Глава 14: Печенья

Реджина потратила весь день на подготовку к визиту Родрика с таким усердием, будто готовилась к коронации. Она отдала приказ всей прислуге взять два оплачиваемых выходных. Горничные и повар, привыкшие к ее экстравагантным вечеринкам, были слегка удивлены отсутствием соответствующих распоряжений — никаких закусок, коктейлей или декора. Только тишина и пустой дом. Они переглянулись, пожали плечами и с радостью воспользовались неожиданным отпуском. А Гретхем и Карен, благополучно названивали девушке весь день, после случая в школе, но она злостно кидала трубку. «Надоели, пусть собой займутся уже, а не моей жизнью» Суббота прошла для Реджины невероятно продуктивно. Она провела в мраморной ванне несколько часов, погруженная в ароматную пену. Конечно, Родрик видел ее в его же застиранных футболках, а то и вовсе без них, но сегодня она хотела сделать ему настоящий, стопроцентный сюрприз. Пока она тщательно брила ноги, лезвие соскользнуло, оставив на икре тонкую алую полоску. — Ауч! Черт! — прошипела она, хватаясь за рану. — Хеффли, черт бы тебя побрал, ты просто обязан быть благодарен за такие мои страдания! Она надела свое самое откровенное и дорогое белье — соблазнительный кружевной комплект алого цвета, который идеально контрастировал с ее белой кожей. Затем последовал целый ритуал: ее тело было умащено парфюмированными кремами до бархатистой мягкости, макияж был безупречно легким и подчеркивающим естественную красоту, а светлые волосы были выпрямлены до идеальной шелковистости. Финальным штрихом стали короткие бархатные шорты и простая белая майка, сквозь которую вызывающе проступали алые кружева бюстгальтера. И тут она совершила свою главную, фатальную ошибку. Она решила сделать ему по-настоящему приятно. Вспомнив, как он однажды обмолвился, что продал бы душу за кусочек идеального шоколадного печенья, она, движимая внезапным порывом, решила его испечь. Конечно, было легче попросить сделать это своего повара, но почему бы не попробовать что-то новое в ее, и так идеальной жизни. Не потому, что ей было важно сделать ему приятно. Нет. Просто потому, что она так захотела. И точка. Она нашла на кухне у прислуги какой-то потрепанный журнал для домохозяек и отыскала рецепт. Дальнейшее было хаосом.— «Размягчить масло»... Какое еще «размягчить»? — ворчала она, тыкая вилкой в холодный масляный брикет. — Две чашки муки... Это сколько в граммах, черт возьми? — она сыпала муку на весы, поднимая облака белой пыли. — Ванильный экстракт... Где тут, блять, ванильный экстракт? — она рыскала по шкафчикам, отодвигая банки с разными специями. Тесто получилось комковатым и подозрительно серым. Противень задымился, когда она поставила его в раскаленную до предела духовку. Но когда на кухне, наконец, запахло шоколадом, а на столе лежала дюжина слегка обгорелых, но все же узнаваемых как печенье, изделий, Реджина испытала странное чувство глубокого, ни с чем не сравнимого удовлетворения. Она стояла в стойке победителя, руки на бедрах, и смотрела на свои творения как на величайшее достижение в своей жизни. — Пусть только попробует не съесть, — с гордостью провозгласила она пустой кухне. И в этот самый момент раздался оглушительный, наглый звонок в дверь. Сердце Реджины прыгнуло в горло. Она бросилась к входной двери, затем резко развернулась, подскочила к зеркалу в прихожей, поправила и без того идеальную прядь волос и глубоко вдохнула. «Успокойся, Джордж. Ты ведешь себя как нервная первокурсница перед свиданием с капитаном футбольной команды. Возьми себя в руки! Это всего лишь Хеффли». Она распахнула дверь. И первое, что она увидела, были вытянутые руки Родрика, закрывающие его лицо... плюшевым белым кроликом. Он медленно отодвинул игрушку в сторону, и его глаза, сияющие озорством, встретились с ее взглядом. На его лице расцвела та самая, раздражающе обаятельная ухмылка. — Ну что, Кролик, — сказал он, протягивая ей игрушку. — Вернул твоего сбежавшего родственника. Говорил же, рано или поздно все кролики попадают в мои руки. Реджина фыркнула, поджав губы, но в ее глазах мелькнула неподдельная заинтересованность. — И где ты этого… ушастого уродца раздобыл? — скептически протянула она, окидывая плюшевую игрушку скептическим взглядом. — Это не уродец, это твое тотемное животное, — парировал Родрик, все так же ухмыляясь. — В парке аттракционов выиграл, ходили семьей все вместе. Потратил на эту пушистую хрень последние кровные. Пришлось проявить невероятную ловкость. — Это самый дурацкий подарок, который я когда-либо получала, — заявила она с напускным высокомерием, но ее руки сами потянулись вперед. Она практически выхватила кролика из его рук и, прижав мягкую игрушку к груди, инстинктивно сделала шаг назад, притягивая застрявшего в дверном проеме парня за собой в просторную прихожую. Родрик лишь тихо рассмеялся, позволив ей втянуть себя внутрь. Но его смех быстро затих, когда его взгляд наконец-то скользнул по ней, по-настоящему оценив ее наряд. Его глаза потемнели, ухмылка сменилась медленным, оценивающим изучением. Короткие бархатные шорты облегали ее бедра так, будто были нарисованы, подчеркивая каждую линию. Простая белая майка из тончайшего хлопка казалась невинной, но она была настолько обтягивающей, что не оставляла сомнений в том, что на девушке почти ничего больше нет. Алое кружево бюстгальтера проступало сквозь ткань вызывающим, соблазнительным пятном, рисующее соблазнительные очертания ее груди. Ее ноги, длинные и идеально гладкие. От нее исходил тонкий, пьянящий аромат дорогих кремов, смешанный с ее собственным, знакомым ему запахом. Он молча смотрел на нее, и в его взгляде не осталось и следа насмешки. Только чистое, неподдельное восхищение и животный интерес. — Ты это для меня так готовилась? — прошептал он, его голос был низким с хрипотцой. Он шагнул ближе, полностью закрывая ее собой в просторной прихожей. Его руки легли на ее бархатные бедра, пальцы впились в мягкую ткань, и Реджина почувствовала, как по всему телу пробежали мурашки. Его большие пальцы начали медленное, почти невыносимое движение, приподнимая и без того короткую ткань шорт. Прохладный воздух коснулся обнажающейся кожи ее ягодиц, и она непроизвольно вздрогнула. Он сжал их сильнее, притягивая ее так близко, что она почувствовала каждую складку его джинсов. — Это точно шорты, а не нижнее белье? — ухмыльнулся он, его губы оказались в сантиметре от ее шеи. Он прижался к ней, и единственной преградой между ними был нелепый плюшевый кролик, прижатый ею к груди. Родрик вдохнул аромат ее волос, зарываясь в них носом. — Боже, как же ты вкусно пахнешь, — его голос прозвучал приглушенно, с ноткой почти животного наслаждения. Его руки поползли выше, скользнули под тонкую белую майку. Шершавые, горячие подушечки пальцев коснулись оголенной кожи ее спины, чуть выше линии бархатных шорт. Реджина издала тихий, сдавленный вздох, ее веки непроизвольно сомкнулись. Ее тело откликалось на каждое прикосновение волной жара, и ей пришлось приложить усилия, чтобы не выронить кролика и не вцепиться в него саму. Но именно этот вздох, эта мгновенная слабость заставили ее внутренне вздрогнуть. Нет. Слишком быстро. Слишком легко. Ее рука, не занятая кроликом, молниеносно метнулась вниз и с силой впилась ногтями в его предплечье. — Ай! Черт! — Родрик резко отстранился, гримаса боли исказила его лицо. — Джордж, у меня там еще нога не отошла с прошлого раза! — Хеффли, не веди себя как животное, — холодно произнесла она, хотя ее грудь все еще тяжело вздымалась. — Нам с моим другом, — она демонстративно прижала кролика, — не очень приятно. Он посмотрел на плюшевую игрушку, потом на нее, и его ухмылка медленно вернулась, хоть и с легкой гримасой боли. — Аааа, он уже твой друг? — просипел он, потирая руку. — А как же я, Принцесса? Я что, так быстро стал неинтересен? Реджина окинула его долгим, оценивающим взглядом, в котором смешались осуждение и нотка хитрости. — Ты станешь интереснее, когда научишься себя контролировать. Родрик перевел взгляд с девушки на интерьер дома, и его наглое выражение лица на мгновение смягчилось неподдельным изумлением. Его взгляд скользнул по просторной мраморной прихожей, устремляясь к высоким потолкам и хрустальной люстре. — Ну блять, — вырвалось у него приглушенно. — Джордж, я знал, что ты живешь в особняке, но это... это чертов музей. Тут хоть камер нет? Если есть, потом отдай мне флешку, когда мы будем кувыркаться на этом дорогущем диване. Реджина,которая уже успела сбегать на кухню, уже стояла в дверном проеме гостиной с тарелкой в руках, закатила глаза. Но в этот раз в ее руке не было плюшевого кролика — только тарелка с теми самыми, слегка неровными и местами подгоревшими печеньями. — Ты неисправимый идиот, — произнесла она, но в ее голосе не было привычной ледяной стальности. Он звучал устало, почти смиренно. Парень заметил тарелку, и его глаза загорелись любопытством. Он сделал шаг к ней, забыв про интерьеры. — Да что это у нас? — протянул он, но на этот раз в его тоне не было прежней шутливой наглости. Он увидел неидеальную форму, заметил, что одно печенье явно перевернули раньше времени. Его взгляд метнулся к ее рукам, и он заметил крошечную красную царапину на ее безупречно ухоженной кисти. Он замолчал. Его ухмылка медленно сошла с лица, сменившись редкой для него серьезностью. Он взял одно печенье, самое кривое, и внимательно его рассмотрел. — Ты... — он начал и запнулся, словно подбирая слова. — Ты сама их сделала? Реджина отвернулась, делая вид, что смотрит в окно на идеально подстриженный газон. Ее щеки покрылись легким румянцем. — Не придавай этому значения, Хеффли. Мне просто было скучно, — она попыталась выдать это за обычную колкость, но голос дрогнул. Родрик не стал настаивать. Он просто откусил кусочек. Он жевал медленно, внимательно, его взгляд был прикован к ней, а не к еде. На его лице не было ни насмешки, ни преувеличенного восторга. Было что-то другое — глубокое, сосредоточенное понимание. — Они на вкус… прям как печенье, — наконец сказал он тихо. Его голос был низким и без привычных колкостей. — Может потому что это и есть печенье, дубина? — яростно сказала девушка с ноткой раздражения. — Я не верю, может ты меня разыгрываешь, Принцесса? — с уже привычной ухмылкой сказал парень, ждав обратную реакцию. — Пойду их выкину, — холодно отрезала девушка и начала уходить в сторону кухни. — Нет-нет-нет, не смей! Я все съем! — остановив девушку за локоть, он взял еще печенье, быстро засовывая себе кусок в рот, как будто их украдут их под носа. Девушка улыбнулась своей самой победной улыбкой. Он доел печенье и сделал шаг к ней. На этот раз его движения были не стремительными и агрессивными, а медленными, почти неуверенными. Его пальцы, еще пахнущие шоколадом, осторожно коснулись ее руки, обхватив запястье там, где был маленький ожог после ее «кулинарии». Большой палец нежно провел по поврежденной коже. — Спасибо, — прошептал он. И в этом одном слове было больше искренности, чем во всех его предыдущих комплиментах, вместе взятых. Она не смогла отвести взгляд от его пальцев на своей коже. От этого простого, нежного прикосновения по всему ее телу пробежали мурашки, более сильные, чем от любого его властного жеста. — Это ничего не значит, — выдохнула она, но это прозвучало как мольба, а не как утверждение. — Значит, — возразил он тихо, его лицо было так близко, что она чувствовала его теплое дыхание. — Для меня значит. Ты, которая ненавидит готовить, приготовила для меня эти печенья. Для меня. Его свободная рука поднялась и коснулся ее щеки, мягко заставляя ее встретиться с его взглядом. В его глазах она увидела пугающее своей интенсивностью — глубокую, бездонную нежность. — Ты умница, — прошептал он, и его губы дрогнули в улыбке, но на этот раз это была не ухмылка, а нечто теплое. Он стер воображаемую белую пылинку с ее скулы. И тогда она сдалась. Она позволила ему притянуть себя, ее тело мягко уперлось в его. Его объятия были крепкими, но не сковывающими — это было убежище, а не клетка. Она спрятала лицо в его шее, вдыхая знакомый запах дешевого одеколона, сигарет и теперь еще — печенья. — Они немного горчат, — пробормотала она ему в плечо, ее голос был приглушен тканью его футболки. — Я люблю с горчинкой, —иронично ответил он, его губы коснулись ее виска. Он не стал целовать ее. Он просто держал ее, позволяя тишине и хрупкости момента обволакивать их. А она, Реджина Джордж, королева Норт-Шор, стояла в своем идеальном, пустом доме, в объятиях Родрика Хеффли, и чувствовала себя более настоящей и живой, чем когда-либо прежде. И в этот миг это было единственное, что имело значение. — Ладно, хватит этих телячьих нежностей, — внезапно выдохнула Реджина, отстраняясь и выхватывая тарелку с печеньями из его рук. Ей нужно было вернуть контроль, снова надеть маску. — Пойдем наверх или останешься тут сидеть, уставившись в потолок? — она резко развернулась и, гордо вскинув подбородок, зашагала к лестнице, намеренно покачивая бедрами в тех самых коротких шортах. Он смотрел ей вслед, загипнотизированный этим видом. Его взгляд скользнул по ее длинным ногам, задержался на ее пятках, погруженных в нелепо милые, пушистые тапочки в виде зверушек, которые так контрастировали со всем ее устрашающим образом. — Такая милая, — не удержался он, тихо пробормотав себе под нос, прежде чем сорваться с места и практически вприпрыжку побежать за ней по мраморной лестнице. Он вошел в ее комнату следом и замер на пороге, свистнув. Первое, что бросилось в глаза — это огромная, почти королевских размеров кровать с розовым изголовьем, утопающая в горе шелковых подушек всех размеров. Панорамные окна открывали вид на закат, окрашивая все в золотистые тона. Стены были ослепительно белыми, как и все в этом доме, но их оживляли многочисленные фотографии, стикеры и вырезки из модных журналов, аккуратно приколотые к пробковой доске. Комната была огромной, но в этом идеальном, девчачьем хаосе было уютно. — Ну что, Хеффли, впечатлен? — язвительно бросила она, ставя тарелку на прикроватную тумбочку. — Или ты никогда не видел нормальную комнату, только свой закуток, заваленный барабанными палочками? Он закрыл за собой дверь, уперся спиной в нее и скрестил руки на груди, окидывая ее царство насмешливым, но теплым взглядом. — Комната как комната, — пожал он плечами, делая вид, что зевает. — Много розового. Предсказуемо, Джордж. Я думал, тут у тебя стены из чистого золота или, на худой конец, обиты кожей твоих бывших. А тут... — он махнул рукой в сторону доски с вырезками, — ...просто комната типичной подростковой девчонки. Довольно мило. — Замолкни, — беззлобно бросила она, плюхаясь на кровать и поджимая под себя ноги. — Твоя комната пахнет старыми носками и сижками, так что не тебе судить. Он подошел к кровати, но сел не рядом, а в ногах, ухватившись за одну из ее пушистых тапочек. — А это что за зверюшка? — он потянул за нее, пытаясь стянуть. — Панда? Хорек? Или карикатура на Кейла? — Отстань, идиот! — она попыталась отдернуть ногу, но он держал крепко, его пальцы обхватили ее щиколотку, и этот простой жест заставил ее сердце пропустить удар. Она пыталась сохранить сердитое выражение лица, но губы предательски дрогнули. Он снял тапочек, отбросил его в сторону и провел большим пальцем по ее ноге. Кожа была невероятно мягкой. — Нога как у настоящей принцессы, — прошептал он, и в его голосе снова зазвучала та самая, сбивающая с толку нежность. — Жаль, характер как у злостного тролля. — А тебя, видимо, именно это и привлекает, — парировала она, но уже не отдергивала ногу, позволяя его пальцам совершать медленные круги на ее коже. Воздух снова стал густым и сладким, как и внизу. — Даже очень, — он усмехнулся и, резко встал с в полный рост, — давай смотреть фильм, Принцесса.

***

На огромном экране разворачивалась сентиментальная мелодрама, но оба зрителя были глухи и слепы к чужим страстям. Их собственное напряжение витало в комнате осязаемой, плотной пеленой. Родрик сидел, поджав ноги в позе, которую он сам бы назвал «лягушачьей», и методично доедал последнее печенье. Но его челюсти работали на автомате. Взгляд, тяжелый и горячий, как расплавленный металл, был прикован к ней. Она лежала на животе чуть поодаль, выгнув спину в такой откровенно соблазнительной дуге, что это не могло быть ничем иным, как сознательной провокацией. Ее бархатные шорты, и без того короткие, задрались еще выше, обнажая соблазнительный изгипок ягодиц и намекая на те самые кружевные трусики алого цвета. Она вертелась, меняла положение, и с каждым ее движением под тонкой тканью майки и бархата играли мышцы, а в воздух выбрасывалась новая порция ее пьянящего аромата. Она сжимала в объятиях огромную шелковую подушку, уткнувшись в нее подбородком, и делала вид, что смотрит фильм. Но Родрик видел – как напряжена ее шея, как горят алые пятна на ее щеках, как ее пальцы бессознательно мнут дорогую ткань. Мысли в его голове путались, натыкаясь на одно и то же: «Она сама испекла эти чертовы печенья. Для меня, пачкая свои идеальные руки, чтобы сделать что-то для меня». Эта мысль сводила его с ума сильнее, чем любой ее откровенный наряд. Он не комментировал фильм. Не отпускал своих коронных колкостей. Тишина между ними была оглушительной, наполненной лишь притворно-страстными репликами с экрана и тяжелым, почти звериным дыханием. Реджина чувствовала его взгляд на каждой клеточке своей кожи. Он пожирал ее, медленно, неотвратимо. Она пыталась думать о сюжете, о чем угодно, но в голове стучала только одна мысль: «Он смотрит. Он хочет. И я... я вся горю». Ее собственная дерзость пугала ее. Зачем она все это затеяла? Зачем надела эти дурацкие шорты? Зачем испекла эти дурацкие печенья? Не выдержав, она украдкой скользнула взглядом в его сторону. Их взгляды встретились – ее растерянный и пылающий, его – темный, полный немого вопроса и такой неприкрытой жажды, что у нее перехватило дыхание. Она резко отвернулась, уткнувшись лицом в подушку, чувствуя, как по всему телу бегут мурашки. Родрик медленно, отодвинул пустую тарелку. Звук стекла о дерево прозвучал оглушительно громко. Он не сказал ни слова. Просто двинулся к ней по кровати. Реджина замерла, сердце колотилось где-то в горле. Она чувствовала, как кровать прогибается под его весом, как его тепло приближается. Она зажмурилась, когда его пальцы, все еще пахнущие шоколадом, коснулись ее щиколотки. Его рука скользнула вверх, по икре, к подколенному сгибу, обжигая кожу даже через бархат. — Реджина, — его голос был низким хриплым шепотом, который вибрировал у нее в костях. Она не ответила. Не могла. Она лишь глубже вжалась в матрас, ее бедра непроизвольно приподнялись, выгибаясь навстречу его руке. Это был ответ красноречивее любых слов. Его пальцы впились в бархат ее шорт и с силой потянули их вниз. Ткань соскользнула с ее ягодиц, обнажив алую кружевную полоску трусиков, которая лишь подчеркивала белизну ее кожи. Он замер, издав сдавленный стон. Его ладони легли на ее обнаженные ягодицы, грубые и горячие. Он сжал их, заставляя ее вскрикнуть от неожиданности и пробежавшего по всему телу разряда. — Ты же не смотришь фильм, — прошипел он, наклоняясь к ее уху. Его губы обожгли мочку. — Ты ждешь. Ждешь, когда я это сделаю. Его рука скользнула под ее тело, под майку, к пряжке бюстгальтера. Ловкое движение — и упругая грудь освободилась от плена. Его пальцы сразу нашли напряженный, затвердевший сосок, сжали его, и она взвыла, впиваясь ногтями в простыни. — Хеффли... — это было не сопротивление, а мольба, признание, капитуляция. — Тише, — сказал он, переворачивая ее на спину с такой легкостью, что у нее закружилась голова. Он навис над ней, его глаза пылали в полумраке комнаты, подсвеченной мерцающим экраном. — Сегодня ты все делала для меня. Готовила. Наряжалась. Дразнила. Теперь моя очередь. Его губы нашли ее рот в поцелуе, который был лишен всякой нежности. Его язык был властным и требовательным. Одна его рука все еще сжимала ее грудь, другая опустилась ниже, к краю тех самых алых трусиков. Он оторвался, чтобы перевести дух, его лоб был прижат к ее лбу. — Уже мокрая, Джордж, — прохрипел он, и его пальцы проскользнули под кружево, туда, где она была уже насквозь мокрой, горячей и готовой принять его. Она могла только стонать в ответ, ее тело выгибалось, подчиняясь его прикосновениям. Все их язвительные перепалки, колкости – все это растворилось в густом, тяжелом воздухе спальни, уступив место простой, животной страсти. Ее рука потянулась к выпуклости в его джинсах, отчаянно ища хоть какую-то власть над ситуацией, над ним, над собственным теряющим контроль телом. Но он был быстрее. Его пальцы резко обхватили ее запястье, прижали к матрасу с такой силой, что кости неприятно хрустнули. — Ооо, нет, Принцесса, — его голос был низким, хриплым от сдерживаемого напряжения, а в глазах плясали чертики.— Ты сегодня так старалась... — его взгляд, тяжелый и горячий, медленно прополз от ее затуманенных глаз вниз, к кружевным трусикам, которые теперь казались жалкой, ненужной преградой. — Теперь моя очередь. Дай мне отблагодарить тебя. Полностью. Он не просто держал ее руку. Он пригвоздил ее к постели, его пальцы переплелись с ее пальцами в жестком, почти болезненном замке. Тем временем его другая рука, та самая, с жилистыми, умелыми пальцами барабанщика, двинулась вниз. Он не торопился, скользя по внутренней стороне ее бедра, заставляя кожу гореть под прикосновением грубой ткани его джинс. Она вздрогнула, и ее ноги непроизвольно раздвинулись, предательски открывая ему доступ. — Родрик... — ее попытка протеста утонула в стоне, когда его большой палец нашел тот самый, уже набухший и пульсирующий бугорок, скрытый под тонким, промокшим насквозь кружевом. Он не снимал его. Сначала нет. Он лишь начал водить по нему — медленно, с непереносимой точностью, создавая трение, от которого ее бедра сами собой заходились в мелкой, постыдной дрожи. — Просто расслабься, Джордж, — прошептал он, его губы обжигающе коснулись ее шеи, чуть ниже уха. Его язык, шершавый и влажный, проследовал за линией челюсти, а зубы слегка прикусили мочку, вырывая у нее новый, сдавленный звук. Она пыталась бороться, пыталась сжать ноги, но ее тело предавало ее с потрохами. Мышцы живота судорожно вздрагивали, а влага, проступающая сквозь кружево, делала его прикосновения скользящими, пошло-мокрыми. Он чувствовал это. Чувствовал, как она становится все более податливой, как ее дыхание срывается на каждом выдохе. С наслаждением растягивая момент, он сдвинул в сторону алое кружево. Прохладный воздух комнаты ударил в обнаженную, сверхчувствительную плоть, и она застонала, закрыв глаза, но не в силах отвести взгляд от его лица. Он смотрел на нее с таким смешанным благоговением и животным голодом, что ей стало невыносимо стыдно и чертовски возбуждающе. — Такая красивая, — пробормотал он, и его палец, уже без преград, коснулся ее. Нежно, почти робко, просто водя кончиком по влажным, распухшим складкам, изучая ее реакцию по срывающимся вздохам и тому, как ее таз непроизвольно подрагивал, ища большего. — Пожалуйста... — выдохнула она, и это было чистым, лишенным всякой иронии, унизительным и сладким признанием поражения. — Пожалуйста, что, Реджина? — он наклонился ниже, его дыхание, горячее и влажное, обожгло кожу ее внутренней поверхности бедра. — Скажи мне. Я хочу слышать. — Не останавливайся... Хеффли, пожалуйста... Это было все, что ему было нужно. Его палец, все тот же, шершавый и уверенный, вошел в нее и за ним второй. Не сразу, а с медленным, неумолимым давлением, заставляя ее ощутить каждый миллиметр его проникновения. Она вскрикнула, ее пальцы впились в его волосы, не отталкивая, а притягивая, прижимая его лицо к себе. Он начал двигать ими— неглубоко сначала, но с таким развратным ритмом, что ее сознание поплыло. В то же время его большой палец нашел ее клитор и принялся за работу: круговые движения, то нежные, то с легким, щекочущим нажимом, сводящие с ума. А потом он опустился ниже. Его губы сменили его пальцы. Она застонала, когда его язык, шершавый и горячий, коснулся ее. Это было нечто совершенно иное, более интимное, чем любое проникновение. Он не торопился, словно дегустируя ее. Его язык скользнул между ее половых губ, собирая влагу, исследуя каждую складку, каждую неровность. Он задерживался на ее клиторе, то лаская его кончиком, то покрывая быстрыми, вибрирующими движениями, то прижимаясь к нему всей плоскостью, заставляя ее бессильно биться в конвульсиях под ним. — Да... вот там... — лепетала она, уже не в силах формировать связные мысли. Ее тело было взведенной пружиной, каждый нерв пел от его прикосновений. Он ввел в нее два пальца, растягивая, заполняя, находя ту самую чувствительную точку внутри. Его пальцы двигались в такт работе его языка — поступательно, глубоко, безжалостно. Он чувствовал, как ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, и удвоил усилия. Его язык работал с яростной, сосредоточенной нежностью, а пальцы доводили ее до самого края. И она сорвалась. С громким, срывающимся, почти рыдающим криком, который эхом разнесся по спальне. Ее тело выгнулось в мощной, болезненно-сладостной судороге, затряслось в серии неконтролируемых спазмов, выжимая из себя все напряжение. Она кончила, бурно и безудержно, ее соки затопили его пальцы и губы, а ее собственный крик оглушил ее. Слезы непроизвольно выступили на глазах от переизбытка ощущений. Он медленно поднялся над ней, вытирая мокрый подбородок тыльной стороной ладони. Его глаза сияли темной, безраздельной властью и нежностью. — Ну что, Джордж, — его голос был хриплым от ее вкуса. — Как тебе моя... благодарность? Она не могла вымолвить ни слова. Она лишь смотрела на него широко раскрытыми, влажными глазами, все еще трепеща от пережитого. Ее ноги были раздвинуты, тело обнажено и уязвимо как никогда. Дрожь еще не покинула ее тело, но теперь это было приятное, томное чувство. Родрик лежал, прижимая ее к себе, его рука рисовала медленные круги на ее спине. Но Реджина не была той, кто долго остается в подчиненной позиции. С легкой, едва уловимой ухмылкой она приподнялась на локте, ее светлые волосы занавеской упали на его лицо. Ее пальцы потянулись к подолу его футболки. — Мне кажется, здесь что-то лишнее, — ее голос прозвучал низко и немного хрипло после недавних криков. Она медленно, с явным наслаждением от процесса, стала задирать ткань вверх, обнажая сначала его напряженный живот с прорисованными мышцами, затем грудную клетку, покрытую темными волосками. Он приподнялся, чтобы помочь ей, и вот футболка полетела на пол, присоединившись к его джинсам. Она окинула его торс голодным, оценивающим взглядом, а затем ее ладони легли на его кожу, горячую и слегка липкую от пота. Она чувствовала под пальцами каждую мышцу и каждую неровность. — Вот так лучше, — прошептала она, наклоняясь и касаясь губами его ключицы. Ее язык обрисовал линию кости, а зубы слегка прикусили кожу, заставляя его вздрогнуть. Его руки, сильные и цепкие, обхватили ее талию и в один миг перевернули их, снова оказавшись сверху. — Твоя очередь, Джордж, — его голос был низким и густым, как мед. Его пальцы нашли пряжку на ее бархатных шортах. Он расстегнул ее, а затем, не сводя с нее темных, горящих глаз, стал стаскивать их с нее вместе с теми самыми алыми трусиками, которые уже никуда не годились. Он делал это медленно, словно снимая упаковку с самого дорогого подарка в его жизни. Когда последняя преграда упала на пол, он откинулся назад, чтобы окинуть ее взглядом. Полностью обнаженную, сияющую от пота и пережитого наслаждения, с растрепанными волосами и пылающей кожей. В его взгляде не было насмешки, только чистое, неподдельное благоговение и жгучий восторг. — Черт, — выдохнул он, его большой палец медленно провел по линии ее бедра. — Жалко снимать с тебя такую красоту. Ты в этом кружеве... ты выглядела как из плейбоя. — Он наклонился, и его губы коснулись ее живота, чуть ниже пупка, в нежном, почти почтительном поцелуе. — Но без белья ... — его голос сорвался на шепот, а губы поднялись выше, к ее груди, — без белья ты еще лучше. Его слова, нежные, заставили ее сердце сжаться. Она провела рукой по его щеке, чувствуя колючую щетину. Прежде чем она успела опомниться, он уже был над ней, его твердое, требовательное возбуждение прижалось к ее лону. Он вошел в нее не резко, а с медленным, неумолимым напором, заполняя ее до самого предела. Они замерли на мгновение, их взгляды встретились, и в них было все: и борьба, и страсть, и та невыносимая нежность. И тогда они начали двигаться. Он задавал ритм, глубокий и мощный, а она отвечала ему, поднимая бедра навстречу, ее ноги плотно обвились вокруг его спины. Они не спускали друг с друга глаз, их дыхание смешивалось, а губы то встречались в жарких, влажных поцелуях, то размыкались для стонов и шепота. — Ты чувствуешь это? — хрипел он, его лоб был прижат к ее лбу. — Чувствуешь, как мы подходим друг другу? Как два поломанных пазла. — Заткнись... и просто трахай меня, — простонала она, но ее руки прижимали его к себе крепче, а ее тело принимало его еще глубже. Он приподнял ее, усаживая сверху на себя, его сильные руки впились в ее округлые бедра, сжимая их с такой силой, что на ее бархатной коже тут же проступили красные отпечатки пальцев. Его взгляд, темный и голодный, скользил по ее лицу, искаженному гримасой наслаждения, ловил каждый сдавленный стон, каждое закатывание глаз, а затем опускался ниже, к ее груди, которая соблазнительно подрагивала в такт ее резким движениям. Она прыгала на нем, как одержимая, ее ногти впивались в его плечи и спину, оставляя длинные красные царапины. Их стоны сливались в оглушительный хор похоти и одержимости. Родрик наклонился вперед, его горячий рот захватил один из ее напряженных, темно-розовых сосков. Он обсасывал его, покусывал кончиками зубов, заставляя ее выть от переизбытка ощущений, ее бедра на мгновение замедляли свой неистовый ритм. — Черт... Родрик... — ее голос сорвался на высокую, визжащую ноту. Он оторвался от ее груди, его губы блестели, а глаза сияли знакомой насмешкой, смешанной с неподдельным восторгом. — Ты такая чертовски сексуальная, когда сверху, — прохрипел он, его пальцы впились в ее плоть еще сильнее, направляя ее движения. — Когда ты трахаешь меня. — Да? — выдохнула она, ее губы растянулись в надменной, победоносной улыбке. Она приподнялась, чтобы сменить угол, и опустилась с такой силой, что у него перехватило дыхание. — Я всегда сверху тебя, Хеффли. Даже когда ты меня нагибаешь, милый. Ее слова, полные вызова и власти, стали для него сигналом. С рычанием, полным чистейшего, животного возбуждения, он резко перевернул ее, прижав спиной к матрасу. Она ахнула от неожиданности, и она попыталась вырваться, но он был быстрее и сильнее. Его рука, большая и шершавая, схватила обе ее тонкие запястья и прижала их к подушке над ее головой. Она оказалась в полной власти, пригвожденная к кровати его весом и силой. Она посмотрела на него снизу вверх, и в ее глазах не было страха. Был вызов. Дикий, яростный, пылающий вызов. Ее губы приоткрылись в беззвучном стоне, а взгляд, полный дерзости и обещания расплаты, вызвал у него такую волну возбуждения, что он едва не кончил прямо сейчас. — Вот так, Принцесса, — он прошептал ей в самое ухо, его губы коснулись мочки, а язык скользнул внутрь, заставляя ее содрогнуться. Его горячее, влажное дыхание обжигало кожу. — Теперь ты не выберешься, не старайся. И я собираюсь трахнуть тебя так, что ты забудешь, как дышать. Я буду входить в тебя снова и снова, пока от твоего высокомерия не останется мокрое пятно на этих простынях. Пока он говорил это, его свободная рука опустилась между их тел. Его пальцы, грубые и умелые, снова нашли ее клитор, уже невероятно чувствительный и распухший. Он не стал ласкать его, а начал быстро и жестко тереть подушечками двух пальцев, создавая вибрацию, которая заставила ее тело выгнуться в дугу, а из горла вырвался оглушительный, почти болезненный вопль. — Да... вот так... не останавливайся! — она заломила руки в его хватке, ее бедра бешено двигались, пытаясь усилить трение. Именно тогда он вошел в нее. Одним резким, глубоким толчком, который вытеснил из ее легких весь воздух. Он начал двигаться в ней с жестокой, почти механической точностью. Каждый толчок его бедер был приговором, каждый уход и возврат доводил ее до самого края. Его пальцы не прекращали свою работу на ее клиторе, доводя стимуляцию до невыносимого, болезненно-сладкого предела. Она была близка. Безумно близка. Ее внутренние мышцы начали судорожно сжиматься вокруг него, ее крики стали сплошным, бессвязным воплем. Он чувствовал это, чувствовал, как его собственное тело готово взорваться. И он остановился. Полностью. Замер в ней, глубоко, его пальцы прекратили свои яростные движения. Он тяжело дышал, его пот капал на ее грудь. — Нет... — застонала она, ее тело бешено билось в его руках, требуя завершения. — Нет, пожалуйста, Родрик, я не могу... — Можешь, — его голос был хриплым, но твердым. Он смотрел на ее лицо, искаженное мукой неудовлетворенного желания, и его переполняла дикая, собственническая радость. — Ты подождешь. Мы оба подождем. Я хочу, чтобы ты сходила с ума еще сильнее. Он дал ей пару секунд передышки, позволив дыханию немного выровняться, позволив пиковому напряжению слегка спасть. А затем, не выпуская ее запястий, он снова начал двигаться. Медленно. Сначала. Глубоко и осознанно, заставляя ее прочувствовать каждый сантиметр его члена внутри себя. А потом все быстрее. И быстрее. Снова наращивая тот же неистовый, сокрушительный темп. Игра в кошки-мышки продолжалась. Он снова доводил ее до грани и останавливался, заставляя ее чуть ли не рыдать от нарастающего и уходящего наслаждения, шепча ей на ухо самые грязные, самые восхищенные слова, какие только мог придумать. Он полностью контролировал ее тело и ее удовольствие, и она, в своей ярости и экстазе, обожала и ненавидела его за это в равной степени. Он повернул ее на живот входя в нее также без спроса. Она чувствовала это — глубоко внутри себя, по тому, как его тело начинало терять привычный ритм, как его толчки становились более порывистыми, менее контролируемыми. По тому, как низкий, хриплый стон сорвался с его губ, когда она, выгнув спину как изворотливая кошка, сменила угол, позволив ему проникнуть еще глубже, задевая какую-то невероятно чувствительную точку. Он вздрогнул всем телом, и ее имя слетело с его губ — не мольба, а торжествующий, влажный шепот, признание его приближающегося поражения. — Реджина... — простонал он, и его рука, которая только что сжимала ее волосы в тугой кулак, разжалась, чтобы вцепиться в простыню, его пальцы бессильно впились в ткань. Они сходили с ума. Вдвоем. Уже без остановок, без пауз для передышки, в последнем, отчаянном рывке к финишу. — Блять... — его голос был сломанным, прерывающимся. — Ты так... ахуенно красива... черт... Она смотрела на него через плечо, ее взгляд затуманенный и дикий. Его рельефное тело было покрыто блестящей пленкой пота, которая подчеркивала каждый напряженный мускул на его торсе и руках. Алые следы от ее поцелуев и укусов украшали его кожу, как первобытные татуировки. Его темные волосы были взъерошены и прилипли ко лбу и вискам, а на его лице застыла гримаса чистого, безраздельного блаженства — сомкнутые веки, раздутые ноздри, полуоткрытый рот. И он видел ее. Ее прямую, влажную спину, выгнутую. Ее длинную шею, зацелованную свежими, темно-багровыми засосами. Длинные шелковистые пряди волос, вырывавшиеся из-под его ослабевшей хватки и прилипавшие к ее щекам. Ее помаду, размазанную вокруг рваных, опухших от поцелуев губ. Она выглядела развратно, пошло и невероятно прекрасно — как воплощение его самых пошлых и влажных фантазий, ожившая мечта. Этот вид, эта мысль стали последней каплей. С оглушительным, срывающимся рыком, в котором смешались ее имя, матерщина и что-то похожее на молитву, он вогнал себя в нее в последний раз, до самого основания, и его горячее семя хлынуло в нее мощными, пульсирующими толчками. Волна его оргазма, жаркая и всепоглощающая, стала тем триггером, которого ждало ее собственное тело. С громким, пронзительным криком, в котором растворились все чувства, она тоже достигла пика. Ее внутренности судорожно сжались вокруг его пульсирующего члена, выжимая из него последние капли, ее тело затряслось в серии бесконечных, изматывающих конвульсий, выгибаясь так сильно, что казалось, вот-вот сломается. Они плюхнулись на большую розовую кровать, тяжело и прерывисто дыша. Воздух в комнате был тяжелым и пахнущим сексом, ее дорогими духами, смешавшимися с его дешевым одеколоном. Родрик, преодолевая слабость в мышцах, нежно обвил ее за талию и притянул ближе, так что ее спина прижалась к его влажной груди. Не смог удержаться от колкости, даже сейчас, выдохнув ей в макушку: — Ничто не сравнится с тем, как ты краснеешь после хорошего траха, Джордж. Она фыркнула, слабо ткнув его локтем в ребро, но не отодвигаясь. — Ты выглядишь так, будто тебя только что выжали и побили, Хеффли. Жалкое зрелище. Он рассмеялся, низко и глухо, и его грудь вибрировала у нее за спиной. Его взгляд скользил по ее изнеможенному, голому телу, по румяным щекам, по влажным, растрепанным волосам. И от этого вида у него в груди что-то болезненно и сладко сжалось. — Ты самая невероятная девушка, которую я встречал, — произнес он, и в его голосе не было ни капли привычной иронии. Была только тихая, оголенная правда. Реджина замерла. Маленькая прядь волос выбилась и мешала ей перед глазами, но ей было плевать. От этих простых, неязвительных слов внутри нее разлилось теплое чувство совсем не похожее на эйфорию после оргазма. Это было что-то глубже, умиротворяюще. Что-то, что рождалось от того, что он был рядом, и говорил такое. Только для нее. Он медленно протянул руку и заправил выпавшую влажную прядь за ее ухо. Его пальцы ненадолго задержались на ее щеке. Он смотрел на нее с серьезным, даже суровым видом, без тени ухмылки. Смотрел так, как смотрел всегда, когда собирался сказать что-то по-настоящему важное, что для него было редким и трудным явлением. Он приблизился прямо к ее лицу, так близко, что их носы почти соприкоснулись. Его глаза, темные и неотрывные, держали ее в плену. — Я тебя люблю, Реджина. Девушка моментально потеряла дар речи. Ее щеки вспыхнули с такой силой, что ей показалось, будто они вот-вот задымятся. Мозг отказывался обрабатывать слова. Она знала, что должна что-то сказать. Что-то язвительное, что-то, что вернуло бы им привычную дистанцию. — Ты... придурок, — выдохнула она, и в ее голосе не было ни капли злости. Было лишь потрясение и какая-то облегчение. Она даже не пыталась это отрицать. Где-то в глубине души она давно поняла. Все их колкости, их «отношения», вся эта яростная физическая связь — все это было лишь ширмой для чего-то большего. Но она никогда не позволяла себе задуматься, не копала так глубоко. Любит ли она Родрика Хеффли? Этот наглого панка с его дурацкой ухмылкой и глазами, которые видели ее насквозь? Теперь, когда вопрос повис в воздухе, от него уже нельзя было убежать. Парень тихо рассмеялся, и в его смехе слышалось облегчение. Он не стал ждать более внятного ответа. Он поцеловал ее. Не так, как целовал всегда — не жадно, не по-звериному, а с такой нежностью, с такой лаской, что у нее перехватило дыхание. Он был мягким, почти робким. Он оторвался, всего на сантиметр, и прошептал ей в губы, касаясь их своими: — Буду считать, что ты меня тоже. Они лежали в тишине, его рука все так же лежала на ее талии, а ее голова покоилась на его плече. На огромном экране давно закончились титры, и теперь тускло светилась заставка меню, отбрасывая синеватый свет на их спутанные простыни. Родрик лениво водил пальцами по ее боку, глядя в потолок, а потом на экран. Он тяжело вздохнул, но в этом вздохе не было усталости - только глубокое, ленивое удовлетворение. — Знаешь что, Джордж? - произнес он задумчиво. — Если мы так и дальше будем смотреть фильмы... я готов так делать вечно. Реджина, уставшая и умиротворенная, с закрытыми глазами, тихо фыркнула, утопая в объятиях ее любимого панка.