Пролог

«И если я раздам всё имение моё и отдам тело моё на сожжение, а любви не имею, нет мне в том никакой пользы» (1Кор. 13).

      Ноябрь опустился на Бородинское поле серой сыростью и прохладным ветром. Ещё зелёная трава намокла и пригнулась к такой же влажной земле, напоминая хорошо засаленные волосы, прилизанные к коже головы. С налитого свинцом неба моросил дождь. Занималась осенняя слякоть. Воздух, вольными ветрами гуляющий по полю в тёплое время года, сейчас будто отяжелел, нагнетая особое чувство величия и героизма этого места. Поле словно чтило минутой молчания события давно минувших дней, свидетелем которых оно стало.       Именно это ощущала совсем молодая девушка, ехавшая в закрытой карете со стороны Новой Смоленской дороги и села Бородино. Она обладала прекрасной южной внешностью, но чёрное платье, глубокая грусть в больших чёрных глазах, опущенные уголки губ, осунувшееся юное лицо, обрамлённое чёрным платком, выдавали, что она пережила великое горе. Путница нервно выглянула в окно и облегчённо вздохнула, когда увидела совсем поблизости красные стены монастыря и высокий купол храма за деревней Семёновской. Она почти на месте.       Вскоре экипаж остановился у ворот обители. Девушка вышла из кареты и, попросив сопровождающих подождать её здесь, постучала в калитку. Через какое-то время ей открыла одна из сестёр и, узнав, что было нужно нежданной гостье, проводила её в маленький деревянный одноэтажный домик, что стоял недалеко от въезда в монастырь.       Внутри домика, у самого порога, их встретила женщина лет пятидесяти в чёрной рясе и клобуке. Острые черты её лица и задумчивые зелёные глаза, вокруг которых вились сетью тонкие морщинки, показались девушке загадочными, но в то же время величественными. Вся наружность этой монахини говорила о её безграничной доброте и мудрости.       Инокиня приветливо улыбнулась и жестом пригласила путешественницу войти.       – Как зовут Вас, дитя? – Тихо и мягко спросила женщина. Свернув налево от входа, она прошла в комнату, а девушка последовала за ней.       – Нина, – ответила та, украдкой, но с интересом разглядывая маленькое помещение. Тут она немного замялась. – Нина Чавчавадзе.       Комната была обставлена максимально скромно. В красном углу по обычаю висели иконы. Из мебели же было только два стареньких кресла да худенький столик, на котором Нина заметила два небольших портрета. Один – молодого и красивого мужчины в военном мундире, а второй – совсем юного мальчика, который был очень похож на мужчину. Тут же лежали какие-то вещи, судя по всему, принадлежавшие когда-то этим людям. Единственные ценные вещи в комнате, и, видимо, бережно хранимые.       Тем временем женщина мягко и грациозно опустилась в одно из кресел – возраст не изменил в ней природной гибкости её стройного тела. Нина последовала её примеру.       – Вы совсем юны, – заметила монахиня, разглядывая свою гостью с пристальным вниманием и участием. – Сколько вам лет?       – Два дня, как восемнадцать исполнилось, – ответила Нина, нисколько не смутившись. Напротив, миролюбивый и убаюкивающий мелодичный голос её собеседницы полностью располагал к себе. Перед ней хотелось открыть душу.       – Восемнадцать лет, – тихо повторила женщина, печально покачав головой. Ровно восемнадцать лет назад и её жизнь разделилась на «до» и «после». Она не сказала этого, но мысленно содрогнулась от этого совпадения. – У вас вся жизнь впереди... Но в ваших глазах я вижу глубокую скорбь. Что же привело вас сюда?       – Я много слышала о Вас, – горячо заговорила Нина, непрерывно глядя на монахиню. – Я приехала издалека, из Тифлиса, чтобы просить у Вас совета. Я не знаю, как мне жить дальше...       Внезапно к глазам подступили непрошенные слёзы, страшные воспоминания нахлынули удушливой волной, и она поспешно отвернулась от собеседницы. Эмоциональность грузинской девушки не укрылась от женщины, и она участливо накрыла её ладонь своей. Только сейчас она заметила, что прикоснулась к левой руке девушки, и что на ней было обручальное кольцо.       «Вдова», – похолодела она, осенённая страшною догадкою. Сердце болезненно сжалось от сочувствия. – «Бедная девочка».       – Извините, – пролепетала Нина, довольно быстро взявшая себя в руки. Она поспешно утёрла платочком выступившие на глазах слёзы. – Полтора года прошло, а будто всё было вчера...       Нина протянула собеседнице маленький портрет мужчины в очках и статском наряде. Лицо его было добродушно, но строгие его черты выдавали волевой и сильный характер. Задумчивый взгляд умных карих глаз был устремлён куда-то вдаль. Настоятельница внимательно рассматривала его, когда девушка вновь заговорила.       – Это мой муж, Александр Сергеевич Грибоедов. Он погиб в Тегеране в феврале прошлого года, может, вы слышали.       – Да, припоминаю, – задумчиво кивнула монахиня, внутренне содрогнувшись при упоминании имени Александр. – Соболезную вам, Нина, и понимаю, каково это – потерять близкого человека.       Она вернула портрет девушке.       – Спасибо... – ответила Нина, приняв из её рук портрет. Она не смогла удержаться от того, чтобы не посмотреть любовно на него ещё раз.       От настоятельницы не скрылось и это.       – Вы любили его, – тихо и осторожно сказала она. Это был не вопрос, а утверждение.       Нина, не глядя на неё, уверенно кивнула.       – До сих пор люблю, – призналась девушка, прижав портрет к сердцу. – Всё никак смириться не могу, что моего Сандро больше нет, – она тяжело вздохнула.       Вдруг она вскинулась и посмотрела на женщину с отчаянной мольбой.       – Что же мне делать, матушка? У меня уже вся душа изболелась...       Инокиня участливо взяла её руку в свою и сжала ладонь. Зелёные глаза светились материнской теплотой и сочувствием.       – Вот, что я вам посоветую, Нина – продолжать любить его, – твёрдо ответила она с грустной улыбкой. – Ибо пока любите вы его, будет жив он в вашем сердце.       За этими, казалось бы, банальными словами, Нина чувствовала это, скрывалась большая давняя личная боль. Девушка была уверена, что настоятельница этой обители, в коей не было отказа в помощи никому, понимала её как никто другой, иначе бы она не потащилась бы в такую даль из солнечного и тёплого Тифлиса. Помолчав немного и вникнув в суть сказанного, она поняла, чему ей стоит посвятить её, казалось, ставшую бессмысленной жизнь.       И от этого несчастной Нине стало легче. В монастыре она нашла то утешение, в котором так сильно нуждалась.       – Спасибо Вам, – горячо благодарила грузинка монахиню уже у ворот обители. – Спасибо за всё!       – Да хранит вас Бог, – улыбнулась настоятельница, перекрестив её на дорожку. – Ваша жизнь долгой и достойной будет, и вы найдёте в ней своё счастье.       Именно это сказала она Нине Чавчавадзе напоследок. Грузинская княжна потом всю жизнь будет помнить эту встречу и решит посвятить себя благотворительности. Она так и не выйдет замуж во второй раз, но до самой своей смерти будет помогать всем нуждающимся. В народе её прозовут Чёрной Розой Тифлиса, с уважением относясь к ней и её горю, и сохранят о ней память на долгие годы.       А сейчас, на ноябрьском Бородинском поле, у стен монастыря, стояла лишь одинокая фигура в чёрной рясе, провожающая рукой отъезжающую карету, пока та не скрылась из виду и не стала таким же слабым ориентиром на просторе, как глава церкви села Бородино.