Глава 15: Трещина

Вот и настал конец мая. Воздух в Норт-Шор был наполнен особой смесью — запахом свежескошенной газонной травы, свободы и легкой паники выпускников. Экзамены остались позади, напоминая о себе лишь эхом всеобщего облегчения, которое витало в школьных коридорах. Студенты, обычно сгорбленные под тяжестью учебников, теперь стояли распрямившимися, их лица освещали улыбки и предвкушение грядущего лета. Реджина Джордж, что вполне ожидаемо, сдала всё на блестящие оценки, будто и не было этих месяцев напряженной, почти отчаянной зубрежки. Но в отличие от прежних лет, когда ее успехи были лишь поводом для самолюбования, теперь они вызывали в ней странное, двойственное чувство. Да, она снова была на вершине, но эти месяцы запомнились ей другим — упорными, а порой и тщетными попытками вложить знания в упрямую, неподатливую голову Родрика Хеффли. Она вспоминала долгие вечера, проведенные над учебниками, ее собственные, идеально составленные конспекты, исписанные его неразборчивыми пометками, ее растущее раздражение, которое часто прорывалось наружу язвительными комментариями. — Боже, Хеффли, это же элементарно! Даже Карен с ее двумя извилинами это поняла! — кричала она однажды, в ярости швыряя учебник по химии в сторону его заваленного кассетами стола. В ответ он лишь ухмылялся, его глаза блестели озорством. — Ну, может, мне нужен более... практический подход к обучению, Принцесса. И в половине случаев эти «уроки» действительно заканчивались не проверкой домашнего задания, а жарким, влажным сексом — на его заваленном кассетами полу, даже на кухонном столе у него дома, под приглушенный аккомпанемент рока из комнаты и бормотание телевизора в гостиной. В эти моменты ее первоначальное раздражение растворялось в волнах удовольствия, уступая место чему-то более глубокому — странному чувству близости, которое возникало, когда он, тяжело дыша, лежал на ней, а ее пальцы бессознательно водили по его широкой спине. Но Реджина вложила в это душу. Она, перфекционистка до мозга костей, не могла сделать что-то спустя рукава. И, к удивлению многих, включая ее саму, ее усилия дали плоды. После их сближения Родрик и вправду взялся за ум. Пусть не на сто процентов, не с тем рвением, с которым он оттачивал барабанные партии, но он старался. В его комнате теперь не всегда гремела музыка, иногда там царила напряженная тишина, нарушаемая лишь шелестом страниц, скрипом мела о доску и ее нетерпеливыми, срывающимися на крик объяснениями. Это означало, что Реджина пришла «давать балбесу знания». И он, черт возьми, сдал. Не блестяще, не на высокие баллы, но сдал ключевые экзамены, включая ненавистные ему математику и химию, которые он до этого благополучно проваливал. — Принцесса, ты представляешь?! Я сдал! Я, главный балбес школы, сдал эту ебаную математику и химию! — Его голос, хриплый и громкий, гремел на всю парковку перед школой, заставляя оборачиваться даже учителей. Не заботясь о взглядах окружающих, он подхватил ее на руки, сомкнув свои сильные, жилистые ладони на ее талии, и закружил, легко поднимая в воздух, будто она была перышком. Реджина оглушительно смеялась, вцепившись в его плечи, чувствуя, как ветер треплет ее идеально уложенные волосы. — Родрик, идиот, отпусти! Сейчас уронишь, я же в каблуках! Но он не отпускал, а только кружил быстрее, его лицо сияло широкой, бесшабашной ухмылкой, в которой читалось не только облегчение от сданных экзаменов, но и безмерная, почти детская благодарность, обращенная именно к ней. В этот момент она видела не наглого панка, а парня, который добился чего-то важного и хотел разделить эту победу с ней. Вся школа, конечно, не могла оправиться от шока, который представляла собой эта странная, немыслимая парочка. Шепотки за спиной, попытки опустить Реджину, разговоры о том, что ее статус безвозвратно разрушен — всё это было. Она ловила на себе взгляды — одни полные недоумения, другие откровенной неприязни, третьи — зависти. Но натура Реджины не позволяла ей пасть. Даже если она теперь и не придавала мнению этого болота такого значения, как раньше — и в этом была огромная заслуга Родрика, который лишь фыркал на все эти разговоры, — она отстаивала свою новую, хрупкую свободу с прежней железной волей. Ее гордая осанка, ее холодный, отточенный как бритва взгляд, заставлявший самых ярых сплетников опускать глаза, — всё это осталось при ней. Но теперь это была защита не королевы, охраняющей свой трон, а женщины, защищающей свой выбор. Разговор с Гретхен и Карен назревал давно, но случился лишь спустя несколько недель после той ночи, когда она не пустила их в свой дом, сославшись на мигрень. Она пришла в школу в день, объявленный «днем юбки и топика», одетая в простые, но безупречно сидящие на ней облегающие темные джинсы и простую белую кофту, которая тем не менее стоила больше, чем месячный заработок ее бывших подруг. Она шла по коридору с высоко поднятой головой, ее каблуки отбивали четкий, властный ритм по отполированному полу. Она величественно пропускала через себя осуждающий шепот, который вспыхнул с новой силой после их страстного, публичного поцелуя в столовой. Но теперь этот шепот не согревал ее изнутри, как раньше, а лишь вызывал раздражение, похожее на легкий звон в ушах. «Нашли себе новое развлечение, безмозглые придурки», — пронеслось у нее в голове, пока она с идеально невозмутимым лицом прокладывала себе путь через толпу. Каждый, кто осмеливался встретиться с ней взглядом, натыкался на холодный, острый как лезвие взгляд, от которого все слова застревали в горле. Она была мастером этого — превращать свой взгляд в оружие. К ее стремительной, не оставляющей пространства для сомнений походке быстро присоединились Гретхен и Карен. Они набросились на нее с порога, их голоса дрожали от обиды, злости и неподдельного страха потерять свою королеву, а с ней и свой собственный статус. — Реджи, мы не понимаем! Что происходит? — почти плакала Гретхен, ее пальцы нервно теребили ремешок ее дорогой сумки. — Ты нас избегаешь, ты не отвечаешь на сообщения... Мы же всегда все делали вместе! — Это из-за него? Из-за этого панка? — вторила ей Карен, хлопая накладными ресницами. Ее голос звучал тоньше и пронзительнее обычного. — Он же... он же просто ужасный! Он не из нашего круга! Ты знаешь о чем все говорят в школе? О тебе и о нем! Реджина позволила им излиться, выслушивая их паническую, бессвязную болтовню с каменным, ничего не выражающим лицом, за которым скрывалась усталость. Она наблюдала, как они мечутся, как их жизнь, некогда такая же предсказуемая и розовая, как ее собственная, трещит по швам только от того, что она решила жить иначе. И затем, посреди шумного коридора, заполненного учениками, жаждущими зрелищ, она резко остановилась и повернулась к ним. На ее губах играла широкая, гордая, почти вызывающая улыбка, которая не дотягивала до глаз, но была полна решимости. — Знаете что? — ее голос прозвучал на удивление четко и громко, заставляя замолчать не только их, но и ближайших зевак, замерших в ожидании скандала. — Я устала. Я устала от вашей грёбаной болтовни, от этих вечных сплетен, от этой показухи. Она выдохнула, и с ее души будто свалился еще один камень, освобождая место для чего-то нового, более легкого. Гретхен и Карен смотрели на нее в полном недоумении и ожидании, как дети, у которых отняли любимую игрушку и не объяснили почему. — Меня бесит, что вы — пустые, нарядные куклы, которые не могут делать то, что хотят, а только то, что должны. То, что от вас ждут. И знаете что? Я тоже такой была. Но с меня хватит. — Гретхен, — заявила Реджина, ее тон не допускал возражений, он был гладким и холодным, как лед. — Если хочешь, возглавь наше трио. Стань новой королевой. Удачи тебе. Но с этого момента мне плевать на всё, что будет происходить в этом курятнике, кроме моей личной жизни. Вы мне больше не интересны. — Но, Реджина! — в голосе Гретхен прозвучала настоящая, не наигранная боль. Ее глаза наполнились слезами. — Всё, что мы создавали годами… нашу репутацию, наше положение… всё это просто пошло в мусорку? Из-за какого-то Хеффли? — Гретхен права! — подхватила Карен с наивной, почти трогательной надеждой. — Может, ты просто одумаешься? Бросишь этого урода, и всё будет как в старые добрые времена? Мы можем снова быть вместе! Ходить по магазинам, выбирать платья на выпускной... Внутри Реджины что-то взорвалось. Ярость, долго сдерживаемая, та самая, что когда-то направлялась на ее врагов, а теперь копилась из-за этого постоянного давления, закипела в жилах и вырвалась наружу. Она сделала шаг вперед, и ее фигура, казалось, выросла в размерах. — Я не буду делать так, как хотят ваши пустоголовые головы! — прошипела она, окидывая их испуганные, побледневшие лица ледяным взглядом, в котором плясали черные демоны. — Вы меня слышите? Я буду трахаться с Хеффли, встречаться с ним, если захочу! И это — не — ваше — дело! Вы ничего для меня не решаете! Никогда не решали! Она видела, как они отшатываются, как Карен хватается за руку Гретхен, и взяв себя в руки, сделав глубокий, дрожащий вдох. Ее следующие слова прозвучали уже тише, но с той же стальной, неоспоримой твердостью, которая рубила все аргументы на корню. — Слушайте... я устала. Устала быть просто пустоголовой красоткой в розовом, которая думает только о новых сумочках, маникюре и о том, какого очередного идиота затащить в постель. Я нашла нечто большее. И вам... — ее взгляд скользнул по их перекошенным от страха и непонимания лицам, — ...и вам искренне советую того же. Если, конечно, у вас под всей этой мишурой еще осталось что-то настоящее. С этими словами она резко развернулась, отбрасывая их, как надоевших мух, и пошла прочь по коридору, не оглядываясь, оставив своих бывших подруг в шоковом оцепенении под пристальными, жадными до драмы взглядами всей школы. Сценка внутри «Баунти» мгновенно стала главным спектаклем дня. Но Реджине было плевать. Она уже приняла для себя решение, и ее сердце, вопреки всему, билось ровно и спокойно. Отныне она будет думать только о себе, о своих желаниях. А всё остальное — все эти условности, статусы и мнения — могло катиться ко всем чертям. Дверь в ее старую жизнь с грохотом захлопнулась. С того момента всё перевернулось с ног на голову окончательно и бесповоротно. Воздух в Норт-Шор, казалось, звенел от натянутости, словно струна, готовая лопнуть. Старая иерархия трещала по швам, и Реджина Джордж собственными руками, а точнее, одним своим решением, добивала ее последние оплоты. После того разговора с «подругами», который отозвался в ее ушах оглушительным эхом, Реджина вошла в кафетерий. Она чувствовала на себе десятки глаз — колючих, любопытных, осуждающих. Раньше эти взгляды были для нее топливом, сладким нектаром, который питал ее самомнение и укреплял трон. Теперь же каждый взгляд был как игла, вонзающаяся в кожу. Они раздражали ее до зубовного скрежета, до желания развернуться и прошипеть что-то ядовитое, чтобы все эти пустоголовые куклы разбежались. «Тупоголовые источники сплетен. Живут чужими жизнями, потому что своей у них попросту нет», — пронеслось у нее в голове, пока она с идеально прямой спиной, словно неся на голове невидимую корону, двигалась к раздаче. Ее каблуки отбивали четкий, бескомпромиссный ритм, бросая вызов гробовой тишине, воцарившейся при ее появлении. Она взяла поднос, ее движения были отточенными и механическими. Краем глаза она видела, как Гретхен и Карен, сидя за своим некогда королевским столом, с лихорадочным, почти болезненным ожиданием следят за каждым ее движением. Их взгляды, полные надежды и страха, буквально вопили: «Сядешь к нам? Вернешься? Одумаешься?». Это зрелище вызывало у Реджины лишь горькую усмешку. Они все еще цеплялись за прошлое, как утопающие за соломинку. Но тут ее взгляд, будто намагниченный, упал на него. На Родрика. Он стоял, развалясь, с Бруно у своего привычного стола в углу — стола, который она когда-то с презрением называла «столом отбросов». И что-то внутри нее щелкнуло. Не думая ни секунды, отбросив все сомнения, условности и призраки прошлого, Реджина изменила курс и направилась прямо к ним. Каждый ее шаг по направлению к нему чувствовался как сознательное, дерзкое отречение от всего, чем она была раньше. — Реджина? Привет... — пробормотал Бруно, увидев ее, и его глаза округлились до размера блюдец. Он нервно переминался с ноги на ногу, словно ожидая, что она внезапно достанет спрятанное оружие. Его мозг явно отказывался обрабатывать картину Реджины Джордж, добровольно приближающейся к их столу. Родрик же, напротив, ухмыльнулся во весь рот, будто получил лучший, самый дорогой подарок в своей жизни. В его глазах вспыхнули знакомые озорные чертики, смешанные с теплой, неподдельной нежностью. Не дав ей и слова сказать, он легким, уверенным движением притянул ее к себе за талию, вжав в свой бок, и поцеловал прямо в губы — нежно, но в то же время властно и демонстративно, на глазах у всего кафетерия. Это был не просто поцелуй. Вызов, брошенный в лицо всей системе. Волна шепота, шипения и возгласов прокатилась по залу, подобно электрическому разряду. Бруно застыл, как каменное изваяние, его лицо выражало полнейший когнитивный диссонанс. Он смотрел на них, словно наблюдал, как курицы взлетают в небо. В конце концов, он сдался и демонстративно уставился в потолок, делая вид, что с огромным интересом изучает потрескавшуюся штукатурку и осветительные приборы. — Приятное начало дня, Принцесса, — сказал Родрик, отрываясь от ее губ. Его хищная ухмылка говорила сама за себя, но в его глазах, прикованных к ней, читалось нечто большее — гордость и одобрение. — Взаимно, — парировала она, и ее губы тоже растянулись в ответной, дерзкой улыбке, в которой впервые за долгое время не было ни капли притворства. — Если хочешь, пошли сядем за свободный столик. Не хочу слушать нытье Гретхен и Карен. С меня хватит на сегодня. Парень на секунду удивился, но тут же пришел в себя и утвердительно кивнул, его глаза сияли, как у ребенка, которому разрешили не делать уроки. — Хочешь, приглашай своих дружков, — великодушно разрешила она, кивнув в сторону ошарашенного Бруно и других из его компании — Кайла и Тони, которые наблюдали за этой сценой с раскрытыми ртами, застыв с подносами в руках.— Но за стол отбросов я не сяду, — добавила она с привычной высокомерной ноткой, но теперь в ней сквозила скорее игра, чем истинное презрение. — Найдем что-то... нейтральное. Родрик громко рассмеялся, его смех, низкий и раскатистый, гремел под сводами столовой, бросая вызов всем условностям и приличиям. Он звучал как гимн их странному союзу. — Как скажешь, Джордж. Ты же тут главная. Бруно, все еще не веря своим глазам, неуверенно поплелся за ними к свободному столику в самом центре зала, под шокированными, испепеляющими взглядами всей школы. Казалось, время в кафетерии остановилось. Бруно, немного оправившись от шока, кивнул в сторону своей компании. Кайл, Тони, Кейди, Дженис и Дэмиан, которые наблюдали за всей этой сценой с откровенным, неподдельным изумлением, медленно и несколько неуверенно, словно боясь спугнуть это сюрреалистичное видение, поднялись и переместились за пустовавший стол посередине кафетерия. Это была нейтральная территория, ничья земля — ни уродливый стол «отбросов» в углу, ни сияющий, но пустой трон «Баунти». Реджина села рядом с Родриком, чувствуя, как на них устремлены десятки глаз. Она уловила на себе взгляд Дженис, в котором читалась привычная смесь застарелой ненависти и презрения, но теперь к ним добавилось и жгучее любопытство. Неловкое молчание длилось несколько секунд, казавшихся вечностью. Звук, который издал Родрик, разворачивая свой сэндвич, прозвучал оглушительно громко. Наконец, Реджина, собрав всю свою волю, встретилась взглядом с Дженис. — Что, Джордж? — язвительно начала Дженис, скрестив руки на груди в защитной позе. Ее голос был острым, как бритва.— Пришла посмеяться над нами вблизи? Или твой новый парень, — она язвительно кивнула в сторону Родрика, — заставляет тебя спускаться с Олимпа? — Дженис испепеляла Реджину глазами, без остатка, выжидая, не дрогнет ли она. Реджина внутренне вздохнула. Она не хотела этого разговора, не хотела ворошить старое, но знала, что он неизбежен. Как неизбежен был этот взгляд, полный застарелой боли. — Слушай, Ян, — начала она, используя фамилию Дженис, что заставило ту насторожиться и выпрямиться. В ее глазах мелькнуло удивление. Реджина редко называла кого-то по фамилии, если только не собиралась уничтожить.— Насчет... тех слухов. Что я распускала. О тебе. — Реджина отмахнулась рукой, как бы отгоняя надоедливую муху, стараясь придать своим словам как можно более небрежный вид, хотя внутри все сжималось. — Это было... глупо. И по-свински. Ладно? Она не извинялась красиво. Не проливала слезы и не просила прощения. Это не было ее стилем. Но в ее скупых, резких словах прозвучало нечто, отдаленно напоминающее искренность. Не оправдание, а констатация факта. Признание собственной ошибки без унизительного самоуничижения. Дженис откинулась на спинку стула, ее глаза сузились до щелочек. Она явно ждала чего угодно — новых насмешек, язвительных комментариев, высокомерного взгляда, — но только не этого. Не этого почти что... перемирия. — Окей... — медленно, с недоверием протянула Дженис, все еще сканируя ее лицо в поисках подвоха. — Это что, новая тактика? Разработанная тобой несколькими месяцами? — Нет, — резко отрезала Реджина, и в ее голосе снова зазвучали стальные нотки. — Просто... устала таскать этот дурацкий груз с собой. Надоело. В этот момент Дэмиан, тонко чувствующий атмосферу и пытаясь разрядить натянутую до предела обстановку, весело подмигнул Реджине. Его вмешательство было настолько неожиданным и абсурдным, что все невольно повернулись к нему. — Кстати, Джордж, отличные каблучки, — сказал он с восхищением в голосе, указывая на ее туфли на изящной шпильке. — Prada, если я не ошибаюсь? Последняя коллекция. Цвет «пыльная роза» — это просто бомба с твоим тоном кожи. Все за столом, включая Родрика, повернулись и уставились на него. Кайл, сделавший глоток газировки, поперхнулся и закашлялся, разбрызгивая жидкость. Тони, обычно невозмутимый, медленно моргнул. — Что? — Дэмиан беззаботно пожал плечами, поправляя свой яркий шелковый шарф. — Все знают, что я гей. И я кое-что понимаю в моде. Не моя вина, что у вас у всех, кроме нее, — он кивнул на Реджину, — вкус, как у дальтоника на распродаже в секонд-хенде. Реджина, к всеобщему удивлению, не огрызнулась. Не бросила едкое замечание. Вместо этого она внимательно, с профессиональным интересом осмотрела его свободную вязаную кофту пастельно-голубого цвета, и ее губы тронула легкая, почти незаметная, но самая что ни на есть настоящая улыбка. — Спасибо, Дэмиан. А у тебя, кстати, не такая уж и уродливая кофточка, — сказала она, и в ее голосе прозвучало неподдельное, хоть и сдержанное, одобрение. — Довольно... стильная. Issey Miyake, если я не ошибаюсь? Прошлогодняя коллекция, но сидит отлично. На столе воцарилась короткая, оглушительная тишина. А потом Родрик фыркнул, Кайл неуверенно хихикнул, а Тони, обычно молчаливый, тихо улыбнулся, и в его глазах мелькнула искорка уважения. Лед, если и не растаял полностью, то дал первую, самую важную трещину. Это был странный, неуклюжий, абсолютно сюрреалистичный, но настоящий шаг к чему-то новому. И для всех присутствующих это было яснее ясного — Реджина Джордж действительно изменилась. И эти изменения, пусть и шокирующие, были куда интереснее и человечнее, чем все ее прошлые королевские выходки и ледяное высокомерие. Гретхен и Карен приближались к их столу так медленно и неуверенно, словно шли по тонкому льду над пропастью. Их позы выдавали скованность — плечи были подняты, пальцы нервно переплетались. Гретхен, сделав глубокий, дрожащий вдох, словно собиралась с силами перед прыжком в ледяную воду, прошептала: — Можно мы... подсядем? Там просто очень скучно. Реджина метнула на нее оценивающий взгляд, сканируя ее лицо в поисках насмешки или вызова, но увидела лишь растерянность и робкую надежду. После секундной паузы, которая показалась вечностью, она коротко, почти небрежно кивнула, давая свое молчаливое благословение на это немыслимое вторжение. Гретхен, словно боясь, что Реджина передумает, быстро юркнула на свободное место рядом с Кайлом. Тот от неожиданности так дернулся, что его банка с колой чуть не опрокинулась, и он с трудом удержал ее, поймав скользкую жестяную поверхность своими неуклюжими пальцами. Его уши моментально покраснели. Карен, сияя своей обычной, не ведающей бед улыбкой, устроилась рядом с молчаливым Тони, который в ответ на это вторжение в свое личное пространство лишь едва заметно приподнял одну бровь, выражая целую гамму чувств — от недоумения до смирения. Повисла тягостная, оглушительная пауза. Казалось, само время замерло, наблюдая за этой сюрреалистичной картиной — бывшие заклятые враги и изгои, сидящие за одним столом с королевой, которую они сами же и свергли, пусть и косвенно. Воздух стал густым и тяжелым, его можно было резать ножом. Но тишина прервалась самым неожиданным образом. Карен, ее взгляд упал на футболку Тони, украшенную потрепанным принтом с изображением трехглазого ворона, пьющего что-то похожее на нефть из пробирки. Ее глаза загорелись неподдельным, детским любопытством. — Ой! — воскликнула она, указывая пальцем на мрачное изображение. — А что это за птички? Они такие милые, но грустненькие! У моей тети был хомяк с одним глазом, и он тоже всегда такой печальный был, пока не сбежал в вентиляцию. Его кстати звали Саймон. Тони, обычно непробиваемо молчаливый, медленно повернул к ней голову. Его лицо оставалось каменным, но в глазах, скрытых под чёлкой, мелькнула искорка чего-то, что можно было принять за крайнее недоумение, смешанное с малейшим проблеском интереса. Он несколько секунд молча смотрел на ее сияющее, наивное лицо, переваривая вопрос, который наверняка слышал впервые в жизни. — Нет, — наконец пробормотал он своим низким, хриплым голосом, больше похожим на скрежет. — Это... логотип группы. «Carrion Crows». Вороны-падальщики. — Аааа! — Карен захлопала в ладоши, как будто он только что открыл ей величайшую тайну мироздания. — Понятно! А они милые песни поют? Про птичек? Со стороны Кайла послышался странный, сдавленный звук, будто он пытался одновременно и кашлять, и смеяться, и подавился собственным языком. Он покраснел еще сильнее и уткнулся в свой поднос. Гретхен, воспользовавшись моментом, с облегчением заметила, что у Кейди висит та самая сумка-энтэнто, которую она месяц выслеживала на японских аукционах. Словно найдя спасательный круг в бушующем море неловкости, она с азартом принялась обсуждать с Кейди тонкости международной доставки и хитрости обхода таможенных пошлин. Карен, не обращая внимания на лаконичные, односложные ответы Тони, весело и беспечно продолжала рассказывать ему о проделках своего хорька, которого она, как выяснилось, назвала Бархатным Подземным Разрушителем. Тони, к всеобщему изумлению, не только не ушел, но и время от времени кивал, а в его обычно пустых глазах загоралась странная, отдаленная искорка — не то удивления, не то зачарованного недоумения перед этим вихрем наивной энергии. Реджина, наблюдая за этим абсурдной сценкой, не могла сдержать легкую, почти неуловимую улыбку. Она обменялась парой язвительных, но лишенных настоящей злобы реплик с Дэмианом о том, как новый креативный директор Versace безнадежно уронил планку в последней коллекции, превратив высокую моду в костюмы для карнавала в Рио. Дженис, сидя с поджатыми губами, все же не удержалась и вставила несколько едких, но уже не столь ядовитых комментариев о безвкусице местных модных бутиков. Их стол, этот немыслимый гибрид двух враждующих миров, постепенно наполнился гулом разномастных голосов, смехом и спорами. Это зрелище было до боли странным, нелепым, бросающим вызов всем законам школьной социальной физики... но в то же время в нем появилось что-то неуловимо уютное и по-своему гармоничное. Именно в этот момент Родрик, сидевший все это время рядом с Реджиной, наблюдавший за ней с тихой, довольной ухмылкой, наклонился к ее уху. Его губы почти коснулись ее мочки, посылая по ее коже электрический разряд, а его рука, сильная и уверенная, плотнее обхватила ее талию, притягивая к себе. — Ты — настоящая героиня, Джордж, — прошептал он так тихо, что лишь она одна могла расслышать эти слова. В его низком, хриплом голосе звучала смесь безудержного восхищения, гордости и той самой, глубокой нежности, которую он позволял себе показывать только ей. — Соединила две враждующие вселенные одним кивком головы. И знаешь что? — он слегка прикусил ее мочку уха, заставляя ее вздрогнуть. — Только ты так можешь. Только моя ядовитая, Принцесса. Реджина не ответила ему словами. Она лишь медленно повернула голову и встретилась с его взглядом. И в ее обычно холодных, отточенных как сталь глазах он увидел настоящее, живое тепло — то самое, которое сейчас согревало их невероятный, невозможный, но такой живой и настоящий общий стол. Уголки ее губ дрогнули в легкой, почти незаметной, но самой искренней улыбке, которую он когда-либо видел. Она не произнесла ни слова, но ее взгляд, полный понимания и тихого торжества, говорил сам за себя: «Да, Хеффли. Я знаю».

***

Прошло несколько недель, и тот самый странный обеденный перемирие произвел эффект разорвавшейся бомбы замедленного действия. Иерархия Норт-Шор, годами выстроенная из незыблемых социальных слоев, дала не просто трещину — она рухнула, как карточный домик. Стол «Баунти» стоял пустой и заброшенный, напоминая музейный экспонат ушедшей эпохи, в то время как гибридный стол посередине кафетерия стал новым эпицентром школьной жизни. Это было немыслимо, шокирующе и, как ни странно, заразительно. Другие ученики, видя, что возможно невозможное, начали потихоньку пересекать невидимые границы, и школьная столовая постепенно превращалась в пестрый винегрет из когда-то враждующих группировок. Теперь их разношерстная компания собиралась не только в столовой. Однажды после школы они все оказались в том самом гараже, где репетировала группа ребят. Воздух был густым и сладковатым от запаха машинного масла, старой пыли и громкой, живой, пронизывающей музыки. В центре внимания был, конечно, Родрик за своей ударной установкой. Его палочки были продолжением его рук, а его тело полностью отдавалось ритму. Но когда он на секунду отрывал взгляд от тарелок. И когда их взгляды встречались, его ухмылка становилась мягче, а в глазах вспыхивало что-то горячее и более личное, чем просто удовлетворение от игры. Он играл для нее. И она это знала. Сидя на потертом диване, она ловила его взгляд и отвечала едва заметным кивком, ее губы трогала тень улыбки, предназначенной только ему. Это был их безмолвный диалог посреди хаоса. Неожиданностью для Реджины стали Гретхен и Кайл. Гретхен, отбросив былой снобизм, с неподдельным, жадным интересом расспрашивала Кайла о премудростях его бас-гитары.— И эти... лады... они всегда такие скользкие? — спрашивала она, осторожно прикасаясь к грифу его инструмента, пока он терпеливо объяснял. — Только если ты не знаешь, что делаешь, — парировал Кайл, и его обычно угрюмое лицо озаряла редкая улыбка. Он явно наслаждался ролью наставника, а Гретхен, к своему удивлению, обнаруживала в себе интерес к чему-то вне сумок и сплетен. Реджина наблюдала за ними с прохладным любопытством, отмечая про себя, что Гретхен, лишенная своего обычного щита из высокомерия, оказалась куда более любознательной и живой. Но самым сюрреалистичным зрелищем была пара Карен и Тони. Карен, с восторгом качала головой в такт мощным барабанным ритмам Родрика, совершенно не обращая внимания на то, что Тони, сидел рядом, уставившись в свой педалборд с каменным лицом, хотя уголки его губ чуть подрагивали, выдавая скрытое наслаждение. — Тони, а ты можешь сыграть что-нибудь веселое? — просипела Карен. Тони медленно поднял на нее взгляд, его лицо не выражало никаких эмоций. — Нет, — был его лаконичный ответ. Но он не отошел. И когда Карен, ничуть не смутившись, принялась рассказывать ему о своем новом платье, которое «переливается всеми цветами радуги, как чешуя русалки», Тони... слушал. Время от времени он бросал взгляд на ее оживленное лицо, и в его глазах, обычно пустых, мелькала та самая искорка зачарованного недоумения. Реджина не могла поверить своим глазам. Эта версия Карен — не наигранно-глупой куклы, а искренне восторженной и немного наивной девушки — была для нее открытием. В углу, на ящике из-под оборудования, устроились Бруно и Кейди. Он что-то тихо напевал ей на ухо, новые тексты, которые сочинял, а она, обычно сдержанная и серьезная, заливалась счастливым, звонким смехом, ее лицо освещалось редкой, но такой яркой улыбкой, что становилось ясно — их роман, зародившийся на фоне общих музыкальных вкусов и тихих разговоров, был одним из самых прочных и искренних последствий великого объединения. Бруно смотрел на нее так, словно она была его личным солнцем в этом душном гараже. Реджина, восседая на потертом диване, как королева на новом, пусть и не таком роскошном троне, наблюдала за этой картиной. К ней подсела Дженис, протягивая банку газировки. Между ними все еще висела тень прошлого, но она уже не была такой густой. — До сих пор не могу поверить, что мы тут все вместе, — сказала Дженис, ее голос звучал скорее с недоумением, чем с прежней непримиримой злобой. — Школа сходит с ума. Вчера видела, как чирлидерше помогал один из ботаников с учебой. Похоже, твоих рук дело, Джордж. Реджина приняла напиток, ее пальцы сомкнулись на холодной жести. Она сделала глоток, чувствуя, как сладкая жидкость освежает горло. — Мир не перевернулся, Ян, — парировала она, глядя перед собой на Родрика, который как раз обрушивал на барабаны очередную яростную дробь. — Он просто наконец-то встал с колен. И перестал делить всех на сорта. Оказалось, под всеми этими ярлыками скрываются... просто люди. — Да уж. Особенно учитывая, что ты, наша бывшая сука, внезапно стала... почти адекватной, — Дженис произнесла это с легкой, почти дружеской усмешкой. Реджина фыркнула, но без привычной язвительности. В их диалоге появилась новая, странная легкость. — Не обольщайся. Я все та же сука. Просто теперь у меня есть доступ к ужасной музыке и... — ее взгляд скользнул по комнате, задерживаясь на Гретхен, оживленно жестикулирующей перед Кайлом, и на Карен, танцующей под звуки, которые не слышны никому, кроме нее, — ...менее предсказуемому и куда более интересному окружению. Дженис ответила короткой, но искренней улыбкой. Это было далеко от дружбы, но это было перемирие. Возможно, нечто большее. — Знаешь, что самое странное? Мне это начало нравиться. Даже твое присутствие. В этот момент Родрик, закончив свою ударную партию, подошел к дивану, с которого поднялся потный и сияющий. Он грузно плюхнулся рядом с Реджиной, обнял ее за плечи и притянул к себе. — Ну что, Принцесса, как тебе наше королевство? — он с широкой, довольной ухмылкой окинул взглядом забитый аппаратурой и людьми гараж. — Не хуже твоего розового будуара, а? Чувствуешь себя как дома? — Пахнет бензином, подростковым максимализмом и потом, — отозвалась она, притворно брезгливо сморщив нос, но ее рука сама легла поверх его руки на ее плече, а тело невольно прильнуло к его горячему боку. — Но, признаю, здесь есть своя... аутентичная, грубая прелесть. И музыка... — она кивнула в сторону его установки, — ...не лишена определенного примитивного шарма. — А то, — он крепче притянул ее к себе и поцеловал в висок, его губы были горячими и влажными. — Кстати, мама опять засыпала меня вопросами о том когда ты придешь. Говорит, испекла тот самый яблочный пирог и ждет свою «невестушку». Кажется, она любит тебя больше , чем меня. Реджина почувствовала, как по ее щекам разливается тепло, которое она уже даже не пыталась скрыть. Эти визиты в его шумный, простой и по-настоящему живой дом, где пахло настоящей едой и слышался смех детей, стали для нее драгоценным островком настоящей, не приукрашенной жизни, которого ей так не хватало в ее идеальном, стерильном мире. — Не называй меня так и… скажи ей, что я буду в субботу, — тихо ответила она, ее пальцы сцепились с его пальцами. — Если, конечно, твой младший брат не устроит очередной истерический припадок при виде «секси-призрака» в ванной. Родрик рассмеялся, и его смех, низкий и раскатистый, потонул в звуках гитары, которую настраивал Бруно, под одобрительный, нежный взгляд Кейди. Реджина огляделась: Кайл и Гретхен о чем-то горячо спорили, но на их лицах не было злобы, а лишь азарт; Карен, не обращая внимания на молчание Тони, продолжала свой односторонний, но, похоже, вполне успешный диалог; а Дэмиан и Дженис яростно, но с явным удовольствием дискутировали о том, был ли поступок Бритни Спирс с бритвой актом отчаяния или гениальным перформансом, и как это повлияло на поп-культуру. И она поняла, глядя на эту странную, шумную, порой нелепую, но бесконечно живую и настоящую картину. Этот хаос, где бывшие враги стали союзниками, а социальные барьеры обратились в пыль, и был ее новым, настоящим троном. И он стоял не на хрупком пьедестале всеобщего страха и поклонения, а прочно и нерушимо — на фундаменте из дружбы, громкой музыки, неловких разговоров и той самой, единственной и неповторимой, любви, которая согревала ее изнутри.