Часть 4

Портал открылся беззвучно — лишь лёгкое колебание воздуха, будто кто-то провёл невидимой кистью по холсту реальности, и вот уже в ночной мостовой возник разрыв, края которого мерцали приглушённым янтарным светом. Он раскрылся напротив старого трёхэтажного дома с облупившейся штукатуркой и светящимися окнами, в которых угадывались самодельные бумажные гирлянды — следы недавнего детского праздника. Неро вышел первым. Его ботинки глухо стукнули по брусчатке, и он на мгновение замер, вдыхая воздух Фортуны — влажный, солёный, пахнущий морем и кипарисами. Совсем не тот стерильный холод, что душил его в камере Вандеррейха. Он посмотрел на дом, на тусклую табличку у входа, вырезанную детскими руками: «Приют „Надежда“», и уголок его рта дрогнул. — М-да, — он запустил пальцы в волосы, всё ещё влажные после боя, и негромко хмыкнул, — вот Кириэ удивится. Ушёл без бабушки, вернулся с бабушкой. И с отцом. И с дядей. И... — он бросил короткий взгляд на Ичиго, — с этим вот. Следом из портала, с грацией немного подвыпившего медведя, вывалился Данте. Его алый плащ был изрядно потрёпан, на скуле красовался свежий синяк, но ухмылка сияла как новенькая. — Не дрейфь, пацан, — он хлопнул Неро по плечу так, что тот едва не клюнул носом в брусчатку. — Бабушка у тебя добрая, проверено. Кириэ бояться нечего. Она ж не Вергилия в дом приведёт, а милую старушку. Данте вдруг отступил на шаг и принялся осматривать Неро с видом оценщика на рынке скота: прищурился, обошёл по дуге, даже наклонился, разглядывая его ноги. — Эй! — Неро отпрянул. — Ты это чего? — Инвентаризация, — невозмутимо ответил Данте, выпрямляясь с видимым облегчением. — Я дал слово твоей девчонке, что верну тебя целым. Ну, руки-ноги... — он драматично загибал пальцы, — ...две штуки... голова... одна. Нос на месте, синяки не в счёт. Значит, ок. Я своё слово сдержал. Неро закатил глаза с таким усердием, что, казалось, ещё чуть-чуть — и они застрянут в затылке. — Ты невыносим. — Семейная черта, — отрезал Данте и гордо ткнул большим пальцем себе в грудь. Из портала показался Вергилий. Он ступал медленно, почти торжественно, и его левая рука — не та, что всегда была готова лечь на рукоять «Ямато», — бережно, словно хрупчайший фарфор, поддерживала Еву под локоть. Его лицо было, как всегда, бесстрастным, но пальцы, сжимавшие край её шали, побелели от напряжения. Он вёл мать так, будто боялся, что стоит ему отпустить — и она растворится в ночном тумане, как мираж. Он не просто держал её. Он цеплялся. Каждым суставом, каждым нервом. Тот самый Вергилий, что перерезал пространство без колебаний, в этот момент был похож на ребёнка, который проснулся от кошмара и не хочет отпускать материнскую руку. Ева это чувствовала. Её шаги были медленными, но не от слабости — она не торопилась, давая сыну время. Её прохладные пальцы легли поверх его руки в белой перчатке, и она тихо, едва заметно, погладила его костяшки. Вергилий вздрогнул, но не отдёрнул руку. — Так это твой дом, Неро? — голос Евы был мягким, с той особенной тёплой хрипотцой, что бывает у людей, которые много молчали и теперь заново учились говорить. — И да, и нет, — Неро поскрёб затылок, глядя на светящиеся окна. — Вообще, здание принадлежало Ордену. А потом Кириэ... она настояла, чтобы мы открыли тут приют. Ну, — он неопределённо повёл рукой, — сирот после всего, что случилось, много. Вот и взяли этот дом. — Кириэ, значит, — Ева произнесла имя медленно, пробуя его на вкус, и в уголках её губ зародилась та самая улыбка, которую Данте помнил с детства — лукавая и безгранично добрая одновременно. — Красивое имя. Вы уже женаты? Неро поперхнулся воздухом. Его щёки — те, что уцелели под слоем дорожной пыли и запёкшейся крови — внезапно приобрели оттенок спелого помидора. — М-мы... э-э... это... — выдавил он, и его рука метнулась к воротнику, будто тот внезапно стал тесным. Данте издал короткий, лающий смешок и пихнул брата локтем в бок. — Слыхал, Верг? Твой сын живёт с девушкой в грехе. Прямо как папочка когда-то. — Заткнись, Данте, — прошипел Вергилий, но без яда — скорее, по инерции. — Я просто констатирую факты, братец. Генетика — штука упрямая. Ева тихо рассмеялась, и в этом смехе было что-то удивительно молодое, что-то, что годы плена так и не смогли в ней убить. Она перевела взгляд на Вергилия, и её глаза, всё ещё окружённые сеткой тонких морщин, блеснули в свете уличного фонаря. — Он так похож на тебя в его возрасте, — сказала она тихо, обращаясь к сыну, но глядя на Неро. — Такой же растерянный. Такой же упрямый. Вергилий ничего не ответил. Он просто стоял, всё так же сжимая её локоть, и смотрел на своего сына — на этого лохматого парня с кибернетической рукой и алыми всполохами в ауре, который краснел от вопроса о женитьбе. И где-то глубоко, под слоями льда и стали, шевельнулось что-то давно забытое. Гордость. Ичиго стоял чуть поодаль, прислонившись плечом к фонарному столбу. Его руки были скрещены на груди, но поза была не угрожающей — скорее задумчивой. Он наблюдал за этой сценой, и перед его глазами вставала другая картина: маленькая клиника в Каракуре, запах антисептиков, усталая улыбка отца. И голос — «Прости, Ичиго. Я сделал всё, что мог». «Да, — подумал он про себя, и в горле что-то предательски сжалось, — они действительно семья. Настоящая.» Он моргнул, прогоняя непрошеную влагу, и глубоко вдохнул прохладный ночной воздух. Последним из портала, с лёгкостью фокусника, завершающего номер, вышел Урахара. Его полосатая шляпа была всё так же лихо сдвинута набок, а в руке он небрежно крутил трость, будто и не было позади боя с элитным отрядом Вандеррейха. Он окинул взглядом собравшихся и тихо, мелодично щёлкнул сложенным веером. Разрыв за его спиной схлопнулся с едва слышным вздохом, оставив после себя лишь запах озона и лёгкое покалывание в воздухе. — Кажется, впереди семейное воссоединение, — он говорил вполголоса, обращаясь к Ичиго, но не сводя глаз с четырёх фигур у порога приюта. — Иди, Куросаки-кун. Я тут вас подожду. Мне, знаешь ли, не привыкать. Он опёрся на трость и добавил, уже тише, с той особенной интонацией, в которой смешивались мудрость и озорство: — Вам ещё в Каракуру. Знакомить семью... так, со всеми. Ичиго не ответил. Он просто отлепился от столба и сделал шаг вперёд, туда, где четверо людей — нет, не людей, четверо полукровок, четверо уцелевших — замерли на пороге дома, который пах детскими карандашами и яблочным пирогом. Его дома там, в Каракуре, больше не было — только клиника отца, только пустая комната с плакатами, только могила матери под старым клёном. А здесь... здесь был дом. И, может быть, немного его тоже. «Знакомить семью, так со всеми, — повторил он мысленно слова Урахары. — Это уж точно.» Он шагнул ближе. В конце концов, он был Куросаки. А Куросаки — это теперь и их фамилия тоже. Дверь подалась с лёгким, пронзительным скрипом несмазанных петель — звуком, который Неро мысленно пообещал себе устранить уже завтра, — и над головой мелодично звякнул входной колокольчик: простая латунная штуковина, которую Кириэ повесила, «чтобы знать, когда дети заходят». Этот звук, такой знакомый, такой домашний, на мгновение перехватил ему горло. Он не успел сделать и двух шагов по коридору, не успел открыть рот, чтобы крикнуть «Я дома», как из-за угла, из гостиной, вылетела Кириэ. Она двигалась так стремительно, что её рыжие волосы взметнулись огненным нимбом, а передник, всё ещё повязанный поверх домашнего платья, захлопал на бегу. Она врезалась в Неро с силой, совершенно не соответствующей её хрупкому телосложению, и обхватила его обеими руками, вжимаясь лицом в грудь. — Господи, Неро! — её голос дрожал на грани между смехом и рыданиями. — Я так переживала! Когда Нико вернулась без тебя, а потом ещё и ты не отвечал на звонки, я уже... я уже не знала, что думать... Неро замер на секунду — всё ещё перепачканный, пропахший озоном и чужой кровью, с ноющей усталостью в костях, — а потом обнял её в ответ. Осторожно, но крепко. Одна рука легла на её спину, между лопаток, и начала медленно, успокаивающе поглаживать. Он уткнулся подбородком в её макушку и прикрыл глаза. — Я знаю, — прошептал он. — Знаю. Прости дурака. Но я вернулся. И теперь всё хорошо. Правда. Он повторял это снова и снова, чувствуя, как под его пальцами постепенно расслабляются её плечи, как её дыхание из судорожного становится глубже. И в этот момент ему было плевать, что за его спиной стоит вся его новообретённая семья, что Данте наверняка уже открыл рот для шутки, что Вергилий сверлит его спину своим фирменным «одобряю-но-не-покажу» взглядом. Здесь и сейчас существовала только Кириэ. Через пару секунд из того же коридора выскочила Нико. Её походка была быстрой и размашистой, сигарета, как всегда, торчала из уголка рта, а на щеках — следы машинного масла, выдававшие бессонную ночь в мастерской. Она не прыгала, не обнимала. Вместо этого она спокойно, почти вразвалочку, подошла, ухватила Неро за воротник куртки и резко притянула к себе. Её голос, когда она зашипела ему на ухо, был низким и опасным: — В следующий раз, остолоп, будь добр предупреждать. У меня чуть все волосы не выпали — переживать за тебя, идиота. А ты знаешь, сколько я на шампунь трачу? Молчи. Риторический вопрос. Неро не стал вырываться. Он только усмехнулся — устало, но тепло — и легонько хлопнул её по плечу. — Я тоже рад тебя видеть, Нико. — Ага, засранец, — буркнула она, отпуская его и делая шаг назад. В её глазах на мгновение блеснуло что-то влажное, но она тут же затянулась сигаретой и демонстративно уставилась в потолок. Когда Кириэ наконец отстранилась, вытирая уголки глаз кончиками пальцев, Неро поймал её взгляд и мягко, но решительно кивнул в сторону гостей. — А, и ещё... у меня новости, — он взял её за руку и повёл к Еве. Когда они остановились перед пожилой женщиной в грубом платье, Неро почувствовал, как пальцы Кириэ дрогнули в его ладони. — Кириэ, знакомься. Это Ева. Моя бабушка. Повисла тишина — такая глубокая, что стало слышно, как на кухне капает кран. Кириэ переводила взгляд с Евы на Неро, с Неро на Данте, и в её глазах читалась напряжённая работа мысли. Женщина перед ней выглядела как Триш, но старше. Мягче. Тоньше. И бабушка? Бабушка Неро — та самая, которую, по его словам, убили демоны двадцать лет назад? Она стояла здесь, в коридоре приюта, и смотрела на Кириэ с тёплой, чуть робкой улыбкой. Молчание решила нарушить Ева. — Очень рада с тобой познакомиться, дитя, — её голос звучал мягко, как шелест старой книги. Она слегка склонила голову, и в этом жесте было столько достоинства, что Кириэ невольно выпрямилась. — Надеюсь, мой внук тебя не обижает? — Нет! — выпалила Кириэ слишком быстро, слишком громко, и тут же смутилась. — То есть... нет, вы что, он... он очень заботливый. Ева улыбнулась шире, и в уголках её глаз собрались лучики тонких морщин. Кириэ снова перевела взгляд — на этот раз на Вергилия, стоящего чуть позади, всё так же не отпускающего материнской руки. Этого человека она знала только по коротким, скупым рассказам Неро. «Мой отец». «Он сложный». «Он вернулся». И вот он стоял перед ней — прямой, как клинок, с глазами цвета зимнего шторма. — А, да, — Неро кашлянул, — вы же тоже не знакомы. Кириэ, это мой отец. Вергилий. Брат Данте. Вергилий перевёл взгляд на Кириэ. Медленно, без спешки, оценивая. Затем посмотрел на сына — и коротко, почти незаметно, кивнул. Это был жест, который Неро распознал мгновенно: одобрение. Не многословное, не тёплое, но — одобрение. Он принял. Шокированная Кириэ снова посмотрела на Неро, и в её глазах читался немой вопрос: «Это всё правда?» — Да, — сказал Неро тихо, отвечая на незаданный вопрос, — понимаю. Я тоже сначала не поверил. Но теперь, Кириэ... — он сжал её руку, — теперь у нас есть полноценная семья. И только в этот момент Кириэ улыбнулась. По-настоящему. Широко, открыто, той самой улыбкой, что когда-то растопила лёд в сердце одинокого рыцаря Ордена Меча. Она отпустила руку Неро, сделала шаг к Еве и обняла её — осторожно, но крепко, как обнимают того, кого уже считали навсегда потерянным. — Вы уж простите меня, — прошептала она, и в её голосе снова задрожали слёзы, — это всё слишком неожиданно. Я даже не... не приготовила ничего... — Ничего не нужно, милая, — Ева погладила её по голове, и в этом жесте было что-то древнее, материнское, передаваемое из поколения в поколение. — Ты уже дала моему внуку дом. Этого более чем достаточно. Всё это время Ичиго стоял в тени у дверного косяка, скрестив руки и наблюдая. Он видел, как Кириэ бросилась к Неро — и перед его глазами на мгновение возник образ: длинные рыжие волосы, белое платье, та же стремительная нежность. «Вот ведь совпадения, — мелькнуло в голове, — рыжая, носит белое, добрая и застенчивая. Почти как Орихимэ.» Он невольно улыбнулся уголком губ — и тут же подавил эту улыбку, потому что Данте уже тянул к нему руки. — А теперь, дорогие дамы и прочие присутствующие! — голос Данте разнёсся по коридору с театральной громкостью. — Внезапные родственники продолжаются! Прошу любить и жаловать: мой и Вергилия двоюродный брат, Ичиго Куросаки! С этими словами Данте ухватил Ичиго за плечи и, игнорируя его глухое «Эй!», вытолкнул вперёд, прямо под свет коридорной лампы. Ичиго споткнулся, но устоял — спасибо многолетней практике уклонения от атак Рукии. Он выпрямился, поправил лямку за спиной, где висел Дзангэцу, и сдержанно кивнул. — Очень приятно, — сказал он, стараясь, чтобы голос звучал ровно. И тут Кириэ окончательно зависла. Она смотрела на Ичиго, на Неро, снова на Ичиго. Её губы беззвучно зашевелились. Голос. Этот голос. Тот же тембр, та же хрипотца, те же интонации — только чуть ниже, чуть грубее, будто Неро внезапно заговорил на октаву ниже и с лёгким акцентом. А подбородок? А этот взгляд — тяжёлый, упрямый, но с проблеском чего-то удивительно тёплого? Это словно Неро в другом костюме, с другими волосами, с другим мечом за спиной, но всё равно — Неро. — Мне кажется, я понял, что тебя удивило, — Неро вздохнул и поскрёб затылок. — Да, мы с ним действительно очень похожи. Я сам сначала охренел. Ну, в смысле... — он покосился на Еву, — очень удивился. — Ага, — Данте вкинул реплику с интонацией конферансье, — словно вас озвучивает один актёр. Прямо-таки до жути. Я, кстати, предлагаю проверить, может, вы ещё и спаррингуете одинаково? — Заткнись, Данте, — хором сказали Неро и Ичиго. Повисла секундная тишина. Потом Нико фыркнула. Данте расхохотался в голос. Даже Вергилий издал тихий, едва слышный звук — что-то среднее между вздохом и смешком. И в этот момент на шум спустились Триш и Леди. Леди остановилась на третьей ступеньке сверху, опершись плечом о перила. Её цепкий взгляд за долю секунды оценил сцену: Неро с девушкой, незнакомая женщина, Вергилий без меча в руке (что само по себе было чудом), какой-то рыжий парень с повадками воина. Она поймала взгляд Данте и просто улыбнулась — коротко, понимающе — и слегка помахала рукой, давая понять: не вмешиваюсь. А Триш... Триш замерла на последней ступеньке. Её глаза — те самые, что были точной копией глаз женщины в центре коридора, — встретились с глазами Евы. И мир вокруг них словно замер. Две женщины, разделённые непостижимой пропастью происхождения и судьбы, смотрели друг на друга с одинаковым выражением — шок, узнавание, неверие. Ева вздрогнула. Её пальцы, всё ещё лежавшие на плече Кириэ, дрогнули и соскользнули. Она смотрела на Триш, и её лицо — только что такое спокойное и тёплое — вдруг стало бледным, как полотно. Она видела собственное лицо. Своё молодое лицо. То, что смотрело на неё из зеркала в те далёкие дни, когда она держала на руках двух маленьких мальчиков. — Сынок, — её голос прозвучал тонко и испуганно, почти по-детски, — а это кто? Это... я? Данте отреагировал мгновенно. Он шагнул вперёд, заслоняя собой Триш, его широкая спина в алом плаще встала между матерью и её двойником, как щит. Его голос, когда он заговорил, был нарочито лёгким, почти беззаботным — но под этой лёгкостью звенела туго натянутая струна. — Мам, это долгая история, и я её обязательно расскажу, обещаю. Но давай... — он поднял руку в успокаивающем жесте, — давай не портить момент воссоединения, ладно? Сегодня и так слишком много всего. Он стоял так, словно прятал разбитую вазу. Большой, нелепый, трогательный в своей попытке защитить всех и сразу — и мать от правды, и Триш от неловкости, и момент от разрушения. Позади него Триш молча отступила на шаг. Её лицо было непроницаемым, но в глазах мелькнуло что-то странное — не страх, не обида, а скорее задумчивость. Леди, всё поняв без слов, мягко взяла её под локоть и потянула обратно, на второй этаж. Их шаги стихли наверху, и хлопнула дверь — тихо, почти деликатно. Тишина, наступившая после, была хрупкой, как первый лёд. И тогда Кириэ, всё ещё немного бледная, но с решимостью во взгляде, взяла Еву за руку и сказала: — Знаете... у нас на кухне есть яблочный пирог. И чай. Пойдёмте? Вам, наверное, нужно... поесть. Отдохнуть. И Ева, переведя дыхание, медленно кивнула. Её взгляд ещё раз скользнул в сторону лестницы, куда ушла Триш, но потом вернулся к Кириэ. И она улыбнулась — пусть и не так безоблачно, как минуту назад, но всё равно тепло. — Спасибо, дитя. Это было бы... чудесно. Ичиго, снова оказавшийся в задних рядах, молча выдохнул. Его ладонь, непроизвольно сжавшаяся в кулак, медленно разжалась. Он взглянул на Данте — тот всё ещё стоял, глядя на лестницу, и его лицо, на мгновение лишённое всех масок, было усталым и старым. Потом Данте встряхнулся, нацепил ухмылку и хлопнул в ладоши: — Ну что, пирог — это святое! Ведите, хозяйка! И все двинулись на кухню. Семья — разросшаяся, потрёпанная, со свежими шрамами и незаданными вопросами, — но семья. И впереди их ждал яблочный пирог. Кухня приюта была не парадной — она была жилой. Старый дубовый стол, исцарапанный детскими карандашами и следами от горячих кружек. Разномастные стулья, собранные, казалось, со всей Фортуны. На подоконнике — горшок с геранью, которую Кириэ упорно пыталась вырастить, несмотря на полное отсутствие таланта к садоводству. Над плитой — гирлянда из бумажных журавликов, сделанных детскими руками. Пирог стоял в центре стола — яблочный, ещё тёплый, с подрумяненной корочкой и трещинкой посередине, из которой сочилась янтарная карамель. Кириэ, слегка раскрасневшаяся от хлопот, разливала чай по кружкам — у каждой разный рисунок, ни одной пары. Из носика чайника поднимался пар, и запах трав смешивался с ароматом печёных яблок, создавая ту особую, неуловимую атмосферу, которую принято называть «домом». Неро сидел во главе стола — или, скорее, его туда усадили. Справа от него устроилась Ева, всё ещё закутанная в свою потертую шаль, но уже с лёгким румянцем на щеках — от тепла, от чая, от присутствия близких. Данте развалился напротив, закинув ногу на ногу и придвинув к себе сразу два куска пирога. Вергилий сидел рядом с матерью, прямой как струна, но его рука, лежавшая на столе, время от времени касалась её запястья — словно он проверял, что она всё ещё здесь. Ичиго пристроился с краю, на углу стола, с кружкой чая, к которой ещё не притронулся. Он слушал. Просто слушал. Неро отставил пустую тарелку и откинулся на спинку стула. Его голос звучал устало, но спокойно — он только что закончил пересказ трёх дней, вместивших в себя похищение, тюрьму, пробуждение новой силы и неожиданное обретение бабушки. Кириэ слушала, не перебивая, лишь иногда сжимая пальцами край салфетки. — Ну, вот как-то так, — Неро развёл руками. — Три дня. А кажется, что месяц. — Главное, — тихо, но весомо произнесла Ева, и все взгляды обратились к ней, — что мы теперь снова вместе. Она обвела глазами стол: сыновья — один в алом, другой в синем, внук с его девушкой, и даже оранжевоволосый юноша в углу, который, сам того не зная, был частью её семьи. Её губы дрогнули в улыбке — печальной и светлой одновременно. — Этого у меня не отнять. Никому. Повисла тишина. Но не гнетущая, не та, что бывает после плохих новостей — а та, что наступает, когда всё уже сказано, и остаётся только чувствовать. Данте молча придвинул матери чашку с чаем. Вергилий опустил взгляд в стол, но его пальцы чуть крепче сжали её запястье. Ичиго кашлянул. Негромко, почти извиняющимся тоном. — Ева... — он замолчал, подбирая слова, и все повернулись к нему. — Можно вопрос? Мне... не даёт покоя. — Конечно, дитя. — Ева чуть выпрямилась, и в её глазах мелькнул интерес. — Как вы общались с моей мамой? Мы же в разных мирах. В смысле... — он нахмурился, — я понимаю, что есть порталы, Гарганта и всё такое, но письма? Регулярно? Это же не просто открыл дверь и зашёл. Ева опустила взгляд в свою чашку. Её пальцы обхватили горячий керамический бочок, но она, казалось, не чувствовала жара. Когда она заговорила, её голос звучал далеко — где-то в прошлом, в тех днях, которые она хранила под сердцем все годы плена. — Спарда... — одно имя, а сколько в нём смысла, — мой муж, очень любил меня. После того, как я сбежала в этот мир, спасаясь от гнева Его Величества, я думала, что никогда больше не увижу свою семью. Родителей. Сестру. Но Спарда... — она улыбнулась, и в этой улыбке проскользнула та самая девичья нежность, которую не стирают ни годы, ни страдания, — он решил иначе. Она сделала глоток чая. — С помощью Ямато. Ты знаешь этот клинок? Ичиго кивнул. — Спарда использовал его, чтобы ходить из одного мира в другой. Это было... трудно. Опасно. Но он делал это. Раз в месяц, иногда реже. Он брал моё письмо, исчезал на день, и возвращался с ответом от Масаки. Так мы и продолжали общаться. Её голос стал тише. — Но однажды он ушёл и не вернулся. Я ждала день. Два. Неделю. Письмо к Масаки так и осталось лежать на столе. А на следующий день... на следующий день напали они. Квинси из Вандеррейха. И похитили меня. Данте накрыл её плечи своей рукой — широкой, тёплой, тяжелее, чем нужно, но он никогда не умел рассчитывать силы в такие моменты. Он просто прижал мать к себе, и она не сопротивлялась. Напротив — поддалась, прильнув щекой к его плечу. Вергилий не двинулся, но его челюсть сжалась так, что под скулами заходили желваки. Эти воспоминания были тяжёлыми для всех. Для Данте — огонь, крик, бессилие. Для Вергилия — ещё хуже: холодное, грызущее чувство вины, которое он таскал в себе десятилетиями. Молчание продлилось недолго. Неро, чувствуя, как атмосфера за столом тяжелеет, решительно хлопнул ладонью по столу — так, что чашки звякнули. — Так! Давайте не будем о грустном. — Он обвёл всех взглядом и остановился на Ичиго. — Ичиго, выходит, ты мне... дядя? — Он попробовал это слово на вкус, скривился и недоумённо развёл руками. — Но мы почти ровесники. Как? Это как вообще? Ичиго пожал плечами — жест, который он явно перенял от своего отца. — Сам не понимаю до конца. Но факт есть факт. — Возможно, — раздался спокойный, размеренный голос Вергилия, — раз миры разные, время в них течёт тоже по-разному. То, что здесь — двадцать пять лет, там могло занять меньше. Или больше. Логично предположить, что временной поток между мирами не синхронизирован. Ичиго задумался, потом медленно кивнул. — Тоже верно. Я как-то не задумывался. Для меня мама всегда была... ну, просто мамой. А семейная история — ну, отец рассказывал обрывками, но он тот ещё рассказчик. — Кстати, о семье, — Ичиго выпрямился на стуле и впервые за вечер улыбнулся по-настоящему, не сдержанно, а открыто. — В моём мире у меня тоже есть семья. Две сестры, Карин и Юзу. И отец. Иссин. При имени «Иссин» Ева тихо ахнула и прижала ладонь к губам. Её глаза на мгновение увлажнились. — А, тот самый весельчак Иссин, про которого писала моя сестрёнка... — она покачала головой и вдруг рассмеялась — тихо, с хрипотцой, но искренне. — Масаки была от него без ума. Писала, что он совершенно невыносим, и поэтому она выйдет за него. — Звучит как папа, — хмыкнул Ичиго. — Он тот ещё «весельчак». Однажды вломился в мою комнату в три часа ночи с криком «Ичиго, я придумал новую атаку!» и чуть не проломил стену головой. Данте расхохотался. Неро прыснул в кулак. Даже Вергилий издал тот самый тихий звук, который у него означал крайнюю степень веселья. — Ну, в общем, — Ичиго обвёл всех взглядом, теперь уже увереннее, — раз у нас идут семейные знакомства, значит, надо знакомить всех. Так что... — он сделал паузу и решительно кивнул, — приглашаю вас к себе. В Каракуру. Познакомлю с отцом и сёстрами. Уверен, они... будут рады. Ну, или хотя бы удивлены. Ева, Данте, Неро и Вергилий переглянулись. Этот безмолвный обмен взглядами длился всего пару секунд, но в нём было всё: удивление, благодарность, предвкушение и — главное — согласие. Неро и Данте почти одновременно, с той неподражаемой синхронностью, которая выдавала в них родственников больше, чем цвет волос, хором выдали: — Приглашение принято. Кириэ улыбнулась и пододвинула к Ичиго тарелку с пирогом. — Раз так, давайте доедим. Путешествовать на голодный желудок — плохая примета. И кухня наполнилась звуками: звоном ложек, смехом, голосами. Семья — странная, собранная из осколков разных миров, — праздновала своё первое общее застолье. И пусть за окнами была глубокая ночь, внутри горел свет. Портал открылся иначе, чем в прошлый раз. Не в ночной тишине, не в тенях заброшенного штаба, а посреди солнечного дня, на тихой улочке японского пригорода. Воздух здесь пах иначе — не солью и кипарисами, а нагретым асфальтом, свежей листвой и едва уловимым ароматом жасмина, доносившимся из чьего-то сада. Переход между мирами был плавным, почти деликатным — Урахара знал своё дело. Семья вышла из разрыва почти одновременно, плечом к плечу, и на мгновение замерла, щурясь от яркого солнца. После прохладных коридоров приюта, после ночной Фортуны, этот свет казался почти осязаемым — тёплым, золотистым, льющимся сквозь кроны старых клёнов, что обрамляли улицу. Перед ними стоял дом. Двухэтажный, с вывеской «Клиника Куросаки» над входной дверью, с табличкой «Приёма нет» в окне и велосипедом, прислонённым к стене. На подоконнике второго этажа виднелась одинокая фигурка — плюшевый лев с потёртым ухом. — Клиника? — Неро нахмурился, переводя взгляд с вывески на Ичиго. Он ожидал, наверное, чего-то более... боевого. Штаба, убежища, тренировочного полигона — чего угодно, но не маленькой семейной клиники с геранью на окнах. — Угу, — Ичиго пожал плечами, но в его голосе прозвучала та особая, сдержанная гордость, которая бывает у людей, выросших в доме, где помогают другим. — Отец с мамой, когда сошлись, открыли её. Мама хотела помогать людям. А отец... — он хмыкнул, — отец её во всём поддерживал. Ну, и до сих пор поддерживает. По-своему. Он не успел договорить, потому что на его плечи с размаху обрушился Данте — всем своим весом, всей своей бесцеремонной братской наглостью. — А мы тут точно поместимся? — Данте прищурился, разглядывая скромный фасад с видом оценщика недвижимости. — Для члена нашей семьи живёшь ты, скажем так, скромненько, Клубничка. Ичиго дёрнул плечом, сбрасывая его руку. — Поместимся. И хватит меня так звать! — В его голосе зазвенело раздражение пополам с усталостью. — Моё имя, вообще-то, значит «Защитник номер один»! Данте расплылся в улыбке. Той самой — широкой, невыносимо самодовольной, которая означала, что он нашёл новую игрушку и не отпустит её ещё очень долго. — Да, я знаю, знаю. Но «Клубника» — тоже. И это смешнее. — Смешнее — что? — Ичиго скрестил руки на груди. — Что мои родители назвали меня в честь ягоды? — Именно! — Данте торжественно поднял палец. — Это доказывает, что у твоих предков было чувство юмора. А у моих... — он покосился на Вергилия, — судя по всему, только чувство трагедии. Вергилий, до этого молча разглядывавший фасад клиники, перевёл взгляд на брата. Его голос прозвучал неожиданно мягко — без привычного льда, без снисходительности. — Скромно — не значит хуже, брат. Данте замер с открытым ртом. Неро удивлённо приподнял бровь. Ичиго перевёл взгляд с одного на другого, не понимая, почему это простое заявление вызвало такую реакцию. — Уверен, — продолжил Вергилий, и его взгляд скользнул по вывеске, по велосипеду у стены, по плюшевому льву в окне, — этот дом — такой же родной, как и наш когда-то. Не размером ценен дом. А теми, кто в нём живёт. Тишина, повисшая после его слов, была абсолютной. Данте моргнул. Потом ещё раз. Потом обернулся к Еве с выражением лица человека, который только что увидел, как рыба запела оперу. — Мам, у нас Вергилий сломался! Срочно нужна починка! Кажется, он только что сказал что-то... — Данте драматично понизил голос до шёпота, — ...душевное. — Заткнись, Данте, — отозвался Вергилий, но без яда — скорее, рефлекторно, как старая привычка. Ева ничего не ответила. Она просто стояла, опираясь на руку Вергилия, и смотрела на эту перепалку с тихой, безмятежной улыбкой. Её глаза — те самые, что видели десятилетия плена, — сейчас отражали только свет. Солнечный свет Каракуры, играющий в листве. Двух сыновей, которые снова, как в детстве, переругивались. И этот дом — не её, но принадлежащий её крови, её сестре. Кириэ стояла чуть в стороне, прижимая ладони к груди. Её глаза были широко распахнуты, а губы беззвучно шевелились. Переход между мирами — не портал, не дверь, а само ощущение: как воздух становится другим, как гравитация чуть-чуть меняется, как кожа покалывает от чужеродной, но не враждебной энергии — всё это было для неё откровением. Она, выросшая в замкнутом мире Фортуны, впервые покинула не то что город — саму реальность. И теперь стояла на улице японского городка, чувствуя, как её сердце колотится где-то в горле. — Тут так... спокойно, — прошептала она, ни к кому конкретно не обращаясь. — И пахнет жасмином. Неро взял её за руку и легонько сжал. В этот момент Урахара, всё это время стоявший в стороне с видом человека, который уже мысленно составляет список дел на сегодня, буднично взмахнул тростью и закрыл портал. Разрыв схлопнулся с тихим, мелодичным звуком — словно где-то далеко лопнул мыльный пузырь. — Ну, вот и всё, — произнёс он, поправляя шляпу. — Моё дело тут закончено. Он обернулся к Ичиго и слегка поклонился — не глубоко, но с той особой теплотой, которую редко демонстрировал. — Ичиго-кун. У вас есть чудо-меч, чтобы вернуться в свой мир, — он перевёл взгляд на Вергилия, имея в виду Ямато, — а Ичиго, в общем-то, и так дома. Так что я, пожалуй, откланяюсь. У меня магазин без присмотра, а Дзиру у меня, конечно, хороша, но не настолько, чтобы оставлять её одну с капризными покупателями. Данте отделился от группы. Он подошёл к Урахаре не своей обычной разболтанной походкой, а спокойно, размеренно. Без шуток, без усмешки. Его лицо, на мгновение лишённое всех масок, было серьёзным и открытым. Он протянул руку. — Спасибо. За помощь. Два слова. Простых. Но в устах человека, который всю жизнь прятал благодарность за иронией, они весили больше, чем целая речь. Данте смотрел Урахаре прямо в глаза, и его рукопожатие было крепким — не нарочито-грубым, а именно крепким, надёжным. Урахара на мгновение замер, словно не ожидал. Потом его лицо озарила та самая улыбка — не хитрая, не загадочная, а простая, почти человеческая. — Всегда пожалуйста, — ответил он, пожимая руку в ответ. — Обращайтесь, если что. Моя лавка, как вы знаете, открыта для... особых клиентов. — Он бросил короткий взгляд на Еву и добавил уже тише: — И передайте вашей матери, что её рейрицу, хоть и ослаблена, всё ещё прекрасно держит форму. Как у настоящей Квинси. Он развернулся и двинулся по улице, насвистывая что-то неопределённое, и его полосатая шляпа ещё долго мелькала в просветах между клёнами. Ичиго проводил его взглядом и повернулся к дому. Он сделал глубокий вдох — и выдох. Потом шагнул к входной двери и нажал на звонок. — Ну, раз все здесь... добро пожаловать домой. Надеюсь, вы готовы к встрече с моим отцом. Потому что я — не очень. Из-за двери донёсся нарастающий топот, а вслед за ним — громогласный рёв: — ИЧИГО-О-О-О! ТЫ ПРИВЁЛ ГОСТЕЙ?! ПОЧЕМУ НЕ ПРЕДУПРЕДИЛ?! У НАС БАРДАК! Я НЕ ГОТОВ К СЛАВЕ! Данте медленно повернулся к Вергилию, и его улыбка достигла ушей. — Кажется, я начинаю любить эту семейку. Гостиная дома Куросаки была не парадной — она была обжитой до последнего сантиметра. Разномастные подушки на диване, засаленный журнал «Еженедельник Каракуры» на журнальном столике, фотографии в рамках: Масаки, смеющаяся в объектив; Ичиго с младшими сёстрами на пляже; вся семья у входа в клинику. Запах — сушёных водорослей, старого дерева и чего-то неуловимо лекарственного — смешивался с ароматом готовящегося на кухне карри. И в этой гостиной царил полный, абсолютный, оглушительный хаос. Данте и Иссин нашли друг друга мгновенно — как два хищника, почуявшие родственную душу на другом конце саванны. Они сидели напротив, разделённые низким столиком, но уже успели сдвинуть в сторону лампу и вазу с сухоцветами, освобождая место для жестикуляции. — Пицца! — Данте хлопнул ладонью по столу так, что подпрыгнули чашки. — Универсальная еда! Четыре сыра, пепперони, двойное тесто — это не просто еда, это философия! Круглая, как сама жизнь! Разделённая на треугольники, как наши судьбы! — Чепуха! — Иссин взмахнул рукой с воображаемой поварёшкой. Его лицо, обрамлённое щетиной, сияло праведным гневом. — Карри! Вот где душа! Острое, горячее, заставляет плакать и смеяться одновременно! Как первая любовь! Как битва насмерть! Ты ешь — и чувствуешь, что жив! — Карри можно есть ложкой, — парировал Данте, прищурившись, — а пиццу — руками! Это свобода! Руки в масле, сыр тянется до локтя — вот что значит настоящая трапеза воина! — Свобода?! — Иссин вскочил на ноги и драматично ткнул пальцем в потолок. — Карри не признаёт границ! Ты можешь добавить в него что угодно! Это демократия в тарелке! Они уставились друг на друга, тяжело дыша, и вдруг — синхронно, как по команде, — расхохотались. — Мне нравится твой стиль, — признал Данте, вытирая уголок глаза. — Взаимно, — Иссин хлопнул его по плечу с силой, способной свалить буйвола. Данте устоял. И это, кажется, стало финальной точкой их молчаливого братания. В другом углу гостиной разворачивалась битва иного рода. Карин — двенадцатилетняя девчонка с острыми коленками, растрёпанным чёрным хвостом и взглядом, способным прошибить бетонную стену, — стояла перед Неро, скрестив руки на груди. Её поза была точной копией позы Ичиго в бою. — Значит, так, — её голос звучал деловито, как у сержанта перед строем, — ты мой племянник. Факт есть факт. Не важно, что ты старше. Не важно, что ты выше. Не важно, что у тебя демоническая рука и ты можешь меня прихлопнуть одним пальцем. По крови ты — племянник. А я — твоя тётя. Карин Куросаки. Запомни это имя. — Тётя?! — Неро выглядел так, будто ему только что предложили съесть живую жабу. — Да ты мне в младшие сёстры годишься! Ты вообще в каком классе?! — В шестом, — отрезала Карин, и в её голосе звенела сталь. — Но это ничего не меняет. Иерархия есть иерархия. Вот представь: война. Я отдаю приказы. Ты выполняешь. Логично? — Логично?! — Неро в отчаянии обернулся к Кириэ, ища поддержки, но та лишь улыбнулась и покачала головой, явно наслаждаясь зрелищем. — Какая, к чёрту, логика?! — Семейная, — ответила Карин и позволила себе лёгкую, едва заметную улыбку победителя. — Привыкай. Неро открыл рот, закрыл, снова открыл — и в итоге просто махнул рукой, признавая поражение. Против фактов не попрёшь. А эта мелкая — она, кажется, знала это лучше всех. Ева сидела в почетном кресле у окна — старом, с высокой спинкой, которое Юдзу заботливо застелила мягким пледом. Вергилий стоял рядом, прямой и молчаливый, как часовой, но его поза была расслабленной — настолько, насколько он вообще мог быть расслаблен. Его ладонь покоилась на спинке кресла, и время от времени Ева рассеянно касалась его пальцев, словно проверяя, что он всё ещё здесь. Юдзу — близняшка Карин, с короткой стрижкой и мягкими, тёплыми глазами — принесла Еве чай и теперь стояла рядом, слегка покрасневшая от похвалы. — Какая прилежная девочка, — Ева улыбнулась ей, и в этой улыбке было столько материнского тепла, что Юдзу, кажется, растаяла на месте. — И чай замечательный. Сама заваривала? — Да... — пролепетала Юдзу. — Я люблю. Мама научила. До того, как... — Она хорошо тебя научила, — мягко перебила Ева, не давая девочке провалиться в грустные воспоминания. — Очень хорошо. Потом Ева перевела взгляд на Иссина, который как раз вскочил на табуретку, чтобы проиллюстрировать какую-то историю, и хитро прищурилась. — Иссин, — позвала она, и её голос, не повышаясь, каким-то чудом перекрыл общий гул. Иссин замер на табуретке. — А ты поправился. Иссин пошатнулся, схватился за сердце и рухнул с табуретки с таким драматизмом, будто его пронзила стрела навылет. — Сражён! Наповал! — простонал он с пола. — Масаки, прости! Твоя сестра меня разоблачила! — Масаки писала, что ты был как тростинка, — продолжала Ева с невозмутимостью, достойной Вергилия. — Видимо, семейное счастье пошло тебе на пользу. И кухня Юдзу. Юдзу тихо прыснула в ладошку. Карин закатила глаза, но не смогла скрыть усмешки. И в самом тихом углу гостиной, в стороне от этого балагана, на старом диванчике под книжными полками сидели две девушки. Орихимэ пришла за полчаса до этого — Юдзу позвонила ей со словами «У нас гости из другого мира!» с такой интонацией, будто сообщала о доставке пиццы. Она успела застать только середину хаоса и теперь сидела, поджав ноги, с чашкой чая в ладонях, и тихо, почти заворожённо наблюдала за происходящим. Кириэ села рядом — может быть, потому что они были единственными, кто не кричал, может быть, потому что почувствовала родственную душу. Рыжие волосы, светлые глаза, мягкий голос. И — поразительное, почти невероятное сходство. — Ты тоже заметила? — спросила Орихимэ, проследив за взглядом Кириэ, устремлённым на Неро и Ичиго, которые на мгновение оказались рядом — один что-то ворчал про мелких тёть, второй пытался оттащить отца от Данте. — Их голоса... — прошептала Кириэ. — Это невероятно. Будто один человек в двух телах. И манеры. И этот взгляд. — Угу, — Орихимэ кивнула и перевела взгляд на Ичиго. — Когда я впервые увидела Неро, я чуть не перепутала. Думала, может, у Ичиго-куна появился брат-близнец. Но нет. Оказалось — племянник. — А я, — Кириэ улыбнулась, и её голос стал тише, — когда увидела Ичиго, подумала: «Это Неро, только старше и с другим мечом». А теперь смотрю на вас и думаю... — она запнулась, подбирая слова. — Что мы тоже похожи? — закончила Орихимэ. Её глаза — тёплые, карие, с золотинкой — встретились с глазами Кириэ. — Очень, — признала Кириэ. — Рыжие. Носим белое. Добрые... ну, мне так кажется. — И застенчивые, — добавила Орихимэ, и обе тихо рассмеялись, прикрывая рты ладошками. — Я тоже это заметила. Как будто... — она задумалась на секунду, — как будто Вселенная решила: «Вот хорошая идея. Сделаю-ка ещё одну». — Или судьба, — тихо сказала Кириэ. — Свела нас всех. Не просто так. Орихимэ ничего не ответила. Она просто взяла Кириэ за руку — мягко, без слов. И Кириэ не отдёрнула. Они сидели так, две девушки из разных миров, связанные нитями, которых не видят глаза, и смотрели, как их парни — их упрямые, громкие, невозможные парни — переругиваются через всю комнату. Ичиго стоял в дверном проёме, прислонившись плечом к косяку. Дзангэцу он оставил в прихожей, скрестив руки на груди, и просто смотрел. Отец, взгромоздившийся на табуретку, снова что-то доказывал Данте — и тот, в своём алом плаще, хохотал, запрокинув голову. Карин пихала Неро в бок, показывая на что-то в телефоне, и тот, сначала хмурясь, теперь смотрел с интересом, почти забыв протестовать. Юдзу подкладывала Еве пирожные, а та гладила её по голове с такой нежностью, будто знала эту девочку всю жизнь. Вергилий — Вергилий! — сидел рядом с матерью и не пытался никого убить. И две рыжие девушки на диване тихо разговаривали, держась за руки, словно знали друг друга с детства. Ичиго глубоко вдохнул. Выдохнул. «Моя семья, — подумал он, и в горле что-то предательски сжалось. — Крепкая. Полная. Как никогда. И мы все друг за друга горой.» Сквозь шум, сквозь смех и крики, сквозь грохот (отец снова упал с табуретки), сквозь солнечный свет, льющийся в окна, пробилась одна простая мысль. Та самая, которую он не позволял себе чувствовать слишком долго — с той самой ночи у реки, с той самой лужи крови под дождём. У него снова была семья. Большая. Шумная. Невозможная. Его. Он увидел, как Неро поймал его взгляд через комнату и коротко, едва заметно кивнул. Ичиго ответил тем же. Данте внезапно вынырнул из спора с Иссином и, не глядя, махнул рукой брату. — Эй, Верг! Ты слышал?! Этот парень утверждает, что карри лучше пиццы! Скажи ему! — Оба хуже хорошего стейка, — ответил Вергилий, не поворачивая головы. — ПРЕДАТЕЛЬСТВО В РЯДАХ! — взвыл Данте. — СТЕЙК! — заорал Иссин. — ОН ТОЖЕ ХОРОШ! Я ГОТОВ ПРИЗНАТЬ СТЕЙК! И гостиная снова взорвалась хохотом.