, искать, тянуться и находить. Не надо больше задавать никаких вопросов, ни к чему хорошему это не приведет. Юу, все эти долгие годы не пускавший к себе в душу посторонних, уважал чужое право на тайну, на безмолвное и одинокое страдание. Некоторые секреты должны оставаться секретами. — Дурацкая баллада, — небрежно бросил он, поднимая с пола швабру и принимась натирать уже давно вымытый участок пола рядом с креслом. — Вообще терпеть их не могу, стихи эти тупые. — Да ладно, не все они так уж плохи! — возразил Уолкер. Внезапная смена темы разговора, казалось, пробудила в нем радость, которую он совершенно не мог скрыть. — Вот, например, Фергюссон, — выцепил одну из книг, раскрыл и принялся листать страницы. — О! Во! Нашёл! — откашлялся и зачитал вслух. Это были стихи об устрицах. О, мать их, устрицах. Кто вообще посвящает стихи устрицам? Чокнутые шотландцы. — «И если пива льются реки, глотайте устриц, человеки, дабы не тяжелели веки! И — шиллинг на кон, что вас не перепьют вовеки ни поп, ни дьякон!», — завершил он, глотая слюни. И тут же, не дав Юу очухаться, начал зачитывать стихотворение, посвященное старым штанам ... — Ну? — захлопнув книгу, спросил наконец непризнанный общественностью чтец. — Здорово же? Особенно про устриц. Аж жрать захотелось. Не отнекивайся, по глазам вижу, что захотелось! Юу моргнул. И вдруг понял, что все это время, оперевшись на швабру, смотрел на него. Смотрел и внимательно слушал. Когда их взгляды встретились, он мгновенно насупился, повернулся к нему спиной и принялся энергично двигать круглый журнальный столик — куда и зачем, Юу пока не знал. В конце концов, всегда можно было придумать. — Ты этот стол к окну двигаешь или в окно? Мне, если что, не жалко. Я просто так спрашиваю. — Хватит дурью маяться и на меня всю работу спихивать! — отцепившись от несчастной мебели, зло бросил Юу через плечо, вновь хватая швабру, без которой уже как будто бы жить не мог. — Окна интересуют? Тогда слезай давай, мартышка горная, и иди эти чёртовы окна мой! — Они мытые, склеротик ты тринадцатилетний! Вчера вот этими вот руками до скрипа мыл! — А... а подоконники?? Подоконники тоже мыл?? — А ты не командуй! Ты сам-то… ты… — возмутился Уолкер, да так энергично, что аж зашатался весь, тихонько ойкнул и, конечно же, рухнул вместе со стремянкой прямо на деятельно намывавшего полы и ничего не подозревавшего Юу. *** — Хренасе ты крепкий, — приподнявшись над придавленным к ковру Юу, искренне изумлялся Уолкер. — Заговорённый, что ли? Или у тебя кости из расплавленного Экскалибура? Погоди-ка, твой папа хвастался… — Тидолл мне не отец. — Э-э, ясно. Просто… в общем, он рассказывал, что ты крутой мечник. Это правда? — Ну типа того, да. — Вот видишь! Юу прищурился. Перед глазами все еще немного плыло. — Что я должен видеть? — Что все сходится! Знаешь, я все время думаю об этом. Ну, о том, как было бы круто, если бы легендарный меч не прятали по водоемам, а взяли бы и расплавили, и разлили по стеклянным пузырькам — например, с микстурой от кашля! И кто-нибудь из вечно болеющих детей случайно бы ее выпил, и сила заколдованного меча, как в комиксах про супергероев, покрыла бы его скелет, и сердце, и… — Чё? — простонал Юу так жалобно и хныкающе, что аж сдохнуть захотелось от стыда. Сию же минуту. — Экскалибур! Волшебный меч! — практически прокричал ему в лицо Уолкер, как будто они находились в сотне метров друг от друга, и самозабвенно продолжал, блестя глазами, полными нездорового фанатизма. — Его подарила королю Артуру Владычица Озера. Памятных мечей у него, говорят, было как минимум два — меч озерной феи и тот, что из камня нужно было доставать. Их часто путают. О, надо воткнуть тебя лбом в каменюку и проверить, застрянешь ты в ней или нет! — Кому надо? — продолжал искренне недоумевать Юу, в отличие от Уолкера не столь уверенный в целостности собственных костей. Да и сохранность Уолкеровского рассудка тоже вызывала некоторые сомнения. — Науке! Стране! Местному туристическому бизнесу! — Ах да… точно… — закатил глаза Юу и тут же пожалел об этом, голова снова закружилась. — Считалось еще, что меч защищает своего владельца от смертельных ран, останавливает кровь. Нужно попробовать тебе палец откусить. Дай палец, проведем эксперимент. Двигаться было тяжело, болел затылок, ныло правое плечо, но Юу собрал всю свою волю в кулак и ударил Уолкера в бочину. А за то, что чуть было не послушал его и чуть было не протянул ему в пасть собственный палец, ударил ещё раз. Сильнее. И удовлетворённо хмыкнул, когда наконец услышал грязные гэльские проклятия. Впрочем, довольно быстро перешедшие в громкий, чертовски заразительный хохот. *** — Эй, мистер Канда, — вдоволь покатавшись по полу, хриплым после долгого приступа смеха голосом начал Уолкер. Лохмы его вплетались в рыжеватый узор ковра, повторяя и продолжая замысловатые линии; ушная раковина, выглядывавшая из-за прядей, полыхала ярко-розовым цветом. Краснея, он упрямо смотрел на лившийся из окна поток солнечного света, в тонком, прозрачном золоте которого пылинки вытанцовывали странный, почти что осмысленный танец. Юу потерся щекой о мягкий ворс ковра и чуть прикрыл глаза: — М-м? — Пойдем я тебе наш сад покажу? Юу распахнул глаза и застыл. «Сад Маны, — пришлось напомнить самому себе. — Сад его горячо любимого, трагически погибшего отца» — Нет, — уверенно и жестко ответил он, и гримаса боли на миг исказила лицо Уолкера. «Не замечать, не искать, не ждать. Не замечать, не тянуться, не привыкать. Не замечать, не…» — Да ладно тебе, ты ж все время на него в окно пялишься. Скажешь нет? — А ты, значит, за мной следишь? — Это кто еще за кем следит… — уязвленно протянул Уолкер, поднимаясь на ноги. — Чего вчера утром, как дурак, прятался за тем забором, а? Никто бы тебя не обидел, честное слово. Подошел бы, поздоровался, я бы тебя с друзьями познакомил, экскурсию по деревне провел бы. Показал бы, где у нас тут самый вкусный лимонад продают! Давай, кстати, завтра туда сходим? В одно мгновение Юу окатило волнами паники и стыда. Как же это мерзко, когда тебя подозревают в настолько нелепых вещах: прятался за забором, следя за местным неудачником? Боялся подойти? Что за идиотизм. Юу никогда и ни за кем хвостом не бегал, никого не стеснялся и не боялся. Кого ему бояться-то?! Это просто смешно. Уолкер ничегошеньки о нем не знал, а уже вообразил его себе полнейшим ничтожеством. Видать, искал себе верного напарника по несчастью. Черта с два. Не на того нарвался. Протянутую руку он отбил и во второй раз, так же хлестко и уверенно. Встал без посторонней помощи, глянул исподлобья. «Так просто это оставлять нельзя, — пульсировало у него в висках. — Нужно срочно поставить точку». Несмотря на то, что его все еще немного шатало, схватил Уолкера за грудки, резко притянул к себе и встряхнул. В лицо ему выплюнул: — Забудь. Мы не друзья и никогда ими не станем. Я ненавижу таких как ты. Меня от одного вида твоего выворачивает наизнанку. И от запаха, кстати, тоже! А еще я знаю, что нет у тебя никаких друзей. Ты безмозглый слабак, который привык рассчитывать лишь на жалость и понимание окружающих. Предупреждаю, от меня ты ничего подобного не дождешься. Что, раразочарован? А такова жизнь, придурок! «Я не ищу себе компанию. — мне нравится быть одному. — И мне совершенно не интересна твоя тупая, скучная жизнь! — мне лучше быть одному. — И твой вонючий пес! — я должен быть один. — И ваш заброшенный, богом забытый сад, слышишь?! — услышь же уже наконец» — хотел выкрикнуть он, но стискивал зубы, чувствуя, как играют на лице желваки, потому что знал — уж слишком эти слова походили на оправдание. Уолкер слушал с каменным лицом, даже в этом холодном спокойствии умудряясь отражать крепостные, неприступные стены, столь тщательно выстроенные Юу. В стенах этих были трещины. В любой стене они есть. — Трус, — наконец произнес он одними губами. Или Юу просто послышалось. Или это его собственная мысль разбилась о стенку черепа, оглушив весь мир своей правдой. — Трус, — повторил Юу, будто под гипнозом, тоже одними губами. Быстро придя в себя, сжал в кулаках серый колючий свитер и — оттолкнул. Со всей силы оттолкнул от себя так, что Уолкер оступился и чуть не упал, перевернув ведро с грязной водой, и больно ударился о шкаф. В ушах все еще шумело, острой болью отозвалось плечо. Окружавшие их книги, так легко утратив свою магию, теперь стремительно превращали зал в пыльную коробку, внутри которой становилось темно и тесно. Солнце, оказывается, уже село. Серые сумерки перерисовывали роскошный рыжевато-бордовый ковер в болотистую грязь, засохшую под ногами уродливыми пятнами. Отдышавшись, Юу с трудом оторвал глаза от расползающейся по паркету воды и предостерегающе взглянул на мальчишку. Тот даже не шелохнулся. Смотрел выжидающе и... словно плевать хотел на лужу под ногами, на ярость в чужих глазах. На всё. — Считай это последним предупреждением. — По-моему, ты слишком много на себя берёшь, — глухо прозвучал голос Уолкера, впитываясь в стены затхлого мышиного короба, все это время так убедительно притворявшегося библиотекой. Убеждать весь мир в том, что Юу никто не нужен, всегда было просто, даже слишком. Нужно было всего лишь ударить в наиболее уязвимое место, и люди сами расступались, одарив напоследок проклятиями. Это была довольно понятная концепция, и все, кроме разве что Тидолла с Мари, послушно ей подчинялись. Но Тидолл и Мари были исключением из правил, они знали Юу совершенно другим: видели его в самый сложный период жизни, общими усилиями от дна отскребали, буквально на руках носили, с ложки кормили и сопли ему вытирали. Таким, каким Юу знали Тидолл с Мари, его не знал больше никто, ни одна живая душа в целом мире. Для всех же остальных он добровольно стал чужаком, от которого следовало держаться подальше. А то больное, немощное существо Юу давным-давно в себе уничтожил. Победил его, как вирус, выжег до самой кости. Так почему же... почему тогда?.. Почему глупый фермерский мальчишка смотрел на него в упор и не верил ни одному его слову, ни единому жесту? Юу хотел знать ответ. Хотел понять, что же он сделал не так; узнать, что именно выдало в нем шпиона, — нащупать внутри себя эту бракованную деталь и доломать ее, выдернуть из себя, выкинуть. Не особо-то спеша давать ответы, обличать и добивать, Уолкер лишь провожал уходящего Юу взглядом выстуженных, как камни на морозе, глаз. Внутри зародилось нелепое, почти смешное чувство, будто весь холод увядающего, плохо протопленного дома, все дожди и ветра старухи Шотландии, вся эта сырость и мгла исходили сейчас именно от него. И что солнце за крутые холмы и скалистые горы прогнал тоже он. Проходя мимо него к дверям, Юу подумал о том, что сегодня, вот именно в эту секунду, Уолкеру и правда могло быть очень много лет: и пятьдесят, и сто, и даже тысяча.