Глава III. «Вдвоём?»

Мы можем стать с тобой океанами,

И нас разделят с тобой материками,

Мы можем стать с тобой вечно пьяными.

А может, мы ангелы над облаками?

Н. Касимцева

      Куда она бежала и зачем, Маргарита не знала. Не помня себя, она вылетела из колонного зала под удивлёнными взглядами гостей. Завернув за угол, чтобы её никто не видел, она прислонилась спиной к стене. Сердце колотилось в груди, лицо горело от стыда. Что она наделала?       Маргарита судорожно выдохнула, стараясь сдержать слёзы. Она сама не понимала, что с ней. Нужно было успокоиться и со всем разобраться.       Она оказалась как раз у одного из выходов в сад. Двери были приоткрыты, и с улицы веяло ночной свежестью. Маргарите определённо не повредит прогуляться и проветрить голову.       Она тихонько вышла наружу и пошла по аллее, погружённой в тень. Достигнув одной из укромных беседок, в которой она любила время от времени побыть в одиночестве, Маргарита упала на лавочку, окружённую высокими кустами роз. Дыхание её было судорожно, сердце колотилось, как пойманная птица. Слёзы сдерживать она уже была не в силах. Что же это с ней такое?       В своей печали она не услышала лёгкий шорох, который бывает при осторожных шагах.       – Маргарита Михайловна, я чем-то обидел вас? – Раздался тот самый тихий, робкий голос совсем рядом.       Застигнутая врасплох, она вскинулась, стыдливо вытирая с щёк слёзы. Перед ней стоял Александр Тучков, неизвестно как нашедший её. Почти так же, как в зале, только не в свете сотен свечей, а под серебряными лучами луны, а слегка колышущиеся ветки высоких деревьев иногда бросали свои тени на его красивое молодое лицо. Только лицо это теперь было не таким, как при их танце – лучистым и восторженным, слегка смущённым – теперь оно отражало всю тревогу, охватившую юношу.       – Нет-нет, вовсе нет, – постаралась улыбнуться Маргарита, но эта улыбка вышла настолько фальшивой и неуклюжей, что Александр, конечно же, ей не поверил.       Юноша с ещё более обеспокоенным видом сделал было шаг к ней, но, вовремя оробев, остановился.       – Простите меня, уверяю, если мои слова вас задели, я готов больше никогда не упоминать о них, готов больше никогда не появляться в вашей жизни.       Сама не зная, почему, Маргарита вдруг кинулась к нему и схватила его за руку, вскинув на него блестящий отчаянной мольбой взгляд.       – Нет, Александр Алексеевич, прошу вас, не надо! – Воскликнула она. – Это вы меня простите, что я так отреагировала...       Она смотрела на него, и в какой-то момент слова даже встали поперёк горла. Он стоял перед ней – красивый, взволнованный, с глазами, полными такой отчаянной, такой искренней нежности, что у Маргариты сжалось сердце. Она вдруг отчётливо поняла: вот оно. То, о чём пишут в романах, то, чего она никогда не надеялась испытать. Оно пришло. Здесь. Сейчас. Точнее, пришло ещё в том глупом вальсе, с этим мальчишкой-полковником, который смотрит на неё так, будто она – его звезда.       Маргарита не заметила, как оказалась непозволительно близко к Александру. А он вообще не сопротивлялся этой близости, замерев столбом и боясь даже дышать слишком глубоко или слишком часто.       – Но почему же вы извиняетесь? – Едва слышно проговорил Александр. В его голосе и взгляде была та проницательность, будто он видит её насквозь. Будто чувствовал, что Маргарита его сейчас не прогонит, но в то же время словно боялся её спугнуть, как лесную лань.       Маргарита определила – он уже всё понял, и от того, что этот мужчина её настолько сильно понимает, у неё перехватило дыхание. Нет смысла от него это скрывать.       – Потому что... – Собралась с духом Маргарита. – О, несчастные мы! Ведь я тоже люблю вас...       Александру на миг показалось, что колени его вот-вот подкосятся. Лицо его озарилось радостной улыбкой, и он, на миг забыв обо всех приличиях, кинулся к ней и заключил её в объятия. Маргарита не противилась. Она опять тихо расплакалась. Александр мягко отстранился от неё, придерживая её плечи, и взволнованно заглянул ей в лицо.       – Почему же тогда мы несчастные? Почему ты плачешь? – Ласково, с придыханием спросил он. В его тихом шёпоте не было ничего, кроме искреннего участия и беспокойства.       Удивлённая его пренебрежением светскими формальностями, но нисколько не возражающая на этот счёт Маргарита снова взглянула ему в глаза.       Потому что это невозможно. Потому что она замужем. Потому что Ласунский – её крест, её наказание, её клетка, из которой нет выхода. Потому что если она останется здесь хоть на минуту, если позволит себе поверить в эту любовь – она пропадёт. Совсем. Навсегда.       Она так и сказала ему. Внимательно выслушав её, Александр понимающе кивнул и взял её за руки.       – Я не знаю, что будет ждать нас впереди, – задумчиво и как-то философски заговорил он. – Знай только, что я навек буду тебе другом и всегда буду на твоей стороне.       Эти искренние заявления окончательно растрогали Маргариту. Как ей нужна была сейчас эта поддержка, как необходимо было почувствовать крепкое мужское плечо! Порою так мало нужно искренней теплоты, чтобы довериться. Она сильнее сжала в ответ его ладони и уже по-настоящему улыбнулась ему.       – Спасибо... Саша, – ответила Маргарита, а такое простое обращение к мужчине по имени окончательно стёрло все условности между ними. Перейти на ты – перейти ту самую черту – оказалось проще, чем представлялось, чему оба взаимно были рады.       – Если Ласунский тебя обидит, пиши мне. Знай, что отныне ты всегда можешь на меня положиться.       На том и порешили. Обнявшись ещё раз напоследок, они расстались – слишком долгое отсутствие хозяйки вечера и кавалера, который трижды приглашал её на танец, несомненно, могло вызвать ещё больше пересудов, чего никому не хотелось.       Тем временем, бал подходил к концу, и гости, включая Тучковых, постепенно разъезжались. Их экипаж Маргарита долго провожала взглядом из окна своей спальни.

***

      Ночь не принесла ей покоя. Маргарита металась в душной постели, то закрывая глаза и вновь переживая каждое мгновение их разговора в беседке, то в ужасе распахивая их, будто от страха, что кто-то увидит её постыдные мысли. «Я люблю вас», – говорил он. «Я тоже люблю вас», – отвечала она. Слова эти, такие желанные и такие страшные, жгли её изнутри.       Она лежала на спине, глядя в тёмный потолок, и слёзы беззвучно текли по её щекам. Стыд и восторг боролись в ней с равною силою. «Что же я делаю? – Шептала она в темноту, кусая губы, чтобы не разрыдаться в голос. – Я – жена. Перед Богом и людьми. Как же я могла?..» Ей вдруг вспомнилась матушка, её наставления о долге, о святости брачных уз, о том, что женщина должна быть опорою мужу и хранительницею очага. А она, Маргарита, в один вечер разрушила всё, во что верила всю жизнь. Но другая, тайная, запретная половина её души твердила иное: то, что случилось с ней на балу, в той беседке под луной, не было грехом. Это было чудом, которое Господь послал ей, замурованной в этом большом, пустом доме.       Чтобы хоть как-то скоротать бессонную ночь, Маргарита встала на колени перед образом Богородицы и принялась молиться. Но даже это занятие, которому она всегда отдавала всю себя, не могло заглушить тот ворох мыслей и чувств, что бушевал тогда внутри неё.       Ласунский не приехал и на следующее утро. Он прислал лишь короткую записку, где извещал, что дела задержали его в Петербурге ещё на несколько дней. Маргарита прочла её, смяла в пальцах и долго смотрела на огонь свечи, раздумывая, не бросить ли этот листок в пламя. Не бросила. Сунула в ящик стола и велела Аглуше подать чаю.       Дни потекли томительные, полные невысказанной тоски. Маргарита пыталась заглушить новое, пугающее и сладкое чувство привычными занятиями: читала, вышивала гладью, молилась. Но молитвы её путались, вместо святых слов на устах сами собой складывались строки того романса, который она пела в тот вечер. «Гори, гори, моя звезда...» – шептала она, глядя на вечернее небо, и понимала, что звезда эта взошла на её небосклоне, и ничем её уже не погасить.       Слухи о том, что дела у Павла Михайловича идут не лучшим образом, ползли по усадьбе, как ночной туман по низинам. Маргарита старалась не замечать их, но они просачивались сквозь щели: то ключница скажет, что поставщики требуют оплаты, то староста доложит о каких-то сомнительных векселях, которые барин выписал в городе. Горничные шушукались за её спиной, но замолкали, стоило ей войти.       Истина открылась ей случайно, и оттого была ещё невыносимее.       Вызвав к себе однажды управляющего имением, чтобы разобраться в том, что происходит, она попросила у него объяснений по поводу последних дел. Управляющий мялся, отнекивался, но Маргарита настойчиво потребовала от него говорить начистоту и предоставить все имеющиеся документы. Тому ничего не оставалось, как подчиниться.       Разбирая и анализируя бумаги, Маргарита в одной из папок обнаружила долговые расписки, судя по которым, долги Ласунского выросли за этот период как на дрожжах. Но страшны были не они – а небольшой мятый листок, который затисался между остальными бумажками. Непонятно как он там оказался, и, судя по содержанию, от него следовало бы избавиться, но прочитала Маргарита следующее:       «...Хоть ставкою вашего благородия и была супруга ваша М.М., и ставка сия была вами проиграна, я, будучи благородным человеком, не возьму сего выигрыша, и в дальнейшем не желаю иметь с таким подлецом, как вы, никакого дела...»       Написано сие было каким-то анонимным офицером, с которым Ласунский, очевидно, частенько поигрывал в карты. Но это сейчас не имело значения. Лучше бы она вообще не видела этой проклятой записки, как будто нарочно кем-то подсунутой в эту папку.       Маргарита почувствовала, как пол уходит из-под ног. Звон в ушах заглушил испуганный возглас находившегося рядом с нею управляющего. Она не помнила, как отпустила его, как осталась одна. Она сидела в кресле, глядя в одну точку, и по щекам её текли слёзы, но она их не замечала.       Её – поставили на кон. Её, княжну Нарышкину, дочь, жену, человека, не вещь, не лошадь, не имение – поставили на карту, как фишку в игре. Обида, унижение и какая-то ледяная, всепоглощающая ярость боролись в ней с прежней верой в супружеский долг. Вера эта трещала по швам.       Вернулся Ласунский через три дня. Узнав о его приезде, Маргарита немедленно направилась к нему в кабинет – ту самую комнату, где он обычно принимал управляющего и остальных гостей по делам.       Она застала его весёлого, ещё с дорожной сумкой через плечо, насвистывающего какой-то французский мотивчик. Увидев жену, он улыбнулся той небрежной, снисходительной улыбкой, которая всегда её так трогала, а теперь показалась отвратительной. Теперь для Маргариты действительно более лицемерного, горделивого и в целом порочного человека, чем Ласунский, не существовало.       – Маргарита Михайловна! Душа моя, я так скучал! – Воскликнул он, приближаясь, чтобы поцеловать её руку. От него пахну́ло перегаром – уже сейчас Ласунский был, очевидно, пьян.       Маргарита отдёрнула ладонь.       – Это правда? – Холодно вместо приветствия спросила она, но в то же время ещё несколько заискивающе глядя на мужа. Брови её были напряжены, зелёные глаза блестели. В выражении её лица было что-то такое, от чего улыбка Ласунского увяла на глазах.       – О чём вы?       Вместо ответа Маргарита молча подняла руку с той самой запиской.       Тишина в кабинете стала осязаемой. Ласунский, судя по всему, сразу всё понял, оттого и побледнел. Его лицо, ещё минуту назад такое беззаботное, окаменело. Он открыл рот, чтобы что-то сказать, но она не дала ему.       – Не смейте лгать, – прошептала Маргарита, но почти тут же голос её сорвался на высокую, почти истеричную ноту. Она в два стремительных шага сократила между ними расстояние и ткнула бумажкой ему в грудь. – Как вы могли? Как могли предать мою верность вам?       Гнев, обида, стыд – всё смешалось и бешеным вихрем бушевало в груди. Маргарита чуть ли не задыхалась от возмущения, но больше слов найти не могла. Она лишь смотрела на Павла Михайловича, который, покачиваясь, смотрел на неё в упор холодным пьяным взором.       – Верность? – Вдруг тихо, но с такой злобой спросил он, что Маргарита отшатнулась. – Ты думаешь, я не знаю? Не знаю, что ты вытворяла, пока меня не было?       Небольшие глазки на пухлом лице его, подёрнутые хмельной плёнкой, недобро блеснули. Маргарита замерла, не понимая, о чём это он.       – Я про бал, – прошипел Ласунский, подходя к ней почти вплотную. – Про то, как ты без конца танцевала с этим... Тучковым. Про то, как вы потом скрылись в саду, пропадали неизвестно где, пока гости перешёптывались за вашими спинами. Не я ли тебя позорю? Посмотри на себя!       Маргарита побелела. Ей показалось, что стены кабинета качнулись и поплыли перед глазами. Её собственная вина, которую она так тщательно загоняла в самые дальние уголки души, предстала перед ней во всей своей пугающей наготе. Она хотела возразить, сказать, что между ними ничего не было, что они только говорили, только... Но слова застряли в горле. Потому что она понимала: даже если ничего не было, в её сердце это было. И в сердце её мужа тоже. И это делало её виновной в собственных глазах не меньше, чем его дикий поступок в Петербурге.       – Видишь? – Усмехнулся Ласунский, и усмешка его была горькой и гадкой. – Не тебе меня судить, ma chère. Мы оба хороши. Только я хотя бы не прячусь за добродетелью.       Он развернулся, подхватил сумку и вышел, громко хлопнув дверью.       Маргарита осталась одна. Ноги подкосились, и она опустилась в кресло. Теперь она чувствовала себя не судьёй, а подсудимой. Её муж – изменник, игрок и мот, способный поставить жену на кон. Но она... она полюбила другого. И эта любовь, святая и греховная одновременно, пылала теперь в её груди.       Как такое возможно? Не даром говорят – что у трезвого на уме, то у пьяного на языке. Не говорят такие вещи, какие говорил Ласунский, если человек по-настоящему дорог. Говорят так в моменты наибольшей уязвимости, чтобы сделать больнее. И у Ласунского это получилось. Но не хватало Маргарите ещё ни опыта, ни мудрости понять это, и она всё приняла за чистую монету. Да, очевидно было, что она для мужа ничего не значит, но в то же время она – изменница.       Теперь Маргарита окончательно запуталась и понятия не имела, что ей делать.       В следующие дни стало ещё хуже. Маргарита постаралась свести к минимуму все её контакты с мужем, а он не особо спешил с извинениями, что её, конечно же, не удивляло. Находиться с ним в одном доме было тяжело и противно, но и деваться ей было некуда. Писать и жаловаться родителям ей казалось неприемлемым и постыдным. Что-то они скажут, когда обо всём узнают? А ехать к ним домой даже под предлогом «просто повидаться» тоже не хотелось. Она каждое утро видела себя в зеркале и не желала, чтобы родители тоже увидели её опечаленной и осунувшейся – сразу обо всём догадаются. Вот и оставалось только мучиться и ждать, когда Ласунский опять куда-нибудь уедет и перестанет мозолить ей глаза.       В одно утро, проснувшись, Маргарита вновь увидела своё отражение в зеркале и поняла, что так больше нельзя. Само не рассосётся. Нужно было попросить хоть у кого-то совета, но у кого?       Вдруг она вспомнила Александра и его искренние заверения в своей преданности и любви.       «Отныне ты всегда можешь на меня положиться».       Любовь, поселившаяся в её сердце, подсказала один-единственный верный вариант.       Завершив утренний туалет, Маргарита взялась за перо.       «Дорогой, милый мой друг! После нашей последней встречи уместно мне тебя так называть, ибо ты сам так обращался со мною. Тот вечер не идёт у меня из памяти, ты постоянно в мыслях моих, но в то же время это стало моим проклятием и наказанием. Уж не знаю, как мне это описать...       Третьего дня вернулся Ласунский. Совершенно случайно я узнала, что он поставил меня в карты. Мало того, что поставил, но ещё и проиграл... Не описать мне тебе всей обиды и унижения, что я испытала. Жизнь с сим существом мне теперь совершенно невозможна, уж прости мне прямоту мою.       Я пишу тебе сие с одною просьбою, ибо я не знаю, к кому могу ещё обратиться. Как честного человека, прошу дать мне совет, что делать в такой ужасной ситуации.

Остаюсь, преданная тебе

М.»

      Ещё раз перечитав письмо, Маргарита запечатала его и тихонько позвала Аглушу. Поручив ей найти нарочного и без шума отправить письмо Тучкову, она передала послание горничной.       Совсем скоро письмо было отправлено.