14. Русалочья песнь

Песня русалок была по-своему тоскливой. В ней были ноты, выходящие за грани того, что способны слышать люди. Ноты сливались в созвучия, которые не могла повторить ни одна человеческая музыка, потому что ни один из существующих инструментов не смог бы воспроизвести ноты, а даже если бы и смог, как музыканты должны были понять нечеловеческие аккорды и контрапункты? Эту музыку ты не только слушал, но и чувствовал, даже если не воспринимал физические ощущения, растекающиеся по телу. Плавные мелодии, достигающие слуха, были звучными и грустными, спетыми голосами, которые балансировали на самом краю между печалью и надеждой. Послушай достаточно долго русалочью песнь — и слезы начнут течь по твоему лицу без видимой причины. Послушай еще — и выстроятся неслышимые отголоски так, что у тебя появятся видения или какое-то призрачное ощущение прикосновений самого желанного человека. Если слушать дольше, тебя одолеет необходимость броситься в воду и плыть к дивному звуку. Каждый сезон на окна гостиной Слизерина накладывались новые защитные чары, которые блокировали музыку, когда она доходила до определенной частоты в крови студентов. Драко лежал на своей кровати, кончики его пальцев легко покоились на его груди, как будто он пытался коснуться боли. День выдался насыщенным на события. Последняя в семестре официальная обязанность старост заключалась в том, чтобы помочь учащимся с посадкой на Хогвартс Экспресс (за исключением Ханны Аббот, которой было поручено провести инструктаж студентам, остающимся на каникулы в замке). Это всегда было суетливое событие. Вокруг носились испуганные животные, которых нужно было догнать и воссоединить с их не менее испуганными хозяевами. Некоторые ученики плакали из-за экзаменов, которые, по их мнению, они провалили, либо судорожно искали потерянное пальто или сумку. В последние минуты появлялись просьбы поменяться каретами, чтобы сесть с друзьями или избежать кого-то, с кем недавно произошла ссора. Другие старосты, конечно, тоже помогали, но в конце концов и они сели в поезд, и на платформе остались лишь Драко с Грейнджер и несколько преподавателей, которые наблюдали за тем, как поезд трогался, пыхтя. Он и Грейнджер без обсуждений направились в комнату старост. Они уже потратили достаточно времени, пася учеников. Их друзья (ее друзья, на самом деле, если заострять на этом внимание) уже были во многих милях от замка. Теперь им нужно было уделить время себе, отдохнуть и перезарядиться. Драко, конечно, ожидал поцелуев. Удивило его то, насколько умиротворяющими они оказались. Они отличались от предыдущих разов, когда они вцеплялись друг в друга со злостью и адреналином. Она просто откинула голову назад, чтобы взглянуть на него, расслабленная, мечтательная улыбка расплывалась на ее лице, и он просто наклонился к ней. Словно это было так легко. Удивило его и то, что он довольствовался лишь этим, они никуда не торопились, изучая то, что нравилось друг другу, и показывая свои желания. Он замечал, как гладкость внешней стороны ее губ менялась на нежность внутренней, и чувствовал, как она прижималась к нему так, будто хотела зацеловать насквозь. Он слегка заключал ее в объятия, но не чувствовал необходимости торопить события. Ему не хотелось прерывать тот ритм, в который они вошли. В какой-то момент ее рука опустилась на его бедро, и, если бы она продвинула ее выше по ляжке, чтобы прикоснуться к нему, он бы захотел этого, но она этого не сделала, и этого тоже было достаточно, по крайней мере, пока что. Они потеряли счет времени, целуясь и прерываясь на разговоры, а потом снова устремляясь навстречу друг другу. Он уже какое-то время ждал, что его прошлые чувства снова разгорятся. В этом семестре он изменил несколько привычек. У Грейнджер все было слишком хорошо с логикой. Она загоняла его в угол во время споров слишком часто. Единственным способом победить ее была возможность доказать, что все уроки его отца были глубже, чем логика, что магическое против немагического — это часть естественного порядка, и что чувствовалась какая-то неправильность, когда этот порядок нарушался. Но только на том месте, где он думал, что будет неправильность, было лишь разительное, пустое чувство, как будто последняя ступенька была пропущена. Например, справедливое отношение к магглорожденным ученикам не стоило ему многого. В моменте это было неловко, но он поймал себя на том, что гадает, откуда у людей, вроде Флинта, находится время, чтобы вести учетную запись с родословными сотен учащихся. Когда дело доходило до Грейнджер… но что вообще шло так, как он думал, когда дело доходило до Грейнджер? Поцелуи с ней казались… нормальными. Больше, чем нормальными. Они ощущались приятными. Чертовки великолепными. Еще они были чрезвычайно неудобными, но с этим ничего нельзя было поделать. Драко всегда умел хорошо обособлять одно от другого. Он знал границы, знал, что следовало, а что не следовало делать, чтобы обеспечить себе безопасную дорожку. Мир разделялся на части снова и снова, и неправильный выбор грозил все большей опасностью с каждым разом. Любой выбор, который позволил бы ему быть с Грейнджер, должен был быть сделан в далеком прошлом, но она все равно прорывалась сквозь непреодолимые развилки, как будто те не существовали. Или, возможно, она следовала по каким-то другим, скрытым и призрачным, как тайная мелодия русалочьей песни, и если она находила способ делать это, то, может быть, в ее жизни было место и для него.