Глава IV. «Ты знаешь, брат...»

      – Вот подлец! – в сердцах воскликнул Александр, прочитав письмо Маргариты. – Мерзавец, негодяй, гад!..       Он бы так и продолжил выкрикивать самые грязные ругательства в адрес Ласунского, но вдруг взгляд его снова упал на бумагу и на эти строчки, выведенные дорогой рукой. Ещё пару секунд назад он в порыве возмущения разорвал бы этот листик, но вспомнил, кем это послание было отправлено, и не стал этого делать. Александр, всё ещё кипя от гнева, тем не менее аккуратно сложил письмо и положил его за пазуху нательной рубашки, в которой он был.       Он сам не до конца отдавал себе отчёт в том, почему именно его так задел поступок Ласунского, о котором ему написала Маргарита, но какая-то непреодолимая решимость расквитаться с этим человеком за такую низость вдруг ударила в голову. Разгорячённый взгляд юноши упал на письменный стол и красивый пистолет на нём. Не задумываясь ни секунды, Александр схватил его и лежащий рядом мешочек с порохом и вылетел из комнаты.       Буквально возле дверей он едва не сбил с ног свою матушку – Елену Яковлевну, которая, судя по всему, услышав шум в комнате сына, оказалась здесь.       – Что случилось, Сашенька? Ты на что ругался? – спросила старушка, попытавшись взять его двумя руками за предплечья.       Александр хоть и резко, но осторожно увернулся от материнских рук. Глаза его метали молнии. Он выглянул в открытое окно во двор и, сразу увидев в нём конюха, велел тому немедленно седлать коня. Только теперь он обратил внимание на Елену Яковлевну.       – Простите, матушка, – бросил он и двинулся дальше по коридору, заявив больше себе: – Ласунский ответит за это... Убью!..       Елена Яковлевна только и могла, что, сложив руки на груди, безуспешно пытаться окликать младшего сына, пока Александр, будто вообще не слыша её, выбегал из дома.       Сей переполох застал Николая в кабинете. Второй по старшинству и любимый сын у матери, он после смерти отца, инженер-генерала, сенатора Алексея Васильевича Тучкова, принял все его дела по имению, и теперь занимался, в основном, бумажной волокитой. Это не доставляло много удовольствия довольно-таки молодому генералу, но работа есть работа. Вот и теперь Николай, как настоящий провинциальный помещик, в тапочках и домашней одежде разбирался с документами. Но шум и истеричные оклики Елены Яковлевны из коридора заставили его, как он был – в рубахе – быстро натянуть сапоги и выскочить к ней.       Он быстро поинтересовался у матери, что произошло. Елена Яковлевна, потрясённая, стояла и смотрела тревожно в окно, прижав руки в сердцу. Николай тоже посмотрел на улицу и увидел, как Александр вскочил на коня и галопом поскакал прочь, поднимая клубы пыли. В последний миг старший Тучков заметил, как в руке брата сквозь пыль на солнце блеснул пистолет.       – Коля, Коленька, – Елена Яковлевна взялась за рукав сына, – езжай за ним... Боюсь, страшное будет... Он какого-то Ласунского убить захотел...       Дважды Николая просить не пришлось. Он и так понял, что младшего брата нужно остановить хотя бы для того, чтобы узнать, что тому взбрело в голову. А ещё – чтоб не наделал глупостей.       Он мигом выбежал во двор и тут же с удивлением обнаружил, что конюх уже приготовил ему лошадь.       – Я-то смотрю – их благородие больно взбалмошный, – усмехнулся конюх, придерживая лошадь за поводья, пока Николай взбирался в седло. – Вот и подумал, что от греха подальше надобно и второго коня заготовить.       – Молодец, Степан, – похвалил дворового Николай, подбирая поводья.       – Вот, возьмите, барин, – Степан протянул генералу пистолет. – Дай Бог чтоб не пригодился, но на всякий... Он холостой.       На секунду задавшись вопросом, откуда у крепостного может быть пистолет, без лишних слов Николай выхватил оружие, ударил пятками по бокам лошади и вылетел прочь со двора, ориентируясь на то направление, где дорожная пыль ещё не улеглась.

***

      Александр гнал коня во весь опор. Бедное животное натяжно хрипело, но он неумолимо продолжал понукать его. Гнев бурлил в венах, кровь настойчиво била в голову.       Николай, севший на хвост брату, гнался за ним, как и был – в домашней одежде, но это не мешало ему скакать галопом.       – Саша! Саша, стой! – кричал он во всё горло, надеясь достучаться до помешавшегося от злости брата.       Александр его услышал, но темп не сбавил. Он только на мгновение обернулся назад, увидел скачущего за ним Николая и прокричал в ответ:       – Не пытайся меня остановить!       – Да что ж ты будешь делать... – с досадой процедил Николай, дав коню ещё шпор. Уж кому, как не ему, знать, насколько упрям может быть Александр?       Оставался только один выход. Николай переложил поводья в левую руку, взял в правую заряженный холостым патроном пистолет, мысленно поблагодарив ещё раз конюха за его проницательность и дальновидность, и прямо на полном ходу прицелился чуть правее ног коня Александра. Он выстрелил, уповая на то, что лошадь испугается выстрела, но его брат удержится в седле. Его задумка удалась: конь младшего Тучкова шарахнулся влево, резко затормозил и дал небольшую свечку. Александр инстинктивно сгруппировался, удержался в седле и даже смог немного присмирить перепуганное животное.       Это замешательство дало Николаю время перерезать брату дорогу. Они оказались посреди пыльной просёлочной дороги, по обеим сторонам от которой под палящим солнцем раскинулось на несколько вёрст поле. Вокруг не было ни души.       – Ты мог убить меня! – гневно выпалил Александр, тяжело дыша и сверкая разъярённым взглядом на брата, который подъехал ближе.       – Ну уж не быстрее, чем Ласунский, – холодно съязвил Николай с крайне недовольным видом. Он тоже хрипло дышал, тёмная чёлка прилипла к намокшему от пота лбу.       – Пусти меня сейчас же! – потребовал Александр, но Николай упорно загораживал ему проезд корпусом своей лошади.       – Саша, опомнись, что ты творишь? – Николай подъехал уже так близко, что смог взяться за поводья лошади брата. – Давай-ка мне пистолет и слезай с коня, – он спокойно протянул руку, требуя отдать ему оружие.       Александр чуть помедлил, но разгорячённая кровь ещё не утихомирилась, поэтому он запротестовал:       – Не указывай мне сейчас, что делать!       – Слезай, я сказал.       На этот раз не привыкший перечить старшему брату Александр крайне неохотно, но подчинился. Он отдал пистолет Николаю и спрыгнул с коня на землю.       – Вот и славно, – более мягко проговорил Николай, тоже спешившись и взяв лошадь под уздцы. – Теперь-то расскажешь, какая муха тебя укусила? Что такого произошло, что ты Ласунского на дуэль вызвать захотел? – обратился он к брату уже без укора, вытерев рукавом лоб и слегка тряхнув волосами.       – Да гнида он, этот Ласунский! – возмущённо ответил Александр. – Представляешь, он Маргариту в карты поставил! Собственную жену!       – Постой, ты про ту самую Маргариту? – удивлённо переспросил Николай.       – Про неё.       Николай понимающе кивнул. Для него, как для такого же честного человека, как и Александр, подобная история тоже была возмутительна.       – А ты про неё подумал? – тем не менее, рассудительно спросил Николай. – В какое положение ты её поставил бы своей выходкой?       Александр, с одной стороны, чуть не задохнулся от возмущения, а с другой – его как холодной водой окатили. Даже родной, любимый брат опять лезет со своими нравоучениями, но разве сейчас время для них? В них, конечно, есть смысл, но бурлящая по венам горячая молодость не давала ему ещё до конца принять их правдивость.       – Я не могу просто сидеть, сложа руки, когда этот мерзавец вытворяет с ней такое! – злостно выпалил Александр в лицо брату.       – Он её законный муж, а ты – никто! Так ты её только скомпрометируешь! – без обиняков, напрямую хлестнул правдой Николай. – Я понимаю твои благородные намерения, но это не выход!       Пару секунд они стояли, будто сражаясь взглядами. Потом чуть подуспокоившийся Александр разочарованно вздохнул и покачал головой.       – Не поймёшь ты меня, потому что сам никогда не любил, – сказал он.       Повисла тяжёлая пауза. Александр смотрел на своего брата, и заметил, как при его последних словах лицо Николая помрачнело, а в бесстрастных доселе глазах отразилась глубокая грусть. Он задел его за живое. Пауза же длилась лишь несколько, но мучительных, секунд, прежде чем старший Тучков тихо и ровно заговорил:       – Саша, я прекрасно понимаю, что ты чувствуешь.       Александр скептично, но заинтересованно посмотрел на брата.       – Правда?       Николай печально вздохнул, взял его за локоть и повёл по дороге в сторону их дома. Лошади, ведомые за поводья, уныло плелись следом, понурив головы.       – Мне было тогда столько же, сколько тебе сейчас... – начал свой рассказ Николай, а Александр притих, внимательно слушая. – Всё началось внезапно. Я встретил её на одном из московских балов в декабре 1787 года. Не помню как, но я пригласил её на танец.       Этот вальс сразу же сблизил их, вскружил голову молодому полковнику Тучкову не только характерными фигурами и оживлённым темпом, но и этим взглядом бездонных синих глаз.       – Шло время, – продолжал Николай, – мы стали встречаться чаще, как с разрешения родителей, так и наедине…       О, эти тайные встречи, особенно желанные и страстно ожидаемые... Тайна и опасность таких свиданий придавали особую остроту и сладость поцелуям и ослепительную пылкость ласкам. Казалось бы, немыслимо для подающего большие надежды офицера и достойного дворянина Тучкова и его не менее благородной избранницы. Но, тем не менее, это имело место быть.       Александр уже не скрывал своего любопытства.       – Никогда бы не подумал, что такой правильный человек, как ты, мог тайком проникать ночью в сад барышни, – с искренним удивлением присвистнул он. – И что же было дальше?       Николай мягко ухмыльнулся. На миг Александр напомнил ему того маленького кудрявого мальчика, которому он рассказывал всякие захватывающие приключенческие или военные истории, и который их так же, затаив дыхание, слушал. Только теперь история была о делах сердечных, когда Николай был на седьмом небе от счастья.       – Она целиком отвечала мне взаимностью. Думали даже, что дело идёт к свадьбе.       Николай вдруг сделал драматичную паузу. Взгляд его вновь опечалился давней болью. Александр молча покосился на брата, предчувствуя не очень счастливый финал.       – К сожалению, счастье наше было недолгим. Началась война в Швеции, и я, конечно же, поехал туда. Она обещала ждать меня, но... – тут Николай тяжело вздохнул, на миг замедлив шаг, – не дождалась.       – Почему же? – сочувственно ахнул Александр.       – Её выдали насильно за сына старого друга её отца, – ровно, словно чеканя каждое слово, ответил Николай. – Просто холодный расчёт, давняя договорённость, в том числе, финансовая – что-то связанное с общей прибылью от имений, я не вдавался в подробности. А нашего мнения никто не спрашивал. Мол, с глаз долой – из сердца вон, пройдёт страсть, и всё кончится. После свадьбы она уехала с мужем за границу, а я лишь получил от неё прощальное письмо.       Стоило ли говорить, что это разбило Николаю сердце? Александр и без этих слов всё понял. Когда старший брат закончил свой рассказ, он долго потрясённо молчал. Лишь через несколько секунд он вновь обрёл способность говорить.       – Коля, я... Очень сожалею.       Николай горестно усмехнулся.       – Но что уж говорить обо мне, – как бы отмахнулся он. – Я выбрал служение отечеству и теперь не представляю для себя большего счастья. Но ты – ты другое дело. Вот что я тебе скажу, Саша, – он вдруг резко остановился и настойчиво взял брата за локоть, развернул его к себе лицом и твёрдо посмотрел на него. – То, что ты полюбил – замечательно, ибо мужчина, сердце которого не обожгла любовь к женщине – лишь наполовину мужчина. Любовь – великое чувство, но не всегда она приводит к тому, чего мы хотим. Помни об этом.       Александр молчаливо кивнул, задумчиво потупив взгляд в землю. Теперь ему было жутко стыдно за свою вспыльчивость. В разгорячённую палящим солнцем кудрявую голову ударил теперь не гнев, а разъедающий жар вины. Александр судорожно выдохнул и закрыл ладонями лицо. Господи, он же только что едва не совершил душегубство! Разве этому учили его отец и старшие братья, разве это велело ему сердце? Разве такое поведение достойно дворянина?       Николай спокойно смотрел на младшего брата, тактично и терпеливо ожидая, когда тот снова придёт в себя. Александр прекрасно понимал, что брат был прав, впрочем, как и всегда. И хорошо, что Николай успел его остановить до того, как случилось непоправимое.       – Маргарита о твоих чувствах знает? – понимающе спросил Николай после того, как Александр снова стыдливо поднял на него глаза.       Александр немного смутился, вспоминая реакцию Маргариты на его признание в любви. Всё же не было такого, в чём он не мог бы открыться старшему брату, поэтому не постеснялся ответить:       – Да. И я уверен, что она отвечает мне взаимностью.       Николай снова понимающе кивнул, принимая это к сведению. Полная картинка на сей счёт в его голове сложилась.       – Веришь ли ты в неё?       Александр лишь на несколько мгновений задумался, но всё же твёрдо ответил:       – Верю.       – Тогда верь в её прозорливость и силу, – Николай удовлетворённо улыбнулся и хлопнул брата по плечу. – Ей сейчас поддержка и вера твоя в неё нужна, а не твоя смерть на дуэли.       С этими словами он вскочил на коня. Александр, чуть поразмыслив, последовал его примеру.       – Не говори только об этом Паше, – скромно попросил брата Александр, тронув свою лошадь следом за ним. – А то он меня на смех поднимет.       – И поделом было бы, – саркастично хмыкнул Николай, натянув на себя поводья.       Но, увидев истинно пристыженный вид младшего брата, он вздохнул:       – Ты же знаешь, что я сохраню эту тайну.       – Спасибо.       Вместе братья неспешно направились обратно домой. То, что произошло сегодня, они до конца жизни оставят между собой.

***

      Вернувшись домой и наскоро умывшись, Александр заперся в своей комнате. Гнев утих, оставив после себя лишь горький осадок стыда и тяжелую, ноющую боль в груди. Он вынул из-за пазухи письмо Маргариты, развернул его, измятое и уже начавшее затираться на сгибах, и перечитал в который раз. Глаза его бегали по строчкам, останавливаясь на каждом слове, выведенном её рукою.       «Поставил меня в карты... проиграл... жизнь с сим существом мне теперь совершенно невозможна».       Александр со вздохом отложил письмо, опустился в кресло у стола и долго сидел недвижимо, уставясь в одну точку на полированной столешнице. Как можно было оставить всё как есть? Позволить этому мерзавцу и впредь глумиться над нею – значило предать и её любовь, и свою собственную.       Он взял перо, обмакнул его в чернильницу и, помедлив, вывел первые строки.       «Дорогая моя Маргарита!       Письмо ваше, исполненное такою скорбию и отчаянием, получил и прочёл. Сердце моё облилось кровью, когда узнал я о том, какое унижение довелось вам претерпеть от человека, который, по долгу перед Богом и людьми, должен был быть вашим защитником.       Не гневайтесь на меня, что не тотчас отвечаю вам.       Вы просили у меня совета. О, как тяжело мне подавать его, ибо решение сие – не моё, а ваше, и выносить его вам одной. Но коли вы спросили, то молчать я не могу.       Вам надлежит подать на развод с Ласунским. Он обесчестил вас пред Богом и людьми, поставив на карту, как вещь. Нет более уз, когда одна сторона попирает их с таким цинизмом. Святость брака кончается там, где начинается торг человеческим достоинством.       Не скрывайте более сего от родителей ваших. Говорю вам это, хотя и знаю, как страшен может быть родительский гнев и как горько – упасть в их глазах. Но кто, как не они, должны теперь заступиться за вашу честь? Кто, как не отец ваш, может потребовать от Ласунского сатисфакции за поругание дочери? Молчанием вы лишь потворствуете этому злодею и продлеваете свои муки.       Я не смею обещать вам ничего, кроме одного: что останусь вашим верным другом и слугою во веки веков. Что бы ни случилось – будете ли вы свободны или останетесь в своей клетке – я всегда буду на вашей стороне.       Господь да укрепит вас в сей трудный час.

Всегда ваш,

Александр Тучков».

      Он перечитал написанное, перекрестился и запечатал письмо сургучом, выдавив сверху печатку с фамильным вензелем. Отдавать его нарочному велел наутро, сам же до рассвета не сомкнул глаз, ворочаясь на жёсткой постели и прислушиваясь к бою стенных часов.       Дни потянулись в томительном ожидании. Александр то и дело порывался спросить у дворовых, не было ли оказии от Ласунских, но каждый раз сдерживал себя, боясь выказать излишнее беспокойство. Домашние, чуя неладное, не докучали ему расспросами – лишь матушка, встречая его в коридорах, подолгу и со слезами на глазах смотрела вслед, да Николай, случалось, кидал короткий, понимающий взгляд.       Александр метался меж двух огней: надежда на то, что Маргарита внемлет его совету, и страх, что она не решится, что родители её отвернутся от неё, что Ласунский узнает и сделает её жизнь ещё невыносимее. Мысли эти грызли его изнутри, словно черви.       Однажды утром, когда Александр, хмурый и невыспавшийся, сидел за завтраком, в столовую торопливо вошёл дворовый мальчишка.       – Ваше благородие, – выпалил он, низко кланяясь и протягивая на вытянутых руках маленький, сложенный треугольником листок. – От усадьбы Ласунских гонец. Приказали передать в собственные руки.       Александр выронил ложку. Не помня себя, он схватил записку и развернул её. Руки его дрожали так сильно, что строчки прыгали перед глазами, но он всё же разобрал торопливый, бисерный почерк Маргариты:       «Александр Алексеевич! Свершилось. Я развожусь. М.»