День 1

      Последние десять лет выдались для Стива, мягко говоря, трудными. Последнее, что он помнил — падение в Потомак с обломками Трискелиона, а дальше… Как в тумане. Оказалось, что Скруллы не брезгуют земными технологиями и вместе с самим Стивом умыкнули тогда и освободившуюся зимнемолдатскую криокамеру, так удобно уже заточенную под параметры сверхчеловека.       Так уж вышло, что именно бывший заключенный этой камеры Стива из неё и достал. За время его отсутствия на Земле многое успело поменяться: кто-то с его лицом успел натворить много глупостей, кто-то с лицом Наташи — умереть, а кто-то с лицом Старка даже умудрился спасти Вселенную.       Только Баки остался со своим лицом, своими воспоминаниями и чужими проблемами. В единственном экземпляре.       Только Баки, у которого и сознание, и память, и психика больше напоминали решето, хватило сообразительности и уверенности в том, что что-то идёт не так. Только ему хватило упёртости вернуть тех, кого похитили, обратно. И то не факт, что всех…       Стив толком даже не успел разобраться, что к чему и как ему это удалось.       Всю неделю, что их тестировали, расспрашивали, записывали и тестировали (снова), Стив держался из последних сил, пребывая в каком-то мутном анабиозе. Даже после семидесяти лет в Атлантике ему не было… Так. Словно все чувства отгорожены от сознания пуленепробиваемым стеклом.       Ему казалось, что помимо крио-сна он ещё и в Кресле успел побывать. Память не сохранила ничего о том, как его похищали, лечили от последствий падения с убийственной высоты и замораживали. Ничего об инопланетном корабле и о намерениях его владельцев. Смутные образы неприглядных коридоров, какие-то лампочки, зелёная кожа и холод, пробирающий до костей — вот и всё, что у него осталось. Остальное было покрыто таким слоем инея, что рассмотреть что-то под ним было невозможно.       Стив чуть ли не каждую ночь просыпался в липком поту, потому что не был уверен, что теперь находится в настоящем мире. Он смотрел в лицо Баки и сомневался, что оно не позеленеет. Он смотрел на врачей и видел вместо них размытые очертания странной одежды и всю ту же отвратительную зелень лиц.       А еще он никак не мог согреться. Будто бы он был в Альпах, на Валькирии и в криокамере одновременно. Перед глазами кружились мушки, похожие на снег на фоне неба, в венах словно бы кололись крошечные льдинки, а сердце, казалось, вообще осталось где-то в космосе отдельно от всего остального тела.       Панические атаки у него фиксировали раз или два в сутки, хотя скрыть их ему удавалось раза в три чаще.       Он просто в этой панике жил.       Баки не давил. Он смотрел слишком понимающе, терпеливо, но надтреснуто, словно то, что совершил тот, другой Стив, разломало в нём что-то важное и, как ни склеивай, как раньше уже не будет.       А Стив еще даже не понял, что именно совершил его двойник.       Ещё не выписав из больницы, ему представили команду Новых Мстителей. Громовержецами он отказывался их называть даже мысленно, потому что верил хотя бы в то, что Тор во всей этой заварухе был настоящим. Единственный не-скрулл. Единственный реальный громовержец.       Елена практически не отлипала от Наташи, лежавшей в соседней палате, так что к ней он привык быстро. Уокер старался не показываться на глаза — в общей сложности Стив видел его минуты три, включая знакомство. Остальных он даже не запомнил по именам, как будто эйдетическая память вдруг отказала.       Единственным, кто резал сознание вновь и вновь, стоило ему только успокоиться, был Боб.       Что-то с этим Бобом было не так. Всеми своими обострёнными чувствами Стив чувствовал какой-то подвох. Парень был милым, кротким, в чем-то даже наивным, он не пугал совершенно. Будь Стив собой прежним, он бы определенно взял его под крыло, может, даже подружился бы с ним… Но Стив больше не был собой в привычном своём понимании. Как будто и в нём сломалось что-то важное, только не понятно, что.       Он смотрел на Боба, который, игнорируя субординацию, приносил ему печенья и рассказывал про инди-игры, и не мог отделаться от его картонности. Стив будто бы скользил по абсолютно гладкой поверхности замерзшего озера, а там, внизу, в глубине, под ним, в непроглядной черноте плавало что-то огромное, если не сказать хтоническое. Он всё смотрел и смотрел на этот лёд с напряжением, ожидая, когда из-под ног протянутся длинные белые трещины, но ничего не происходило.       Боб по-прежнему был славным малым. Лёд не треснул и после — он просто исчез. Стив ухнул вниз, в черноту, и обжигающе-хололные волны схлопнулись у него над головой, напрочь отрезая от воздуха и света, затягивая под полынью.       Стив даже не понял, что именно триггернуло Войда к появлению. Если бы кто-нибудь — Баки, Елена, сам Боб — сказал ему чуть больше, чем «это как Халк, только хуже», он был бы готов. Но они берегли его, думая, что ещё будет время ввести в курс дела, и он оказался один на один с абсолютной Тьмой.       Первым из подсознания выплыло лицо матери. Следом выстроилась вся остальная комната. Стив лежал в старой маленькой кроватке. С матерью рядом стояла женщина в годах, которая кричала на английском с каким-то странным акцентом. Она оскорбляла Сару, проклинала её мужа, отца Стива, и самого Стива, утверждая, что всем было бы лучше, если бы он не родился. Её лицо становилось всё крупнее и крупнее, глаза вылезали из орбит, зрачки разраслись так, что уже закрыли собой белки, волосы шевелились сами по себе, как змеи, а рот, полный гнилых зубов, то и дело распахивался так, что, казалось, в нём сгинет и Сара, и комната, и вся улица.       Жмурясь изо всех сил и проваливаясь сквозь хлипкий матрас спиной вперёд, Стив всё еще слышал плач матери. Или… Кого-то ещё?       — Стив! Стив, где ты? Отзовись!       — Боб, приди в себя. Отпусти нас.       Под этой комнатой оказалась другая, больше похожая на церковный подвал, чем на больничную палату. Отец Иеремия переговаривался с послушником, стоя у окна. Из его слов становилось понятно, что Стив — не жилец. Милосерднее Господу было бы прибрать его к рукам, освободить честных людей от этой обузы. Фигуры священника и послушника вытягивались, как на полотнах Эль Греко, загибались и искажались, как в кривых зеркалах. С их голов исчезали все волосы, кожа серела, истончалась, и вот уже у окна стояли два скелета, покрытых старыми струпьями, с пустыми глазницами и отпадающими челюстями.       Стив падал дальше, в полной мере чувствуя горечь. Из-под вновь зажмуренных глаз к вискам скатились две горячие слезы. Если в тебя не верит тот, кто является самим олицетворением Веры, то стоит ли самому…?       — Не могу его найти, не откликается! Ищи его ты, у вас больше общих воспоминаний!       — У меня и своих-то нет, не то, что его! Меня следом затянет…       — Боб? Слава Богу.       Комната была уютной, милой, полной девичьих мелочей. Долли Майкрофт стояла в её центре, уперев руки в бока, и зло хохотала. В её постели, натянув до груди одеяло, сидел Билл. Стив был никчемным, полудохлым и некрасивым, бедным и безработным. Он ничего не даст ни одной женщине, способной взглянуть на него. От него не родятся здоровые дети, он не сможет обеспечить семью. Он не в силах защитить не то, что Родину или любимую женщину, но даже себя. Он недостоин. Он не Билл.       На плечи вдруг надавил вес в тысячу тонн, пригибая Стива к земле, к полу, раздавливая его под собой, делая его маленьким, крошечным, ещё более незначительным… Он будто песчинка просочился сквозь вощёные половицы.       — Разве так может быть? Войд же отступил, почему Стив всё ещё…       — Пульс нитевидный. Подключите его… Боб, он всё ещё у тебя в голове? Помоги нам!       Снег. Повсюду снег и из-за воющего ветра не слышно даже собственного дыхания. Посреди этой белизны темнеет фигура, перекошенная, скособоченная, непропорциональная… Лицо Баки изуродовано до неузнаваемости. У него в мясо изодрана щека, нет одного глаза и уха. Вместо руки из плеча торчит обломок кости. С каждым словом из его рта брызжет кровь. Не успел. Не спас. Не вернулся. Не искал. Не похоронил. Все эти зверства на его, Стива, совести. Ему никогда не искупить этого. Он получит своё наказание, стоит только выждать. Такое не прощают… Никто не простил бы.       Снег становится гуще, залепляет Стива в сугроб, сначала сковывает ноги, потом пояс, потом грудь… Он не шевелится, принимая эту кару, становясь холоднее даже, чем вся шкала Цельсия и Кельвина вместе взятые. К тому моменту как изувеченный Баки подходит ближе, зрение заволакивает целиком.       — Он проваливается всё глубже и глубже! Я не успеваю его поймать! Это больно! Так не должно быть!       — Нет, Боб, не отключайся!       — Вторую каталку, живо!       Лифт. Проклятый лифт в Трискелионе, разделивший жизнь на до и после. Весь пол усыпан телами. Бойцы СТРАЙКа вперемешку с Ревущими Коммандос. Тяжелый ботинок Роллинса упирается в висок Дум-думу, чей взгляд слепо застыл в одной точке. На ногах только Рамлоу. Даже не шатается, хотя выглядит не лучше Дугана. Он прохаживается по способности Стива доверять, по его порядочности. По его глупой влюблённости, благодаря которой им было так легко манипулировать…       — Скачок давления! Боб нашел его? Или что?       … Видеть его и больно, и страшно, и лёд, сковавший лёгкие, всё же идет трещинами, и сердце ёкает где-то там, на космическом корабле… И лифт начинает гореть.       — Пульс зашкаливает, что-то идет не по плану.       — Сам вижу! Мы можем попасть в Войд?       — Как? Боб без сознания, и это всё еще Боб!       Сначала плавится панель с кнопками. Трещит проводка и гаснет свет. Металлические стены раскаляются и начинают сползать вниз, как воск. Следом начинает гореть пол. Огонь, высокий, задорный и трескучий, облизывает и ботинок Роллинса, и щёку Дум-дума. Облизывает Броку ноги, хотя он стоит на них по-прежденему крепко. Стив хочет кричать, но даже не может разжать челюсти. Не может вдохнуть, потому что вместо воздуха вокруг остался только едкий, черный дым. Сквозь него видно, как на лице Брока, красивом и породистом, на лице, которое снилось Стиву в стыдных снах и грезилось в минуты мечтаний о будущем, пузырится и лопается кожа.       Протяжный, бесконечный, громкий и высокий писк заполняет собой всё пространство. Далекие голоса кричат и кричат, зовут и зовут, но всё, что может Стив, это смотреть во всё ещё живые жёлтые глаза и гореть.       Может быть, так и весь холод в нём выгорит.       Может быть, и в этой Тьме найдется для него тёплый пустой уголок.