Последний рёв Горынывны

Иван-дурак брёл по тёмному лесу, не зная, куда податься. Вокруг него только деревья да кусты, чьи ветви тянулись к нему, будто пытаясь ухватить. Тишина, да такая густая, что даже шорох собственных шагов казался Ивану оглушительным. Сердце его колотилось, как у зайца, загнанного в ловушку, а в голове роились мысли, одна страшнее другой. Он оборачивался каждый раз, когда казалось, что что-то мелькнуло в тени, но виднелись лишь кроны деревьев, плотно сросшиеся над его головой, как потолок из тёмных листьев. Вдруг Иван увидел впереди светлый пятак - небольшой прогал среди деревьев, окружённый стройными кудрявыми берёзками. С их ветвей капали крупные капли росы, сверкая в тусклом лунном свете, как слёзы. Неподалёку от этой лесной поляны располагался ручей, журчащий своим тихим голоском. Вода в нём была чистая, как слеза младенца, и вилась змейкой между мхом и камнями. Но взгляд Ивана привлекло другое: у самого берега ручья стояла старая полуразрушенная избушка. Деревянные стены её были потемневшими от времени и дождей, крыша слегка осела, а дверца, казалось, едва держалась на одной петле. Иван не сразу решился подойти ближе, но любопытство взяло верх. Подойдя к избушке, он почувствовал слабый запах сырости и гнили, что витал в воздухе, словно призрак давнего прошлого. Дверь в избушку была открыта — Да ладно, была-не была, - шепнул Иван себе под нос, подойдя к дому. Старый пол скрипел, постепенно открывая перед незваным гостем мрак и запустение. Внутри было холодно и мрачно, только слабый свет луны проникал сквозь узкие щели в стенах, рисуя странные тени на полу. Глаза Ивана постепенно привыкли к полумраку. Он заметил, что на земле валялись какие-то обломки, а по углам разлеглись скелеты маленьких козлят, явно растерзанных, обглоданных и брошенных умирать. Возможно, когда-то давно в этом доме тихо-мирно проживала счастливая (?) семья, но… Произошло нечто ужасное. Иван содрогнулся от этой мысли, и его взгляд упал на одну из комнат, дверь в которую была сорвана с петель, а стена и потолок разрушены, словно что-то или кто-то взорвался внутри. Разрушенная комната выглядела особенно жутко. Иван, ощутив леденящий страх, неосознанно стал пятиться назад, пока не упёрся спиной в холодную, шершавую стену. Ему казалось, что стены дышат, что скелеты козлят внезапно оживут и начнут наводить шорох на округу. Вокруг него нависала зловещая тишина, прерываемая лишь стуком его сердца, которое билось в груди как молот. Он прижался к углу, как загнанный зверь, охваченный паникой. Перед его глазами всплывали образы того, что могло здесь произойти. Ему казалось, что вот-вот он увидит сцены борьбы и отчаяния, услышит крики и стоны, раздавшиеся в тот роковой миг. Иван чувствовал себя словно в ловушке, окружённый мраком и смертью. Иван стоял, прижавшись к холодной стене, и пытался справиться с охватившим его страхом. Вдруг тишину нарушил звук шагов. Сначала они были едва слышны, словно кто-то осторожно крался снаружи, но с каждой секундой шаги становились всё громче и отчётливее. Иван напрягся, сердце его забилось быстрее, а руки непроизвольно сжались в кулаки. Он словно прирос к месту, не в силах пошевелиться, а шаги тем временем продолжали приближаться, как будто тот, кто их издавал, намеренно двигался в его сторону. Вместе с шагами Иван внезапно уловил тихое, тяжёлое кряхтение, доносящееся из того же направления. Этот звук был так близок, что казалось, будто тот, кто его издаёт, стоит прямо за его спиной. Кряхтение было грубым, надтреснутым, будто издаваемое существом, чьи лёгкие работали с трудом, как у старика, вынужденного тащить на себе невообразимо тяжёлую ношу. Звуки становились всё ближе, и Иван почувствовал, как холодный пот проступил на его лбу. В проёме показалась массивная тень. Иван вжался в угол, его дыхание сбилось. В следующий миг в дом вошёл… Пузатый серый волк, которого он видел раньше в лесу вместе с Добрыней. На этот раз его живот стал ещё больше и округлее, словно шар, туго наполненный чем-то тяжёлым. Волк тяжело дышал, каждый его шаг давался с большим трудом, а огромный живот перекатывался под его серой шерстью, как бы притягивая его к земле. Казалось, что любое движение волка сопровождалось глухим урчанием, как будто его чрево было полно до краёв и уже не могло выдерживать такой нагрузки. Волк чуть не запнулся на пороге, но, устояв на ногах, медленно переступил через порог, явно страдая от тяжести, которую нес. — Ох, беда мне, беда... - пробормотал волк, словно сам себе. — Живота моего никак не унять, так и давит, так и тянет к земле... Он остановился, заметив Ивана, стоящего в углу. В его взгляде появилась смесь удивления и коварства, как будто он размышлял, стоит ли сейчас утолить свой аппетит ещё больше. — Ишь ты, опять встретились, парень... - произнёс волк, медленно осматривая Ивана с ног до головы, явно оценивая его как потенциальный перекус. — Как ты сюда забрёл-то? Али сам не знаешь, где оказался? Иван, хоть и напуганный до глубины души, осмелился ответить, голос его всё ещё дрожал: — Да что-то неведомое привело меня сюда... А ты-то как, волк, сюда попал? Гляжу, тяжко тебе... Что ж ты такой раздутый ходишь? Волк тяжело вздохнул, его массивный живот слегка шевельнулся при этом движении, издав тихий звук, будто что-то в его нутре сдвинулось. — Ох, и сам не ведаю, как до такого дошёл, - ответил волк с усмешкой, на которой не было и следа от печали. — Набил брюхо, так что и дышать тяжко, а тут ты передо мной. Смотри, как бы я не передумал. Живёшь только потому, что ты не влезешь в меня уже. Иван посмотрел на волка с опаской, понимая, что перед ним не просто существо, а коварный хищник, который получил своё, но вполне мог захотеть ещё. — А ты, волк, случайно не знаешь, что здесь произошло? - спросил Иван, решив, что лучше поддержать разговор, чем оказаться в брюхе этого серого разбойника. Волк лениво почесал за ухом, как будто раздумывая, стоит ли тратить время на ответ. — Да что мне до этого дома, - бросил он наконец. — Зашёл, думаю, передохну, а тут ты. Дело, видать, давно было, но кто его знает? Слышь, ходят байки, что хищник какой-то сюда заглянул давным-давно, да козлят всех тут разом и сцапал. Мать их, козу, мол, тоже хватануть пытался, но что с ней стало - неизвестно. Может, подохла где-то, а может, сбежала, но и кто его знает, как оно на самом деле было. Слухи да догадки, а толку с них… В лесу, парень, таких историй хватает. Иван, чувствуя, что волк не настроен на длительные беседы, попытался сменить тему: — А ты что тут забыл, серый? Вижу, не просто так сюда пришёл. Волк слегка склонил голову набок, оскалив клыки в хитрой ухмылке: — Да так, по своим делам шёл, места подремать искал, да брюхо переварить… Странствую, сытость праздную. В лесу своём и спать могу, али тебя на дорогу навёл - сам бы не дошёл. А ты что тут забыл, дурень? Иван, немного приосанившись, начал рассказывать свою историю: — Да тут такое дело… Сказал мне князь наш, чтоб я с товарищем спас его дочь, Забаву Путятишну, которую злодейка Горынывна похитила. Вот иду, ищу следы. Уже и Добрыня мой товарищ пал, и остался я один, без оружия, без надежды… Волк фыркнул, сузив глаза, и недоверчиво спросил: — Как же тебе удалось вырваться из её лап? Добрыня, говоришь, пал? А ты вот живехонький. Иван нервно улыбнулся: — Оставил ей скатерть-самобранку. Наколдовал ей всякой снеди, она и отвлеклась. А я... ноги в руки и в лес. Вдруг лес наполнился глухим, агрессивным рёвом, который заставил стены старого дома задрожать. Волк с тревогой посмотрел в сторону звука и покачал головой: — Ну и дела ты наделал, дурак! - рявкнул он, оглянувшись на Ивана с явной злобой. — Лучше б я тебя сразу в брюхо себе запихал, глядишь, и меньше хлопот было бы. А теперь, будь спокоен, эта проклятая тварь рвать и метать будет, и всех нас к чертям сожрёт! Волк хищно оскалился, глядя на Ивана, словно размышляя, не стоит ли ему всё же избавить мир от этого неумехи, пока не поздно. Иван, отчаянно пытаясь найти выход из ситуации, спросил: — А как же быть? Что мне делать? Как остановить её? Волк, оскалив клыки в подобии улыбки, лениво ответил: — Знаешь, в этом лесу есть волчьи ягоды, - произнёс волк, прищурившись. — Красные, сочные, на вид - лакомство, а на вкус - яд смертельный. Уговори её пожрать этих ягод, да побольше, и тогда, может, брюхо её не выдержит, лопнет, как перезрелый арбуз. Но вот идти с тобой, помогать и за тобой хвостиком бегать я не стану. Мне-то это зачем? Я своё брюхо уже набил, а с тобой и вовсе возиться не вижу смысла. Ты и так жив остался по чистой случайности. Так что дальше сам выкручивайся, дурачок. Иван тяжело вздохнул, осознав, что волк не станет его союзником в этой опасной авантюре. Он оглянулся на серого разбойника, но тот уже потерял всякий интерес к происходящему. Волк лениво потянулся, словно довольная кошка, и затем с явным удовольствием улёгся прямо на полу избушки. Его огромное, переполненное брюхо слегка перекатилось, когда он нашёл себе удобное место. — Ах, хорошо-то как, - протянул волк, закрыв глаза и слегка урча от удовольствия. — Вот оно, счастье-то - наелся до отвала, теперь и подремать можно. Ничто не сравнится с этим чувством. Охота удалась на славу… Он почесал свой распирающий живот, наслаждаясь тяжестью, которая, казалось, впускала его в негу. С каждым выдохом он погружался в спокойствие, абсолютно не заботясь о предстоящей битве Ивана с Горынывной. В его глазах читалась полная удовлетворённость - волк добился своего, и теперь его ничто не беспокоило. — Давай, дурачок, действуй, как знаешь, - лениво произнёс волк, едва приоткрыв один глаз. — А я тут отдохну, посмотрю, как тебя Горынывна слопает, если ягоды не помогут. Иван-дурак, понимая, что времени у него в обрез, торопливо покинул старую избушку. Он бросил последний взгляд на волка, который уже блаженно прикрыл глаза и, похоже, совсем забыл о его существовании. Иван тяжело вздохнул, собрав все свои силы и решимость, и, не оглядываясь больше, двинулся вглубь леса. Он пробирался сквозь густые заросли, оступаясь на каждом шагу, но страх перед Горынывной гнал его вперёд. Иван лихорадочно осматривал каждый куст, надеясь как можно скорее найти те самые волчьи ягоды, о которых говорил волк. Каждый шорох в лесу казался ему предвестником беды, каждое дерево - укрытием для врага. — Чёрт бы побрал этого волка, - пробормотал Иван, оглядываясь по сторонам. — Наговорил мне тут про ягоды, а как искать их - самому думай. Но надо спешить, пока Горынывна не добралась до озера. Он ускорил шаг, едва не спотыкаясь о корни деревьев. Иван понимал, что малейшее промедление может стоить ему жизни. Вдобавок к этому, мысли о погибшем Добрыне и судьбе Забавы Путятишны не давали ему покоя. Ему нужно было во что бы то ни стало успеть найти ягоды и заманить дракониху в ловушку, пока ещё есть шанс её остановить. Лес становился всё гуще и темнее, но Иван не сдавался, пробираясь сквозь заросли, словно загнанный зверь. Наконец, его глаза уловили слабый красный отблеск среди кустов. Подойдя ближе, Иван увидел небольшую поляну, усыпанную волчьими ягодами. Ягоды были крупные, сочные, словно специально манили к себе. Иван быстро начал срывать их, наполняя свою рубаху, стараясь не терять ни секунды. — Вот они, - прошептал он, торопливо работая руками. — Только бы успеть… Между тем, Горынывна, которая уже начала своё движение в сторону целебного озера, страдала от собственной тяжести. Её брюхо, раздутое до предела после пира, тяжело тянуло её вниз, и каждый шаг казался испытанием. Она шла медленно, шатаясь и тяжело дыша, её крылья били воздух, поднимая облака пыли. Громадное брюхо мешало ей двигаться, постоянно задевая землю и деревья, оставляя за собой след изломанных ветвей и помятой травы. Величава, центральная голова, пыталась сохранять хладнокровие, но тяжесть внизу мешала ей сосредоточиться. — Мы должны дойти до озера, иначе всё потеряно, - прошептала она сквозь зубы, но её сёстры не реагировали. Задума, по привычке, жалобно стонала: — Ой, тяжко-то как… Я не могу идти, так и лопнуть недолго! Злобея, скрипя зубами от боли, крикнула, что есть мочи: — ЗАТКНИСЬ, ДУРА! ИДЁМ, НЕ ОТСТАВАТЬ! Три головы драконихи спорили между собой, но их шаги всё равно замедлялись. Горынывна, постанывая и шатаясь, продолжала свой путь. Горынывна шла тяжело, с каждым шагом чувствуя, как силы покидают её. Её огромные лапы едва волочились по земле, и с каждым новым шагом она ощущала, как её брюхо становилось всё более неподъёмным. Раздувшееся, округлое, оно тянуло её вниз, как будто внутри росла и бурлила тяжёлая жижа, перекатываясь из стороны в сторону при каждом её движении. Брюхо давило на внутренности, причиняя Горынывне мучительную боль, и от этого её шаги становились всё более неуверенными. Каждый её шаг превращался в разрушение. Массивные лапы с глухим грохотом вонзались в землю, разламывая её, оставляя за собой глубокие вмятины. Деревья, некогда крепко стоявшие на своих местах, теперь гнулись и ломались под натиском её тела, их стволы трещали, как сухие спички, не выдерживая чудовищного давления. Горынывна словно не замечала того, как сносила всё на своём пути - её внимание было приковано лишь к боли, что разрывала её изнутри. Её брюхо неуклонно расползалось в стороны, как перезревший плод, готовый лопнуть от переизбытка сока. Каждое движение вызывало лёгкие подёргивания в её животе, как будто невидимые волны перекатывались по его поверхности, стараясь найти выход наружу. Натянутые до предела чешуйки потрескивали, будто предостерегая, что ещё немного - и они не выдержат давления. Брюхо с каждым шагом грозило задеть землю, его тяжесть давила на лапы, заставляя Горынывну пригибаться ниже к земле, что делало её шаги всё более медленными и неуклюжими. Взмахнув крыльями, Горынывна пыталась оторваться от земли, но они были лишь бесполезными парусами, не способными поднять её тяжёлое, перегруженное тело. Вместо этого они только вызывали ещё большее напряжение в её животе, от которого Горынывна поморщилась и изогнула спину в попытке уменьшить давление. Но боль была неумолимой, она охватывала всё её существо, затуманивая разум и превращая каждое движение в испытание. Она всё чаще натыкалась на препятствия, не замечая их в своей мучительной агонии. Её брюхо продолжало тяжело колыхаться, грозя вот-вот лопнуть, а деревья и кусты, попадавшиеся ей на пути, разлетались в стороны, не в силах устоять перед её мощью. Каждый шаг Горынывны сопровождался глухими ударами и треском, словно сама земля стонала под её весом, но дракониха не могла остановиться - ей нужно было дойти до целебного озера, хотя бы ползком, но дойти. Иван-дурак, пряча волчьи ягоды в рубаху, двинулся сквозь лес, стараясь не терять времени. Внезапно он замер на месте. До его слуха донёсся глухой, тяжелый звук, похожий на грохот падающих деревьев. Иван замер, стараясь уловить направление, откуда исходил этот шум. Громкие, размеренные шаги, сопровождаемые треском ломающихся веток и сотрясением земли, явно принадлежали существу огромных размеров. Он прижался к земле, затаив дыхание, и осторожно выглянул из-за кустов. Между деревьями он увидел Горынывну. Огромная, с раздувшимся брюхом, она медленно продвигалась сквозь лес. Её лапы тяжело ступали по земле, с каждым шагом оставляя за собой глубокие следы. Ивану казалось, что с каждым шагом её тяжесть только увеличивалась, и земля под ней прогибалась всё сильнее. Её движения были медленными и неуклюжими. Казалось, что каждый шаг даётся ей с невероятным трудом. Её брюхо, огромное и налитое, тянуло её вниз, заставляя её пригибаться к земле. Крылья, которые прежде так легко несли её в воздух, теперь беспомощно били по ветвям деревьев, ломая их, но не поднимая тело Горынывны в воздух. Она выглядела уставшей и измученной, но не останавливалась. Иван осторожно последовал за ней, скрываясь в густых кустах. Он старался не издавать ни звука, хотя его сердце колотилось от страха и волнения. Он знал, что должен действовать осторожно - один неверный шаг, и всё пропало. Наконец, Горынывна достигла озера. Огромное, спокойное водное зеркало раскинулось перед ней, и её три головы устремили свои взгляды на воду, полные надежды на избавление от невыносимой тяжести. Иван остановился у края леса, укрываясь в тени деревьев. Он понимал, что это его последний шанс. Всё зависело от того, сможет ли он заставить Горынывну пожрать волчьих ягод. — Воды! Нам нужна вода! - взвизгнула Злобея, голос которой был полон жадности. — Осторожнее, сёстры, - прошипела Величава, пытаясь сохранить хоть каплю разума в этой ситуации. — Мы и так на грани... если выпьем слишком много, можем лопнуть! Задума, в своём обычном задумчивом состоянии, тихо пробормотала что-то невнятное, но головы уже наклонялись к озеру, готовые испить целебной влаги. Горынывна ощущала, как её брюхо буквально свисает до земли, словно гигантский надутый меховой мешок, наполненный до краёв. Внутри неё бурлили и перекатывались не переваренные остатки пищи, причиняя невыносимую боль и давя на её внутренности. Она знала, что единственный способ облегчить свои мучения - это напиться лечебной воды. Но в то же время она осознавала, что каждый глоток может стать последним. Её живот был натянут, и казалось, что одно неверное движение, одно лишнее глотание - и он просто взорвётся, выпуская всю накопившуюся энергию наружу. Тем не менее, жажда была сильнее страха. Горынывна опустила головы к воде, и первая капля попала ей в пасть. Вода мгновенно принесла облегчение, её тело словно расслабилось, и она почувствовала, как боль начинает отступать. — Ещё немного… - вздохнула Злобея, уже теряя контроль над собой. — СТОЙТЕ! - зашипела Величава, осознавая всю опасность. Но жадность и отчаяние взяли верх. Горынывна продолжала пить, чувствуя, как её живот начинает неуклонно раздуваться ещё больше. Она пыталась остановиться, но потребность в облегчении была слишком велика. Брюхо с каждой секундой становилось всё более и более напряжённым, словно внутри него начинало зреть что-то страшное, готовое в любой момент вырваться наружу. Она понимала, что стоит на краю пропасти, что ещё несколько глотков, и конец неизбежен. Но уже было слишком поздно. Головные шеи трепетали от напряжения, а сама Горынывна, замершая над водой, ощущала, как её тело балансирует на грани взрыва. Каждое движение казалось невозможным. Она остановилась, дрожа от напряжения, и осознала, что больше не может пить, а любая следующая капля приведёт её к неминуемой гибели. Горынывна, изнемогая от тяжести своего огромного живота и внутреннего напряжения, не могла больше терпеть. Величава, Злобея и Задума, кипя от ярости и раздражения, начали всё больше ругаться, обрушивая на друг друга потоки обвинений. Напряжение внутри их головы нарастало, словно грозовая туча, готовая разразиться молнией. — Это всё ты, Величава! - оскалилась Злобея, её злобные глаза сверкали в темноте. — Ты всегда всё усложняешь! Если бы не твои дурацкие планы, мы бы давно уже тихо-мирно спали в пещере! — Ты смеешь меня обвинять?! - высокомерно фыркнула Величава. — Да если бы не моя рациональная натура, то мы бы уже давно погибли от твоей тупоголовости! — Девушки, а может, не стоит… Может, просто выпьём ещё чуть-чуть и… ну, как-то справимся? Мы же… всё-таки… сёстры? Но вместо того чтобы прислушаться к её словам, Величава и Злобея обрушились на неё с ещё большей яростью. — Ты вообще пасть закрой! — закричала Величава, её голос пронзил воздух. — Сколько можно терпеть твою тупость, Задума?! Ты только всё портишь! — Да, точно! - поддержала Злобея. - Мы бы уже давно победили всех, если бы не ты, болванка! Но что-то в Задуме вдруг щёлкнуло. Обычно тихая и нерешительная, она вдруг взорвалась: — А ну, пошли вы все нахуй! Заткнитесь! Надоели вы мне со своими упрёками! Вы думаете, вы такие умные? Да без меня вы вообще ничего не добились бы! Величава, ты такая высокомерная! А ты, Злобея, просто злобная дура, которая умеет только крушить и ломать! Вы не видите, что всё это из-за вас?! Вы меня не уважаете, вы меня не слушаете, вы на меня давите! А я что, должна всегда молчать?! Этот взрыв гнева застал Величаву и Злобею врасплох. Они ошеломлённо замерли на миг, не в силах поверить, что тихая Задума так сильно изменилась. Но этот момент был недолгим. Гнев снова овладел всеми тремя головами, и они, ревя от ярости, бросились друг на друга, кусая и грызаясь с неистовой яростью. Горынывна, погружённая в свою внутреннюю битву, превратилась в воплощение хаоса. Величава, Задума и Злобея, охваченные яростью, яростно нападали друг на друга, не разбирая, кто перед ними - враг или союзник. Величава с высокомерием пыталась доминировать, но её удары были точны и безжалостны, как у закалённого воина. Злобея же, слепо поддаваясь ярости, кидалась на всё, что двигалось, её челюсти с глухим треском сжимались вокруг чешуи, разрывая плоть и оставляя кровавые следы. Задума, хоть и была наименее агрессивной, в этот момент проявила неожиданную силу. Её укусы были менее мощными, но более целенаправленными. Она стремилась покончить с постоянными издёвками своих сестер и дать волю накопившейся обиде. Тело Горынывны содрогалось от ударов, корчась в агонии. Её огромный живот, уже переполненный и растянутый до предела, теперь подвергался ещё большим нагрузкам. С каждой новой схваткой, с каждым новым укусом, брюхо дергалось и тряслось, словно шахта, наполненная кипящей лавой. Оно больше не выдерживало этой внутренней борьбы, и каждая новая атака на тело драконихи только усугубляла её состояние. Живот Горынывны был так растянут и напряжён, что каждое движение, каждое сотрясение от внутренней драки заставляло его колыхаться и дрожать, как пивная кега, которая вот-вот взорвётся. Напряжение росло с каждой секундой, и дракониха чувствовала, как её чрево буквально готово разорваться из-за внутреннего давления. Чешуя натягивалась до предела, трескалась под натиском, издавая зловещие звуки, словно предупреждая о неминуемой катастрофе. Горынывна, охваченная одновременно болью и яростью, продолжала самоуничтожение, не осознавая, что каждая её новая атака приближает её к собственной гибели. Она потеряла всякую осторожность, поддаваясь лишь инстинктам, и не замечала, как её брюхо становится всё более и более нестабильным. Иван, наблюдая за происходящим, понял, что другого подходящего момента не будет. Гонец начал двигаться из укрытия, привлекая внимание драконихи. Наконец, Иван-дурак подошёл поближе к озеру, после чего закричал: — Эй, ты! Огромный, страшный и… отвратительно пузатый ящер! - закричал Иван, стараясь держаться как можно дальше от её когтей и зубов, но в то же время достаточно близко, чтобы она не могла его игнорировать. — Что, уже устала от еды? А может, на десерт меня хочешь? Ну, давай, попробуй! Горынывна, отвлекшись от внутренней борьбы, резко повернула все три головы в сторону Ивана. Она была уже настолько измучена своими страданиями, что её инстинкты говорили ей только одно - нужно есть и пить, чтобы справиться с болью. Её глаза сверкнули, и она бросилась на Ивана. — УБЛЮДОК, МАТЬ ТВОЮ, А НУ ИДИ СЮДА! - воскликнула Злобея, обнажив всю свою яростную натуру. Иван, осознавая, что его план может вот-вот сорваться, начал пятиться назад, но Горынывна, несмотря на свою тяжесть, была слишком быстрой. Её огромные челюсти раскрылись, готовые проглотить его целиком. Иван, с ужасом и дрожью в коленях, понял, что теперь ему не удастся уйти. Все его попытки отступить оказались тщетными - гигантская пасть Горынывны надвигалась на него. Горынывна с яростью и отчаянием схватила Ивана и мгновенно заглотила его, даже не заметив, как вместе с ним проглотила и волчьи ягоды. Её пасть захлопнулась, и Иван исчез в глубине её чрева. Оказавшись внутри, он почувствовал, как его тело погружается в тёмный, влажный ад. Пищевод Горынывны, сжимая его со всех сторон, протолкнул Ивана глубже внутрь, не оставляя ему ни единого шанса на спасение. Иван оказался в желудке Горынывны, в окружении обжигающей кислоты и разлагающейся пищи. Удушающая духота моментально окутала его, и каждая попытка вдохнуть оборачивалась лишь ещё большей агонией. Он пытался бороться, но уже понимал, что силы покидают его. В желудке царил хаос: всё бурлило и клокотало вокруг него, и он ощущал, как его тело медленно погружается в эту отвратительную массу. Последние мысли Ивана были о том, как всё это несправедливо, как всё произошло так быстро и бессмысленно. В его сознании мелькнула горькая ирония: его жизнь, полная неудач и нелепых решений, закончится так же бессмысленно, как и началась. И в этот последний миг, когда он уже не мог бороться, его сознание погрузилось в тьму. Лишь одна радость теплилась в его душе: он больше никогда не услышит новое стихотворение Оксимурона. Все три головы драконихи, ощутив ужасную боль, начали стонать в унисон. Величава, Задума и Злобея, все они кричали от боли и отчаяния, забыв о своих недавних ссорах и ненависти друг к другу. Их рев сливался в одно бесконечное завывание, которое эхом разносилось по всему лесу. Огромное брюхо Горынывны стало похожим на огромный, напряжённый до предела пузырь, готовый лопнуть в любой момент. На коже появлялись трещины, из которых сочилась тёмная жидкость, и каждая трещина приносила новую волну боли. — Ах, боль, невыносимая боль! - вопила Величава, её высокомерие испарилось, и в голосе звучала только беспомощность. — Как же так? Мы, столь могучие, гибнем от собственной жадности! Этот живот... он разрывается изнутри! Задума, обычно тихая и беспокойная, теперь дрожала от страха: — Я... я не хочу больше есть! Пожалуйста, остановитесь! Моё брюхо... оно вот-вот лопнет! — Она зажмурила глаза, в отчаянии подергивая головой, будто пытаясь сбежать от своей собственной участи. Злобея, которая всегда была полна ярости и гнева, теперь стонала от боли, её голос был полон горечи и разочарования: — Проклятое чрево! Этот живот... он нас погубит! Почему мы... ПОЧЕМУ Я ТАК СЛАБА?! - Её рев становился всё громче, искажаясь в нечто, что могло бы напомнить рык раненного зверя, умирающего от своих ран. Гигантское брюхо Горынывны становилось всё более шарообразным, и каждая новая трещина на его поверхности увеличивала давление внутри. Тёмная жидкость сочилась из трещин, разливаясь по чешуе, и каждый раз, когда эта жидкость достигала земли, раздавался слабый шипящий звук, словно от прикосновения горячего к чему-то холодному. Изнутри живота доносились ужасающие звуки - бульканье, урчание, треск. Казалось, что внутри него что-то бурлило и кипело, неумолимо наращивая давление. Стены желудка скрипели и тянулись, готовые вот-вот разорваться, не выдерживая такого напряжения. Горынывна пыталась удержать себя на ногах, но её лапы дрожали, и каждый шаг приносил новую волну боли. Живот, растягиваясь всё сильнее, стал настолько огромным, что под его тяжестью гнулись лапы, чешуя уже не могла скрывать внутреннего напряжения. Горынывна стояла, дрожа от напряжения, её брюхо раздувалось всё больше, грозясь лопнуть в любую секунду. Величава, Задума и Злобея продолжали кричать от невыносимой боли, пока внезапно внутри драконихи не раздался оглушительный треск. Это был тот самый момент, когда силы покинули её. Сначала раздался глухой, протяжный звук, словно натянутый канат начал разрываться. Затем последовал яростный рёв, полный боли и отчаяния, который перекрыл все звуки леса. Величава, Задума и Злобея, объятые паникой, не успели даже осознать, что произошло, как огромный живот Горынывны начал трескаться по швам. Чешуя на её брюхе лопнула, и потоки тёмной жидкости хлынули наружу. В этот момент всё её тело было словно охвачено ярким пламенем изнутри, готовым прорваться наружу. Земля затряслась, а воздух наполнился тяжёлым, глухим звуком, который словно застыл в тишине леса. И вот, наконец, наступил момент, когда её тело не выдержало. С ужасающим грохотом брюхо Горынывны взорвалось, и она разлетелась на тысячи осколков. Гигантские куски её тела разлетелись по всей округе, как осколки разбитого горшка. Волна, что последовала за взрывом брюха Горынывны, оказалась столь мощной, что воздух в лесу словно задрожал, и мгновенно окатил окрестности уничтожающей силой. Она прокатилась по лесу, снося всё на своём пути: деревья, некогда стоявшие крепко, вырывались с корнями из земли и летели прочь, как сухие листья на ветру. Животные, не успевшие скрыться, погибли мгновенно, сметённые яростью взрыва. В воздухе повисла тяжёлая тишина, лишь гулкая эхо катилось по опустевшему лесу, разносив жуткие отголоски разрушения. Когда всё утихло, на месте взрыва остались лишь разломанная земля, обломки деревьев и редкие клочья тёмной чешуи. Мелкие остатки Горынывны разлетелись далеко вокруг, оставляя следы её былого ужаса в каждом уголке леса. Те, кто позже пришли осмотреть место разрушения, находили лишь обрывки её тела, окровавленные куски чешуи и разорванную плоть. Но сколько ни искали, головы Горынывны так и не нашли. Будто они растворились в воздухе, исчезли бесследно, оставив после себя лишь страшные легенды и ужас в сердцах тех, кто узнал о её гибели. Когда весть о гибели Горынывны достигла стен Киева, жители города вздохнули с огромным облегчением. Страх, который долгое время владел их сердцами, наконец-то исчез. Народ собрался на площадях, обсуждая чудесное избавление и благодарствуя богам за то, что их земля освобождена от злой силы. Татарское войско, которое из-за Горынывны забросило своё строительство, вновь взялось за дело. Но на этот раз их задача была посерьёзнее - восстанавливать всё то, что дракониха сравняла с землёй. Башни-близнецы, возведённые Тугариным, снова поднялись, будто на дрожжах, только теперь укрепили их так, что даже самый дерзкий ветер не смог бы их смахнуть. Калыван, мастер торговли снюсами и бубльгумами, не растерялся и вскоре возродил своё дело. Народ снова потянулся к его ларькам, заедая пережитые ужасы сладостями и запихивая под губу «силушки богатырской». А что касается борделя на курьих ножках, которым управляла Баба-яга, так в эти дни там был такой аншлаг, что и стоя места не найти. Мужики, потерявшие своих жён во время налёта на Киев, толпами валили к Яге, как к своей последней надежде. «Смех и грех», - говорили они, роясь в карманах за последним рублём, но кто же откажется от последней радости в жизни? Одному только князю Киевскому не было покоя. Сидел он на своём троне, и всё думал, что же это за судьба такая: лучший из его воинов, Добрыня Никитич, пал в битве, как герой, а дочь его, Забава Путятишна, канула в Лету, и неизвестно, вернётся ли она когда-нибудь. Но, если уж совсем по совести, одно утешение у князя всё-таки осталось: наконец-то он избавился от Ивана-дурака, который и без того доставлял больше хлопот, чем пользы. Как говорится, нет худа без добра. А тем временем Соловей-разбойник, ныне называющий себя Оксимуроном, продолжал свою эпопею по Европе. Немцы, услышав его «гениальные» стихи, чуть было не приняли его за нового пророка, но, разобравшись, пинками отправили его обратно на родину. Однако и дома Оксимурону радости не было: киевляне, едва завидев его на горизонте, схватили за шиворот и с криком «Возвращайся в свою Неметчину!» отправили его обратно на запад. Так и болтался он между двумя землями, словно между молотом и наковальней, пока, наконец, не сбежал в Византию, надеясь там обрести покой. Но и там его постигла неудача: византийцы, едва услышав его первые рифмы, заперли все двери и окна. — Какие, сука, плагины? Звук из вагины... Нет, ты не хастлер, браток, а подобострастный холоп, после нас хоть потоп. Стихоплёт поднялся с кортов, бич, мой паспорт готов, после нас хоть потоп... С тех пор следы его затерялись. Однако, ходят слухи, что, гуляя по византийским улочкам, иногда можно услышать странный гул, словно ветер стонет от тоски. Но, как говорят мудрецы, может, это просто Оксимурон пытается снова читать свои стихи, а может, это и правда ветер, уставший от всех этих «великих поэтов»...