Глава 12: Удар в сердце

Свет погас. Я тяжело дышал, ожидая начала следующего сета. Адреналин от первой части выступления все еще бил по венам, смешиваясь с тревогой. Я знал, что она здесь. Я почувствовал ее присутствие, когда только вышел на сцену, но не мог найти. Но тут мой взгляд наткнулся на нее.Ненависть. Вскипающая, белая ненависть, которая мгновенно перекрыла весь кислород. Она стояла у бара, и ее розовая сумочка, производила сильный, контраст с ее одеждой. Облегающая кофта, джинсы в которых она выглядела, как гребаное произведение искусства. Она попыталась не выделяться, но она настолько… красива, что даже в этой не яркой одежде, любой сломает голову смотря на нее. Но она была не одна. Рядом стоял какой-то шнырь — высокий, чистенький, явно не из нашего круга. И этот ублюдок держал ее за талию. «Ты лгала мне». Про то, что ей плевать. Она приехала сюда, зная как я ее жду, чтобы сделать больно. Она использовала этого парня, как гребаный флаг, который кричал: «Смотри, Хеффли! Мне на тебя наплевать!» Я сжал микрофон так сильно, что костяшки побелели. Я чувствовал, как вся кровь приливает к лицу, как скулы напрягаются до боли. В этот момент я хотел спуститься и разнести к чертям сцену, этого парня, ее... себя. За то, что она все еще имеет надо мной такую власть.— Эта песня, — мой голос был низким, хриплым, прорвавшимся из самого нутра. Я смотрел только на нее, игнорируя озадаченные взгляды Тони, Кейла и Бруно. — Посвящается одной девушке, которая слишком труслива, чтобы признаться, что ей нравится «убогий» панк! Злость дала мне силу. Я дал сигнал, и песня обрушилась на зал. Это была не музыка, это был всплеск эмоций. Я бил по барабанам, как будто это была ее идеальная, лживая маска, которую я хотел разбить вдребезги. Каждая сбивка, каждый удар по тарелке был посланием: Ты моя. Ты пришла ради меня.Ты не можешь убежать. Я видел, как ее смех замер, как она напряглась, но не отвела взгляд. Она стояла там, скрестив руки на груди, изображая безразличие. Но я знал. Я чувствовал, как ее сердце бьется в унисон с моим. Я играл для нее. Я играл на ней.Наконец, с оглушительным звоном тарелок, музыка оборвалась. Тишина была, как холодный душ. Я перевел дух. И тут увидел, как этот клоун, этот ебанный червяк, снова притягивает ее к себе, что-то шепчет ей, склоняя голову. Нет. Я не помню, как слез с установки. Мое тело двигалось само, ведомое чистым, животным инстинктом. Я должен был убрать его. Сейчас.Я оказался прямо перед ними, тяжело дыша. В горле пересохло, а в глазах, кажется, стоял туман. — Уебывай, — прорычал я, обращаясь к парню. Я даже не видел его лица. Он был просто помехой.— Эй, приятель, это не твое дело! Мы просто общаемся, — услышал я в ответ. Я проигнорировал его, как назойливую муху. Мой взгляд был прикован к Реджине. Я видел ее яростный взгляд, направленный на него — она была недовольна, что он нарушил ее игру. — Я сказал — уебывай, — повторил я, делая шаг вперед.Когда этот идиот назвал меня «барабанщиком» и не убрал свою руку с ее талии, во мне что-то лопнуло. Я взорвался. Я не хотел драться, я хотел, чтобы он исчез. Моя рука мгновенно схватила его, мое лицо оказалось в сантиметре от его.— Я тот, кто сейчас переломает тебе кости, если ты сию секунду не исчезнешь с ее глаз долой, — слова вырывались тихим, свистящим шипением. Я не блефовал. В тот момент я был способен на это. Увидев чистый, неподдельный страх в его глазах, я отпустил его. Он ушел, скуля.И вот я остался один на один с ней. Мой взгляд, раскаленный докрасна, вернулся к Реджине.— Ты уже добилась своего, — прошипел я. — Убирайся отсюда.— Чего я добилась, Хеффли? — она выпрямилась, пытаясь вернуть свою проклятую корону. — Того, что ты ведешь себя как ревнивый, невоспитанный щенок?— Я веду себя как человек, которому надоели твои дешевые игры, — я схватил ее за руку выше локтя. Я не хотел причинить боль, но мне нужно было это. Мне нужно было, чтобы она почувствовала меня. Я развернулся и потащил ее. Я не мог оставить ее здесь, среди этого запаха, среди этих взглядов. Я должен был ее убрать. Спрятать. Она была слишком драгоценна, слишком моя, чтобы стоять здесь. — Куда ты меня тащишь? Отпусти! — ее голос был полон возмущения, но я чувствовал, как ее тело, несмотря на сопротивление, подчиняется. Ей это нравилось. Это раздражало меня до бешенства, но и подтверждало мою правоту. Я втолкнул ее в темный, вонючий чулан, и дверь с грохотом закрылась. Полумрак. Тишина. Только мы.Я отпустил ее, но тут же запер ее своим телом, уперев руки в стену по обе стороны от ее головы. Я подошел к ней, и весь окружающий мир, этот вонючий, грязный чулан, перестал существовать. Существовала только она. Ее злое личико. Растрепанные светлые волосы. Яростный взгляд. И ее запах. Это был удушающий, пудровый, сложный аромат чего-то дорогого и недоступного, который она наносила слоями — идеальные духи, идеальный крем для тела, идеальный блеск для губ. Обычно , запах ее парфюмов вызывал у меня только усмешку. Но сегодня... Я наклонился к ней, и меня накрыла волна. Запах Реджины в этом чулане был другим. Мой разум тут же разложил его на составляющие, и я признался себе, что давно уже запомнил этот букет до беспамятства, давно признался, что это единственная девушка, которая заставляет меня чувствовать себя по другому. И я хочу продолжать чувствовать себя так с ней. — Объяснись, — потребовала Реджина.— Это было напоминание, — я смотрел на нее. На ее помятый, но все еще идеальный вид. На ее глаза, в которых кипела ярость и страх. — Напоминание о том, кто ты, когда снимаешь маску или корону. Остается только вот это, — я резко провел пальцем по ее щеке, от виска к подбородку. — Испорченная, капризная девчонка, которая не знает, чего хочет, и которая пытается сделать больно мне, потому что сама не может разобраться с тем, что чувствует.Я знал, что мои слова — это удар под дых. Они были честными. Моими чувствами. — Я ничего к тебе не чувствую! — выпалила она.— Врешь, — я произнес это тихо, почти с сожалением. — Ты чувствуешь то же, что и я. И это сводит тебя с ума. Это единственная причина, по которой ты здесь.Я не мог больше говорить. Я притянул ее к себе и поцеловал. Не нежно, не ласково. Это был захват. Поцелуй, который должен был вбить в ее голову всю ту ярость, что я выплеснул на барабанах, всю ту ревность, которую я чувствовал. Я целовал ее, чтобы доказать себе, что она здесь, что она моя, а я ее. И что она не убежит. Она ответила с такой же дикой силой, вцепившись пальцами в мои мокрые волосы. Ее губы кусали, ее язык требовал. Наша химия была грязной, грубой, но настоящей.Когда мы оторвались, я едва мог дышать. Я видел, что ее тело дрожит, ее губы опухли, а глаза были широкими и дикими. — Концерт еще не закончился, — прохрипел я, прислонившись лбом к ее лбу.— Мне плевать, — выдохнула Реджина. — Я знаю, — я усмехнулся. Я победил. — Но мне — нет. У меня еще час игры. Я отстранился, поправил футболку, пытаясь вернуть себе хотя бы видимость контроля. Я видел ее растрепанный вид, ее распухшие, размазанные губы, одна пуговка на ее кофте была расстегнута, не до конца показывая ее пышные формы, дразня, и это было чертовски сексуально. — Жди меня здесь, — приказал я. — Не уходи. И больше не подходи к этим уродам.— Это приказ, Хеффли? — ее голос был слаб, но она все еще пыталась.Я обернулся на пороге, улыбнувшись ей своей самой хищной, самой уверенной улыбкой.— Нет, Джордж, — сказал я, прежде чем выйти, — Это просьба. Я все равно знаю, что ты сделаешь по-своему. Я вышел, оставив ее в темноте. Звук барабанов снова взорвал зал, но теперь моя игра была другой. Я играл не со злостью, а с уверенностью. Она ждет меня. И я знал, что когда я вернусь, она будет готова к следующему акту нашей грязной, безумной игры. Я все равно ее получу. Я уже.

***

Машина Родрика пахла бензином, старым кожаным салоном и им — смесью пота, дешевого одеколона и дыма. Этот запах въедался в обивку, в одежду, в саму суть этого металлического ящика на колесах, и теперь он въедался в нее. Реджина сидела, прижавшись к пассажирской двери, будто пытаясь сохранить хоть какую-то дистанцию в этом тесном пространстве, но это было бессмысленно. Каждый толчок на кочках, каждый поворот руля бросал ее к нему. Он молча вел машину, уставившись в темноту за лобовым стеклом. Его профиль вырисовывался в мерцающем свете редких фонарей. Все та же застиранная футболка «Полные Бамперсы», поверху — черная рубашка в клетку, нараспашку. Глаза, густо подведенные черным карандашом, казались еще глубже, еще пронзительнее. И она не могла оторвать взгляд. Ее взгляд скользил по знакомым деталям, но теперь она видела их иначе. Не как атрибуты «убогого панка», а как части его. Сильные, жилистые руки, лежавшие на руле. Как он ловко переключал передачи, его запястье, обвитое тем самым кожаным браслетом. Его кадык. Он сглотнул, и кадык резко дернулся вверх, а затем плавно скользнул вниз. Реджина завороженно следила за этим движением. Оно было таким… уязвимым и мужским одновременно. Признаком волнения. Ее собственная отстраненность таяла с каждой секундой, проведенной в этой качающейся капсуле его мира. Он заметил. Уголком глаза он уловил ее пристальный взгляд, скользнувший с руля на его шею. Его пальцы слегка постучали по рулю. Он снова сглотнул, и на этот раз легкий румянец проступил на его щеках под слоем потускневшего тонального крема и пота. «Он краснеет? — с изумлением подумала Реджина. — Из-за моего взгляда?» Эта мысль была одновременно шокирующей и пьянящей. Этот наглый, бесстрашный Родрик Хеффли, который мог заткнуть целый зал и притащить ее силой в подсобку, смущался от того, что она просто на него смотрела. Он не привык к такому детальному, изучающему вниманию. Особенно от нее. Обычно их взгляды сталкивались, как клинки, в схватке за превосходство. Сейчас же ее взгляд был тихим, почти… нежным. И это выбивало его из колеи сильнее любой ее колкости. Он бросил на нее быстрый взгляд, пытаясь поймать ее глаза, но она тут же отвела свои, уставившись в темное окно, за которым проплывали смазанные огни ночного города. На ее губах играла чуть заметная, загадочная улыбка. Ей нравилось это. Нравилось это новое, тихое оружие, которое она неожиданно для себя обрела. Машина зависла на красном светофоре. Тишина в салоне стала оглушительной, наполненной лишь ровным гулом мотора и их собственным дыханием. Напряжение, которое они везли с собой из бара, сгустилось, стало осязаемым, как пар в холодном воздухе. Реджина посмотрела на его руки, сжимающие руль. Посмотрела на его губы. Вспомнила, какими они были в той пыльной комнате — требовательными, властными, но в тот последний раз — вопрошающими. Вспомнила слова Кейди. «Он никогда так про тебя не говорил». И что-то в ней щелкнуло. Она больше не могла сидеть на своем месте, за этим условным барьером подлокотника и притворного безразличия. Адреналин, не находивший выхода за весь вечер, требовал действия. Не игры, не манипуляции, а простого, прямого жеста. Не говоря ни слова, она расстегнула ремень безопасности. Легкий щелчок прозвучал как выстрел в тишине. Родрик повернул голову, его брови поползли вверх от удивления. — Джордж, что ты… Но она уже двигалась. Плавно, словно хищница, решившая, что игра окончена, она перекинула ногу через узкий проем между сиденьями и опустилась на него, усевшись к нему на колени спиной к рулю. Ее юбка задралась, обнажая бедра в черных колготках. Ее руки легли на его плечи, чтобы сохранить равновесие. Он замер, его глаза расширились. Он был полностью в ее власти, зажатый между ее телом и рулем. — Реджина, — его голос был хриплым предупреждением. — Светофор. Машина. — За рулем сижу я сейчас, Хеффли, — прошептала она, почти касаясь его губ своими. Ее дыхание сплелось с его. Она чувствовала, как напряглись все мышцы его тела под ней. — Или ты боишься? Он смотрел на нее, и в его глазах бушевала буря — шок, остатки гнева, и то самое, неподдельное, дикое влечение, которое всегда было топливом их войны. Его руки все еще сжимали руль, но пальцы медленно разжимались. — Ты совсем ненормальная, — выдохнул он, но в его голосе не было осуждения. Был… восторг. — Ты только сейчас это понял? — она улыбнулась своей самой ядовитой и самой соблазнительной улыбкой и, наконец, закрыла последний сантиметр между ними. Ее поцелуй был не вопросом, а утверждением. В нем не было борьбы за власть. Была только потребность. Потребность стереть всю боль, всю ревность, все невысказанные слова, что висели между ними этим вечером. Она впивалась в его губы, в его язык, с жадностью, которая пугала ее саму, но остановиться было невозможно. Одной рукой она вцепилась в его волосы, срывая с них остатки лака, другой скользнула под его футболку, ощущая горячую, влажную кожу на его груди, напряжение его мышц. Он ответил ей с той же стремительной яростью. Его руки отпустили руль и обхватили ее за бедра, прижимая ее к себе так сильно, что она почувствовала каждый жесткий изгиб его тела. Его губы смели всю ее помаду, его язык был властным и требовательным, вышибая из головы последние остатки мыслей. Сзади раздался резкий, нетерпеливый гудок. Светофор сменился на зеленый. Родрик рыком оторвался от ее губ, его глаза метнулись к зеркалу заднего вида. — Блять, — злостно прохрипел он, но его руки не отпускали ее. Реджина, вся дрожащая и запыхавшаяся, с раздувающимися ноздрями и побелевшими костяшками пальцев, все еще вцепившихся в его плечи, медленно соскользнула с него обратно на свое сиденье. Ее движения были неуверенными, будто ее колени превратились в желе. Он резко дернул рычаг переключения передач, и машина рванула с места, подвывая мотором. Он вел теперь одной рукой, другая лежала на ее колене, сжимая его с такой силой, что должно было остаться пятно. Он не смотрел на нее, его взгляд был снова прикован к дороге, но его профиль был напряжен, а челюсти сжаты. Они мчались по ночному городу, и тишина в салоне снова сгустилась, но теперь она была иной. Она была густой, тяжелой и сладкой, как мед. Воздух был наполнен эхом их поцелуя, дрожью в их телах и невысказанным вопросом, витавшим между ними. Куда они ехали? Реджине было все равно. Она снова смотрела на него, на его руку на ее колене, и понимала, что границы, которые она годами выстраивала, рухнули. Не в пылу ссоры, не в порыве страсти в его комнате, а здесь, в этой убогой машине, на каком-то безликом перекрестке. Она была больше не Королева Норт-Шор, а он — не убогий панк. Они были просто Родрик и Реджина. Два заблудших, злых, запутавшихся подростка, которые нашли друг в друге и отраву, и противоядие. И впервые за очень долгое время Реджина Джордж не пыталась это контролировать. Она просто позволяла этому быть. Внезапно он тихо, больше сам для себя, хрипло пробормотал, не отрывая глаз от дороги:— У меня походу из-за тебя биполярка начинается, Джордж. Реджина медленно повернула к нему голову. Ее взгляд, еще несколько минут назад полный тумана и сдачи, стал острым и вопросительным. Она изучала его профиль, пытаясь понять, шутит он или говорит начистоту. Родрик наконец бросил на нее быстрый взгляд, поймав ее недоумение. Уголок его рта дернулся.— Ну смотри, — его голос был низким, почти задумчивым, но в нем слышалась знакомая усмешка. — С одной стороны, меня так заебали эти вечные качели. Ты — ядовитая змея, принцесса, тебе всегда надо играть со мной. С другой... — он замялся, снова переключив передачу, — ...я эту хуйню обожаю. Больше, чем должен, наверное. Он говорил грубо, по-своему, но в этих словах была горькая, неудобная правда, вырванная из самого нутра. Он ненавидел их игры, но был от них зависим. Ненавидел ее способность сводить его с ума, но жил ради этого адреналина. Реджина молчала, переваривая его слова. Вместо ответа она накрыла своей рукой его руку. Нежно. Всего на секунду. А затем ее пальцы сжались, ногти впились в его кожу — короткий, болезненный шип, возвращающий их в реальность. — Значит, мы оба ненормальные, Хеффли, — наконец произнесла она, и ее голос прозвучал удивительно спокойно. Она смотрела на дорогу, освещенную его фарами. — Я тоже это ненавижу. И обожаю. Одновременно. Он коротко хмыкнул, и его пальцы под ее рукой наконец полностью расслабились, отвечая на ее прикосновение, а не на ее укус. — Ну и парочка же мы, блять, — констатировал он, и в его голосе слышалось нечто среднее между отчаянием и облегчением. Девушка хмыкнула. Парочка? Они больше не говорили. Машина мчала их в ночь, неизвестно куда, и это было неважно. Ее рука оставалась на его. Это не было перемирием. Это было что-то новое. Хрупкое, опасное и пугающе настоящее.

***

Он свернул с главной дороги, потом еще раз, и они поехали по узкой, темной улице, которая вскоре сменилась гравийной дорогой. Фары выхватывали из мрака заброшенные склады и заборы с облупившейся краской. — Куда ты меня привез, маньяк? — наконец спросила Реджина, но без привычной язвительности, скорее с любопытством. — Удивить принцессу чем-то кроме блесток и золота, — он бросил на нее быстрый взгляд, и в его глазах мелькнул тот самый азартный огонек. — Если, конечно, не боишься испачкать свои туфельки. Она лишь фыркнула в ответ, но внутри ее что-то защемило от странного предвкушения. Машина наконец остановилась на большой заброшенной площадке, заросшей бурьяном. И тогда она увидела это. Огромную, темную конструкцию, уходящую в ночное небо — старую, похоже, неработающую водонапорную башню. Она стояла как молчаливый страж на окраине города, и ее ржавый силуэт казался одновременно мрачным и величественным. — Ну? — Родрик выключил двигатель. — Готова к экскурсии? Он вышел из машины, и она, после секундного колебания, последовала за ним. Он подвел ее к основанию башни, где почти невидимая в темноте металлическая лестница начинала свой путь наверх. — Бруно и Кейл притащили меня сюда летом, почти сразу как я переехал, — рассказывал он, начиная подъем. Его голос звучал приглушенно в ночной тишине. — Говорили, тут самый охринительный вид на эту вашу помойку под названием Норт-Шор и город. Реджина молча шла за ним, ее каблуки гулко стучали по металлическим ступеням. Лестница вибрировала под их весом, и на душе у нее было тревожно. Но отступать было уже поздно. — Эй, Джордж, тебе вообще удобно на этих шпильках? — наконец не выдержал он, когда она особенно осторожно ставила ногу на скрипящую металлическую ступень. Здесь можно и шею свернуть.Реджина, цепляясь за холодные перила, бросила на него снизу вверх уничтожающий взгляд, хотя в темноте он был едва ли виден. — Я провела на этих каблуках весь вечер. Я думаю, я справлюсь с твоей ржавой горкой, Хеффли. Он фыркнул, но в его голосе слышалась не насмешка, а что-то вроде заботливого раздражения.— Просто говори, если надо будет остановиться. Или... не знаю... снять их. — Она громко рассмеялась, и звук эхом разнесся в металлическом стволе башни. — Чтобы я босиком по этой грязной ржавчине пошла? Ты точно с катушек съехал. Мои ноги стоят дороже, чем вся твоя барабанная установка. — Хочешь я дам свои кеды? — невинно спросил он, пытаясь разглядеть эмоции девушки. — Уж лучше пойти босиком, чем в твоих вонючих кедах. — Ну, извини за беспокойство, Ваше Величество, - пробурчал он, но снова обернулся, чтобы убедиться, что она не поскользнулась. И вот они наверху. Площадка под самым куполом башни. И...Реджина замерла, и ее дыхание на секунду сперло. Весь город лежал у ее ног, как рассыпанная коробка с драгоценностями. Огни домов, машин, уличные фонари — все это сливалось в сверкающую паутину, уходящую к темному полотну океана на горизонте. С этой высоты исчезали все границы между «богатыми» кварталами и обычными. Все было просто красиво. — Вот черт... — выдохнула она, и в ее голосе не было ни капли наигранности. Родрик стоял рядом, прислонившись к ржавым перилам, и наблюдал за ней. За тем, как ее глаза, широко раскрытые, поглощали этот вид, как ее губы разомкнулись от неподдельного изумления. — Да, — тихо сказал он. — Именно так я и отреагировал. Она медпенно обернулась к нему. Ветер наверху трепал ее волосы, срывая с них дорогие духи, заменяя их запахом железа, свободы и чего-то бесконечно большого. — И ты... ты приходил сюда один? — спросила она, не в силах скрыть любопытство. Он пожал плечами, глядя на огни.— Иногда. Когда эта вся школьная рутина начинала слишком давить. Тут... тихо. И никто не достает. Никаких королев, никаких панков. Только ты и город. Он не ебет мозги. Он просто есть. Она смотрела на него, на этого парня, который мог быть таким наглым и резким, но который нашел для себя такое хрупкое, уединенное место. Он привез ее сюда. Показал ей свою тайную крепость. И в этот момент это значило для нее больше, чем все букеты и комплименты. Она подошла к нему, встав рядом у перил. Их плечи почти соприкасались. — Спасибо, — тихо сказала Реджина. Слово повисло в ночном воздухе, такое же непривычное и хрупкое, как паутина на ржавых перилах. Родрик резко повернул голову, будто его толкнули. Его брови уползли куда-то под челку. Он смотрел на нее с таким неподдельным, чистым изумлением, будто она только что призналась, что обожает его музыку. — Что? — вырвалось у него. Он даже протер ухо, как герой старого мультфильма. — Повтори-ка, Джордж. У меня, по ходу, из-за высоты еще и галлюцинации начались. Ты только что сказала «спасибо»? Это ты или кто-то другой в твое тело вселился? Она закатила глаза, но на ее губах играла сдержанная улыбка. Вместо ответа она со всей дури ткнула его кулаком в плечо. — Ай! — он фальшиво вскрикнул, потирая ушибленное место, но его ухмылка стала только шире. — Ну вот, нормальная. А то испугался уже. Он замолчал, и тишина снова стала удобной, наполненной лишь далеким гулом города и их дыханием. Он больше не смотрел на огни. Его взгляд был прикован к ее профилю, освещенному отблесками ночного неба. Она все еще смотрела вдаль, но чувствовала его взгляд на своей щеке, словно физическое прикосновение. — Реджина, — его голос прозвучал тише, без привычной хрипотцы и усмешки. Он был почти серьезным. Она не поворачивалась, но ее плечи напряглись. — Ответь мне честно. Кто я тебе? Он задал этот вопрос прямо. Без подвоха, без игры. Просто выложил его между ними, как самый главный приз или самый страшный приговор. Реджина медленно перевела дух. Она продолжала смотреть на город, на этот бескрайний ковер огней, который вдруг показался таким маленьким и незначительным по сравнению с тем, что происходило здесь, на вершине этой ржавой башни. Она не знала ответа. Или боялась его. «Враг». «Панк». «Насекомое». «Тот, кто меня бесит». «Тот, кто видит меня настоящую». Все это было правдой, и все это было ложью. Она обернулась к нему. Ее глаза, обычно такие холодные и расчетливые, сейчас были беззащитными и полными того же смятения, что бушевало у него внутри. Он смотрел на нее, ожидая продолжения, и в его глазах читалась готовая отпорхнуть насмешка, щит, за которым он всегда прятался. Но Реджина была с ним честна как никогда. Она резко повернулась к нему полностью, загораживая собой весь сияющий город. — Надоело уже разбираться, — выпалила она, и ее голос прозвучал резко, почти сердито. Но в нем не было злости на него. Была злость на саму себя, на эту ситуацию, на невозможность все контролировать. — Ты не проблема и не развлечение на неделю, Хеффли. Ты — настоящий кошмар. Ты как дурацкая татуировка, которую нельзя свести. Ты как эта ржавая башня — уродливая, неудобно расположенная и никуда не денешься. Она сделала шаг к нему, тыча пальцем ему в грудь. — Ты влез в мою жизнь, как этот твой дурацкий рок, и все сломал. Все правила, все иерархии. И я ненавижу тебя за это. Я ненавижу, что ты заставляешь меня чувствовать себя не Королевой, а просто... Реджиной. Девчонкой, которая может бояться, может ревновать, может быть слабой. И я ненавижу это больше всего на свете. Она остановилась, переводя дух. Глаза ее горели. Родрик не шевелился, слушая, затаив дыхание. Насмешка с его лица испарилась, уступив место напряженному, почти суровому вниманию. — Но знаешь что самое ужасное? — ее голос снова понизился до хриплого шепота. Она посмотрела ему прямо в глаза, не отводя взгляда. — Когда тебя нет... этот мой идеальный, розовый, дерьмовый мир... он становится серым. И тихим. И чертовски скучным. И я... я скучаю по этому кошмару. По нашему кошмару. Она не сказала «люблю». Она не сказала «ты мне нравишься». Ее признание было вырвано с мясом и кровью, оно было ядовитым, колючим и насквозь ее. Это было самое честное, на что она была способна. Она стояла, вся напряженная, ожидая его ответа. Готовая к насмешке, к отпору, к чему угодно. Родрик смотрел на нее еще несколько секунд, его лицо было непроницаемым. Потом он медленно поднял руку и провел большим пальцем по ее щеке, смазывая единственную предательскую слезу, которую она сама не заметила. — Это то, что я хотел услышать, Джордж, — наконец произнес он, и его голос был низким. В его глазах не было насмешки. Было понимание. И что-то еще... что-то очень похожее на ее собственное чувство. — И знаешь что? Мой мир без тебя — тоже дерьмо. Только еще и без блесток. И он поцеловал ее. Не как захватчик и не как побежденный. А как равный. Как тот, кто нашел свою вторую, половинку кошмара. И на вершине этой ржавой башни, под холодными звездами, их война наконец-то превратилась в нечто другое. В нечто свое. Странное, уродливое, ядовитое и бесконечно родное. Он не отпускал ее после поцелуя, а просто притянул к себе, обняв. Не так, как в порыве страсти — крепко, но и нежно, давая ей место отдышаться, но и не позволяя уйти. Его руки лежали на ее спине, пальцы слегка вцепились в ткань ее куртки. Она не сопротивлялась, положив голову ему на плечо, слушая, как бешено бьется его сердце — в унисон с ее собственным. Город по-прежнему сиял внизу, но теперь он был просто фоном. Тишину нарушало только их ровное дыхание. — Знаешь, — проговорила она наконец, ее голос был приглушен тканью его рубашки. — Ты чертовски сентиментален для панка, который слушает музыку, от которой уши вянут. Он тихо засмеялся, и она почувствовала, как его грудь вздрогнула под ее щекой. — А ты чертовски много ворчишь для девушки, которая только что призналась, что скучает по мне, — парировал он, его пальцы принялись медленно водить по ее спине. Она отстранилась ровно настолько, чтобы посмотреть ему в лицо. Ее глаза блестели в темноте, и в них не было ни капли прежнего льда — только теплая, живая насмешка. — Я не скучаю по тебе. Я скучаю по адреналину. По чувству, когда хочется тебя придушить. Это совсем другое. — Конечно, другое, — он ухмыльнулся, но в его взгляде была только нежность. Он снова притянул ее к себе, и на этот раз она обняла его в ответ, позволив своим рукам сомкнуться на его спине. Они стояли так еще несколько минут, пока ветер гулял по старой башне. Потом он тихо, почти нерешительно, спросил ей в волосы: — Так что, Джордж... я могу теперь называть тебя своей девушкой? Или мы еще не дошли до такого в наших «отношениях»? Реджина фыркнула, но не отстранилась. — «Девушка»? — она произнесла это слово с таким презрением, будто он предложил ей надеть футболку с розовым пони. — Это звучит так... банально. Так по-школьному. Как у всех этих неженок. — А как тогда? — он откинул голову назад, глядя на нее с вызовом. — «Моя головная боль»? «Моя ядовитая королева»? «Моя злюка»? Уголки ее губ дрогнули. — Последнее — ближе к истине, — она провела пальцем по воротнику его рубашки. — Но если ты когда-нибудь назовешь меня своей девушкой при других, я оторву тебе язык и накормлю им твоего рыжего друга. Он рассмеялся — громко, искренне, и этот звук эхом разнесся в ночи. — Договорились, Принцесса. Только моя злюка. И только наедине. — Наедине ты можешь называть меня как угодно, — она позволила себе маленькую улыбку. — Если, конечно, не хочешь провести ночь на этом чертовом холоде один. Он покачал головой, все еще смеясь, и снова поцеловал ее — быстро, легко, просто чтобы запечатать их странное, уродливое и идеальное принятие их отношений.