Глава I. «Вечером»

      Знойный июль 1801 года, казалось, замер. Было настолько душно, что даже вечером стояла невероятная жара. Густой неподвижный воздух, полный пыли, пыльцы, трещания цыкад и криков стрижей в поднебесье, не остывал даже в ночных сумерках, и лишь проступавшие на травинках капельки росы и опускающийся в низины белёсый туман указывали, что к утру всё-таки немного посвежеет.       По этой духоте в свете заходящего дня по просёлочной дороге через поле ехала открытая коляска, запряжённая парою. Она была набита до отказа – помимо извозчика в ней ехали три пассажира. Присмотревшись к ним, можно было понять, что это люди военные, и сейчас они были почти при полном параде.       То были три брата Тучковых – Николай, Павел и Александр. Ехали братья, то переговариваясь, то соблюдая молчание, настраиваясь на важное мероприятие. Несмотря на то, что наступал вечер с его так жадно ожидаемой прохладою, братья поснимали свои форменные шляпы и расстегнули мундиры, изнывая от жары.       Старший из них, Николай, человек тридцати шести лет, положив свою двууголку с белым плюмажем на колени, сидел с крайне недовольным и скучающим видом. Уже состоявшийся генерал-лейтенант, герой суворовского похода, о чём свидетельствовали Георгий и Владимир у него в петлицах, он был вынужден теперь кататься со своими младшими братьями по балам, просто чтобы не помереть со скуки, так как действительной военной службы уже года два как с тех пор не было, что его, конечно же, угнетало.       С кончиною государя Павла Петровича в марте сего года и взошествием на престол его сына Александра Павловича Россия вошла и в новую эпоху. И эпоха эта была новою не только в плане государственного управления и общественной жизни, но и в военной сфере. Постепенно вводилась ориентированная на французский манер военная форма, а потому одет был генерал уже в новый голубой мундир с высоким стоячим воротником и с шитыми золотым галуном погонами. В подобные же мундиры одеты были и два его брата.       Средний брат, Павел, молодой, лет двадцати пяти, но тоже уже в генеральском мундире, сидел подле Николая, расслабленно закинув назад голову и прикрыв глаза. Вернувшись недавно из своего полка в отпуск, он старался как можно больше времени проводить с братьями, и потому ехал с ними сейчас, что говорится, за компанию.       А младший, Александр, полковник двадцати двух лет, вообще разместился на козлах рядом с кучером, одною рукою упёршись в сиденье, а другую положив на колено. Мундир его был расстёгнут полностью, шляпа лежала на заднем сиденье, пышные русые кудри развевались на встречном ветерке, а большие карие глаза в свете закатного солнца отливали янтарём. Весь вид Александра передавал его природную задумчивость: полковник то мечтательно оглядывал виды вокруг, то долго не мог отвести взгляда от багровеющего диска на небе.       Вообще, все братья Тучковы были не похожи друг на друга. Смугловатый темноволосый Николай был роста среднего, щупловат в плечах, глаза имел голубые, лицо вместе с тем спокойное, мужественное, волевое. Павел был посбитее телом, нежели его старший брат, а на пухловатом добром лице его размещались грустные серые глаза и пухлые губы; русые волосы его были довольно коротко острижены и не в моду времени уложены. Александр же на фоне братьев был настоящим Апполоном: ростом выше их, правильных черт лицо, грациозные движения – всё дышало в нём молодостью и здоровьем.       И всё же, хоть и братья не были равны, но женихи из них получались, как на подбор. Знатного рода, военной службы, все они были холосты, но никого из них это не волновало. Сейчас они просто ехали в гости к своим соседям, молодой чете Ласунских. А если точнее, то к приятелю Александра – отставному прапорщику Измайловского лейб-гвардии полка Павлу Ласунскому.       Николай достал из-за пазухи карманные часы и посмотрел на них время.       – Однако, опаздываем, – сказал он братьям и убрал часы обратно.       Павел на эти слова старшего Тучкова открыл глаза и внимательно посмотрел на него. Потом сверился со своими часами и попросил ямщика ехать побыстрее. Александр на братьев даже не обернулся, продолжая вглядываться в даль.       Коляска продолжала катиться через вечереющее поле, лошади, подгоняемые кучером, похрапывали. Вокруг редко перекликались перепелы, трещали кузнечики, от расположенного где-то неподалёку водоёма доносилась какофония квакающих лягушек.       Николай легонько наклонился к Павлу.       – Напомни мне, на кой ляд мы туда едем? – Вполголоса спросил он у него, глядя в это время на Александра.       – Ну так Ласунский этот – известный игрок и мот, – так же вполголоса ответил ему средний Тучков, тоже бросив выразительный взгляд на младшего брата, – а нам за Сашкой присмотреть нужно.       Николай неодобрительно хмыкнул, распрямляясь от наклона. Ну и в интересное же дело втянули его дорогие братики!       – Жаль Ласунский этот отставной, да не под моей командой, – проговорил он холодно. – Я б его за такие дела...       Павел ответил ему в лад:       – Да с такими подчинёнными и врагов не нужно.       Николай смерил его недоверчивым взглядом и несколько раздражённо вздохнул, переведя снова взор на спину младшего брата. Александр, казалось, либо совсем не слышал, либо не обращал внимания на их разговор, полностью погружённый в созерцание окрестностей и какие-то свои мечтания.       – Хорошую же историю вы придумали, Паша, – продолжил с укором Николай, и брови на его невозмутимом лице нахмурились. – А теперь втянули ещё и меня.       – Расслабься, Николай, – мягко улыбнулся ему Павел. – Мы же не на плац едем и не в игорный дом, а на бал, и там будут большею частью дамы с хозяйкою вечера.       – Хорошо, если так, – буркнул Николай и отвернулся, сложив руки на груди.       – Да и тебе полезно будет развеяться, – добавил Павел, слегка пихнув старшего брата локтем. – А то сидишь сычом целыми днями дома, того и гляди, загнёшься от тоски.       Немногословный Николай на эту легко озвученную братом правду лишь закатил глаза, ничего не ответив. Что тут поделаешь – он просто не хотел выходить в свет.

***

      С утра того же дня в загородном доме Ласунских кипела работа. Садовники подрезали кусты вдоль дорожек, подкашивали траву на бескрайних газонах вокруг усадьбы, подметали тропинки тенистых аллей и таинственных уединённых закутков, и, конечно же, украшали парадный въезд. Конюхи подготавливали конюшни для лошадей гостей. Горничные то мыли полы и счищали пыль со всех поверхностей до блеска, то носились по коридорам господского дома и двух флигелей, разносили цветы в вазах, расставляли мебель, поправляли шторы и гардины. С кухни доносились чудесные запахи превосходных блюд.       В доме Ласунских явно готовились дать пышный бал. Пышный по меркам провинциальных подмосковных балов, конечно, но тем не менее, он обещал быть блестящим. А потому прислуга из кожи вон лезла, чтобы этот первый вечер, что давали в своём доме их хозяева, прошёл на высшем уровне.       Только вот сама хозяйка, кажется, совсем не обращала внимания на все эти приготовления. Молодая барыня сегодня весь день проводила в своей комнате. Она и сейчас совершала обычную свою молитву перед иконами, когда к ней тихонько вошла одна из девушек-горничных.       – Маргарита Михайловна, – окликнула хозяйку девушка с лёгким поклоном, – колонный и малый зал украшены. Изволите пойти взглянуть?       Молодая барыня, последний раз перекрестившись на иконы, повернулась к горничной. Её гибкая стройная фигура, немного сгорбленная во время молитвы, теперь аристократически выпрямилась, подол повседневного синего платья прошуршал по паркету.       – Посмотрю позже, Аглуша, – ответила Маргарита. Голос её всегда был спокойным и мелодичным, особенно после молитвы, только вот сейчас в нём проскользнули ещё и тревога и печаль. – Скажите мне лучше, Павел Михайлович ещё не объявлялся?       – Не объявлялся, – покачала головой Аглуша.       – Даже весточки не прислал?       – Как же, матушка, прислал, – спохватилась девушка и протянула хозяйке записку. – Только вот Петька, слуга его, прискакал.       Маргарита развернула бумажку и стала читать послание мужа. Ласунский сообщал, что к большому его сожалению, он не успевает вернуться из Петербурга, где он был несколько дней по делам, к назначенному на сегодня балу, и просил за это у жены прощения. Также попросил её принять гостей самым достойным образом и пожелал ей от всей души повеселиться.       Эта сухая отписка хоть и расстроила Маргариту, но совсем не удивила её. Павел Михайлович в последнее время всё чаще стал уезжать из дома, не появлялся днями, ссылаясь на срочные поездки по делам. И Маргарите просто хотелось верить, что её молодой муж действительно очень занят и делает всё, чтобы они ни в чём не нуждались.       Но женское чутьё ядовитым червяком запускало в душу и ум сомнения, заставляя молодую барыню неимоверно расстраиваться. Интуиция никогда не подводила мнительную и чувствительную от природы Маргариту, но ещё детская вера в безусловное семейное счастье с суженным не давала ей полного голоса над разумом.       А ведь Маргарита действительно верила, что Павел Ласунский является для неё хорошей партией. Она вышла за него два года назад, как и многие барышни того времени, рано, в восемнадцать лет, по настоянию матушки, которая была дружна с его матушкой. Тогда ещё совсем юной урождённой княжне Нарышкиной было достаточно, что жених недурен собой, умён и говорит по-французски. Наблюдая всю жизнь счастливый брак своих родителей (который, надо полагать, тоже был по расчёту), Маргарита полагала, что им виднее, а потому не смела противиться их воле.       И вот сейчас она, как многие дни до этого, оставалась одна в этом большом, полном чужих людей доме, да ещё и должна была развлекать их. Настроение у Маргариты ухудшилось.       Она, отложив на будуар записку, отошла к окну и выглянула в него, наблюдая за тем, что творится во дворе. Скоро должно начать смеркаться.       – Не печальтесь так, Маргарита Михайловна, – подала ласково голос Аглуша, видя, как приуныла барыня. – Может быть, Павел Михайлович так написал, чтобы приехать во время бала и устроить вам сюрприз? Он же точно не захочет пропустить такой чудный вечер, особенно, когда там будете блистать вы!       Хоть это было и неправдой, но поддержка и солнечное настроение девушки тронули Маргариту. Она против воли улыбнулась, из-за чего её бледное, не самое красивое лицо неимоверно похорошело, а в больших зелёных глазах заплясали искорки.       – Ах Аглуша, добрая душа, – вздохнула Маргарита, – раз так, то обязательно надо посмотреть, как там приготовились.       Что поделать – девичье желание красоваться в свете было свойственно всем молодым барышням, особенно аристократкам такого уровня, какой была урождённая Нарышкина. К тому же, Маргарита хоть и грустила от того, что в браке она была фактически одна, но просьбам мужа хотела угодить – так уж она была воспитана.       Вместе с горничной Аглушей они обошли все залы, где должны были развлекаться гости. В колонном зале уже были зажжены сотни свечей, а паркет блестел настолько, что в нём отражались белые колонны. Малый зал Маргарите понравился особенно – он был оформлен уютно, камерно, акустика в нём была замечательная. Между дверьми размещался небольшой помост наподобие сцены, на котором стоял рояль, а перед ним были выставлены стулья в несколько рядов.       Маргарита пришла в лёгкий трепет от предвкушения – она должна была сегодня петь перед гостями, которые были осведомлены о её прекрасном голосе. Пение, по сути, оставалось одной из отрад молодой барыни, и она не стеснялась радовать романсами не только домочадцев, но и друзей на посиделках.       Осмотрев остальные комнаты и коридоры, Маргарита осталась довольна и снова удалилась в свои покои. Надо было ещё одеться подобающе к наступающему празднеству.       Через некоторое время во дворе со стороны парадного въезда стал раздаваться цокот копыт лошадей, коими были запряжены многочисленные экипажи. Гости начинали подъезжать.