4. По ту сторону

Прибой выбрасывал их на берег, как будто сам океан стремился освободиться от бремени своих призраков: тяжёлые волны перекатывали людей, лодки, обломки, пока всё не стихло в странной, гулкой тишине. Элизабет открыла глаза, чувствуя под ладонями влажный песок — холодный, плотный, будто дышащий под кожей земли. Ветер приносил резкий запах соли и чего-то иного, древнего, что владело этим берегом задолго до того, как люди научились давать именам форму. Она поднялась на ноги, перевела дыхание и огляделась. На этом пустынном берегу не было ни души. Но вскоре все изменилось. Сначала она заметила лишь странное дрожание воздуха над далёкой кромкой дюн, будто над песком проходила зыбкая тень облака. Затем — чуть слышный гул, похожий на стон дерева под ветром. И лишь когда она прищурилась, линии начали меняться: темная громада медленно поднималась из-за горизонта, расправляясь, будто вспоминая собственный вес и силу. — Немыслимо... — тихо выдохнул Тай Хуан, будто увидел чудо. С каждым мгновением она становилась выше, величественнее. Ослеплённый солнцем корпус блестел влажным черным деревом, будто корабль только что вынырнул из морской глубины, а не из мёртвого сухого песка. Паруса, ещё секунду назад кажущиеся лоскутами пустоты, наполнялись невидимым ветром, трепеща — как крылья пробудившегося чудовища. Раджетти неверяще указал на нее рукой, как на призрак, и едва не выронил от удивления свой деревянный глаз: — Жемчужина!… Она скользила по дюнам так легко, словно под её килем всё ещё была вода, а не песок. Дюны под её тяжёлым, живым корпусом едва вздрагивали, расходясь волнами — и Элизабет ощутила, как по её коже пробежал холодок: корабль действительно плыл. Он плыл по земле так же естественно, как по океану, будто море удерживало его невидимой ладонью. И с каждым её движением песок плавно уступал, принимая форму волнового гребня, и Жемчужина величественно продвигалась вперёд, устремляясь к океану. На миг Элизабет показалось, что она видит вокруг неё бледные силуэты — не то свет мерцал в песке, не то память пыталась подсказать что-то важное. Когда корабль приблизился к линии берега, его тень легла на воду, и волны встретили его тихим шорохом — как старого друга. Ещё одно мгновение — и тяжёлый корпус погрузился в море, будто возвращаясь туда, где ему и было суждено жить. Песок стекал с него, осыпаясь тончайшими ручьями, а вода поднималась навстречу, лаская обшивку, принимая корабль обратно в свою стихию. Жемчужина погрузилась плавно, торжественно, величаво — будто королева, входящая в тронный зал. Паруса ловили ветер, корпус заскрипел, оживая полностью. И вот она вновь была тем, кем и должна быть: самым свободным из всех кораблей этого мира. Элизабет не могла отвести глаз — в этот момент даже её вина, её страхи, её тайны на миг затихли, уступая место восторгу. Черная Жемчужина вернулась к морю, и вместе с ней — та часть их судьбы, что была невозможна на суше. Мистер Гиббс покачнулся, словно его ударила волна: — Лопни мои глаза, мама рóдная… Это Джек! И лишь тогда она увидела, как на фоне лазурного неба вырастает некто, невесомый и вместе с тем неоспоримо реальный. Сначала — только пятно тени, потом фигура, и наконец, отчётливо — знакомый силуэт с нелепой, взъерошенной треуголкой, дерзко водружённой на голове. Джек, стоя верхом на мачте Черной Жемчужины, словно король, вернувшийся на трон, он неспешно оглядел берег и спустя время, причалив к нему на шлюпке — спрыгнул, ступая по песку так легко, будто его вели не ноги, а сама удача. Элизабет ощутила, как в груди что-то прорывается наружу — радость, светлая, острая, почти детская: Джек жив… жив. Она уже шагнула было к нему вместе с остальными, с теми, кто с криками рванул навстречу капитану, но в ту же секунду холодное, обжигающее осознание остановило её. Радость видеть его снова оборвалась на полу вздохе — как порыв ветра, сломавшийся о скалу. Она медленно обернулась. Уилл стоял чуть поодаль — рядом с Барбоссой, который, как и всегда, наблюдал за происходящим с внимательной настороженностью. Уилл смотрел на Джека с надеждой, с облегчением, не подозревая ничего… ничего о том, что она сделала. О том, что её руки уже были запятнаны предательством — пусть и во имя спасения. Она едва заметно выдохнула, пряча дрожь. Взгляд ее погас. Улыбка исчезла, будто её смыло приливом. А тем временем остальные уже бежали к Джеку. Пинтел, по колено в воде, радостно завопил: — Наш капитан! Мистер Гиббс почти плакал от счастья: — Глазам не верю! Джек! И над всем этим, как неизменный скверный ангел, был слышен голос попугая Коттона: — Спрячь ром! Поравнявшись с капитаном, Гиббс не удержался: — Джек! Тот сошёл с лодки величаво, будто не сомневался, что весь мир ожидал именно его появления: — Мистер Гиббс! — Да, капитан! — вытянулся тот, пытаясь выглядеть достойно. Джек с подозрительным прищуром приблизился: — Я так и думал. Вам пора отчитаться в своих действиях, сэр! — Что? — Гиббс так и замер, удивленный услышанным. — На борту моего корабля нарушается дисциплина, злостно и постоянно! — невозмутимо рявкнул Джек, — Почему это происходит? — Сэр, вы… в тайнике Дейви Джонса, капитан, — едва слышно шепнул ему Гиббс. И вдруг Джек застыл, уставившись куда-то поверх их голов, будто надеялся увидеть вывеску с подтекстом. — Я это знаю. Я знаю, где я. Не надейся, что не знаю! Тогда из группы людей вышел Барбосса — тяжёлый шаг, мрачная тень, взгляд, в котором всегда смешивались укор и веселье: — Джек Воробей. Джек повернулся, как человек, услышавший призрак прошлого: — А, Гектор! — усмехнулся он, — Давненько не виделись. Барбосса улыбнулся так, будто держал в зубах нож: — Да. Исла-де-Муэрте, помнишь? Ты застрелил меня. — … Вовсе нет, — растерянно нахмурился Джек. Но прежде чем успел продолжить, он заметил ещё одну фигуру — тёмную, зыбкую, как сама ночь: — Тиа Дальма! — подошел он к ней, — Гуляешь напропалую, да? Ты вносишь в любой бред сладкий оттенок кошмара. В ответ колдунья лишь таинственно улыбнулась ему. И в этот момент Элизабет почувствовала, как в её груди дернулось сердце — как будто кто-то незримой рукой напомнил ей: прошлое не исчезает. Оно лишь ждёт часа, чтобы предъявить свой счёт. Джек явно ещё не пришёл в себя от столкновения с реальностью — или с тем, что он предпочитал считать её туманным подобием. — Он думает, мы ему мерещимся, — устало заметил Уилл. Джек взглянул на него, щурясь так, словно услышал оскорбление: — Уильям, скажи на милость… Ты явился сюда, чтобы я помог спасти тебе некую бедовую даму… или даму, попавшую в беду?… Неважно. — Нет, — ответил тот. — Тогда зачем тебе здесь быть? Следовательно — ты здесь быть не должен. Тебя здесь нет! — Джек! Элизабет шагнула вперёд, и в сердце её одновременно вспыхнула надежда и горечь. — Это реальность. Мы здесь. И вдруг — быстрая вспышка осознания осветила его лицо. Он повернулся к ней так резко, будто увидел призрак — и в тот же миг в его глазах мелькнуло воспоминание, острое, как укус. Он попятился и спрятался за Гиббса, как ребёнок, увидевший старую обиду в новом лице. — В тайнике, говоришь?.. — пробормотал он, будто пытаясь ухватиться за что-то более надёжное, чем собственная память. Гиббс кивнул. — Да. Элизабет не сводила с него взгляда, голос её дрожал — от облегчения, от вины, от того, что между ними теперь стояло. — Мы здесь, чтобы спасти тебя. — Да неужели! Джек вскинул голову, и в его лице прорезалась знакомая нагловатая усмешка: — Как это мило. Однако, поскольку у меня есть корабль, а у вас нет — спасать придётся вас. А меня на этот подвиг что-то не тянет. — Я вижу свой корабль. — скрестив руки, не меняясь в лице, Барбосса указал куда-то за плечо Джека на линии горизонта: — Вон он. Джек пригляделся к силуэту черных парусов и лишь фыркнул: — Что-то не видно. Должно быть, твою гнилую посудину заслоняет моя Жемчужина. Слова повисли в горячем, пахнущем солью воздухе, и Элизабет, стоя рядом с Уиллом и ощущая тяжесть собственного дыхания, понимала: что бы ни ждало их впереди, каждый из них возвращался в мир живых с собственной тенью за спиной — и некоторых тени были куда длиннее, чем могла вместить эта узкая полоска берега. Команда медленно сомкнулась вокруг капитана, словно море, возвращающее себе выброшенный на берег обломок. — Джек, — Уилл шагнул к нему ближе, — Беккет завладел сердцем Дейви Джонса! И Летучим Голландцем тоже. Элизабет, чувствуя, как слова ложатся на воздух тяжёлым предвестием грядущего, добавила тихо, но твёрдо: — Он рвётся к власти. — Джек, была спета песня. — прошептала Тиа Дальма, стоявшая так неподвижно, будто сама была частью этого странного берега, — Созывается Совет Братства. Джек встрепенулся — так, словно все эти признания были для него не вестью, а оскорблением здравому смыслу. — Ни на одну минуту нельзя оставить вас без присмотра. Как дети малые! И, резко развернувшись, он зашагал к своей лодке, будто весь абсурд мира решил добить его одним броском. — Да, Джек! Гиббс, провожая его взглядом, крикнул ему вслед, не без надежды и не без отчаяния: — Весь мир ждёт, чтобы ты вернулся! Уилл сделал шаг — неуверенный, но искренний: — А тебе нужна команда. Лишь тогда Джек остановился, будто врезавшись в невидимую стену сомнений, и медленно обернулся, приподняв бровь в язвительном величии: — Стану я набирать такую команду! Четверо из вас пытались меня убить. Одной даже удалось! Мир словно ушел у нее из-под ног. Уилл резко повернулся к Элизабет — удивление пронзило его взгляд так ясно, что она почти физически ощутила этот удар. Она открыла рот, чтобы сказать хоть что-то — объяснить, оправдаться, вырваться из этого внезапного, нестерпимо яркого света правды, — но слова, словно песок меж пальцев, рассыпались, так и не успев родиться. Джек же, уловив эту паузу с почти детской радостью победителя, улыбнулся своей хищной, многослойной улыбкой: — О! Она не сказала тебе. У вас будет время это обсудить… И в этот миг тень от его усмешки легла между ними — не как пропасть, но как предчувствие тех бурь, что ещё только собирались на горизонте их общего пути.

***

Трюм Чёрной жемчужины дышал тьмой — влажной, знакомой, как память. Здесь пахло смолой, водой и солью — запахом пути, который отчего-то больше не приносил утешения. Корабль покачивался мягко, будто напоминая ей, что она снова там, где когда-то начался её путь — и где когда-то потеряла себя. Внизу, под гулом шагов на палубе и спором голосов, где по дереву тихо стекала солёная влага, Элизабет сидела в одиночестве. А наверху, сквозь доски, доносились голоса. — Поднять паруса! — Поднять паруса… Барбосса и Джек — два капитана, два мира, вечные споры и борьба за власть, за иллюзию свободы. Слова их тонули в ветре, но сама интонация звучала ей знакомо: гордость, хитрость, страх остаться никем. — Брасопь к на-ветру! — Брасопь к на-ветру… Когда-то, не столь давно, она так старалась запоминать все эти слова, команды, каждое движение, будто они открывали тайный язык моря. Теперь же они звучали пусто, как отголоски прошлого, что теряется в ветре. — Что ты делаешь? — Нет, что ты делаешь? Капитан подает команды… — Да, вот капитан и подает команды! — Мой корабль — я капитан!… Она закрыла глаза. Всё кончилось. Джек наконец спасён, команда вместе, и бескрайнее море вновь лежало раскинувшись перед ними. И всё же... почему внутри так пусто? Почему облегчение не пришло, будто всё это спасение не имело к ней уже никакого отношения? Она слушала голоса наверху, и они проходили сквозь неё, как сквозь воду. Когда-то они звали её вперёд — теперь лишь напоминали, как далеко она ушла от себя самой. До нее вновь доносились его легкие шаги. И всё, что не так давно с ними случилось, теперь вновь всплывало перед ней, как вихрь из теней. Последний миг на палубе — Джек стоял напротив, в глазах его отражалось пламя, а за спиной его уже ревел Кракен. Ее пальцы скользнули по оковам на его запястье. Её губы ещё помнили тот поцелуй — короткий, горький, будто признание вины. И его голос. Тихий, как удар ножа: — Пиратка… Она вздрогнула. Шаги — ровные, не спешные, но уверенные — прорезали гулкое дыхание трюма. Капли стекали с потолка, и звук их казался ей громче, чем раньше. Элизабет подняла голову. Из тьмы к ней выступил Уилл. Свет фонаря выхватил его лицо — суровое, напряжённое, глаза тёмные, будто в них застыли штормовые волны. Он остановился напротив. Молчал. И тишина между ними густела, тяжелея, словно набирала вес. — Ты отдала Джека Кракену, — сказал он наконец. Голос был глухим, будто звучал из глубины, где нет воздуха. Элизабет не сразу ответила. Её взгляд упал вниз, на свои сомкнутые руки. — Всё позади, — произнесла она. — Он спасён. Он отвернулся, шагнул в сторону. Свет качнулся, и на его щеке легла резкая тень от фонаря. — Уилл… выхода не было, — тихо добавила она, как оправдание, которое давно утратило смысл. — Выход был сказать мне! — его голос хлестнул, как порыв ветра перед грозой. Он резко обернулся, глаза горели — не злостью, болью. Той, что копилась, что не нашла выхода, пока не прорвалась. Элизабет опустила глаза. — Я не смогла. Не хотела, чтобы ты нёс это бремя. — Но я его нёс, верно? — сказал он тише. Так тихо, что каждое слово прозвучало сильнее крика. — Только не знал, в чём дело. Я думал... Она подняла взгляд. На миг — встреча глаз. В его — усталость и разбитое доверие. В её — беспомощность, которую она пыталась спрятать за упрямством. — Ты думал, я влюбилась? — сказала она едва слышно, и в её голосе звучала ирония, за которой пряталось отчаяние. Она сделала шаг в сторону, но он поймал её за руку. Его пальцы сжались, крепко, почти болезненно, словно он удерживал не её, а саму возможность что-то исправить. Одним движением он прижал её к стене. Фонарь качнулся, и их лица оказались в полумраке — слишком близко. Тень от его фигуры скользнула по её лицу, по губам, по взгляду, в котором уже не осталось страха. — Если ты всё решаешь без меня… — прошептал он, и дыхание его коснулось её щеки. — Как тебе доверять? Она смотрела на него прямо, холодно, с тем мятежным спокойствием, что рождается только из усталости. — Никак, — сказала она. Слова эти разрезали воздух, как сталь. И вдруг между ними осталась лишь тишина — густая, вязкая, как смола. Потом его пальцы медленно разжались. Элизабет резко выпрямилась и шагнула прочь. Она шла, не оглядываясь, и только шаги её гулко отдавались по дереву, словно сердце корабля билось в такт. И где-то за спиной, там, где ветер рвал паруса, звучали голоса — чужие, далёкие, не имеющие к ней более никакого отношения.

***

Ночь густела, море убаюкивало корабль тяжёлым дыханием, и только огонь одинокой лампы разрезал тьму тусклым кругом света. Где-то вдали звучали голоса, смех, но всё теперь казалось ей далёким, чужим. Забытая сабля покоилась в темном углу палубы. А Элизабет стояла у борта, глядя в чёрную бездну моря. И думала: возможно, именно это и значит быть пиратом — терять всё, ради того, чтобы не потерять себя. С каждой минутой ветер становился холоднее, звёзды ярче — как будто само небо наблюдало за ней, равнодушное, вечное… Вдруг из-за мачты послышался скрип сапог. Его силуэт был, как сама ночь — высокий, суровый, будто вырезанный из вечной тьмы. — Что ж, надо признать… Некоторое время Барбосса молчал, просто стоял рядом, глядя вдаль. — Это оказалось легче, чем я думал, — произнес он наконец. — Шутите? — Элизабет повернула к нему голову, её голос прозвучал мягко, но сдержанно: — Вы сделали невозможное. Джек спасён. Благодаря вам. Он усмехнулся, но эта усмешка была безрадостной. — Я сделал всё, что мог. Остался последний шаг, чтобы у нас был шанс выжить в этой войне. Но с тех пор как Беккет каким-то чудом завладел сердцем Дейви Джонса, а с ним и господством на море… Он молчал какое-то время. Потом тихо, почти устало произнёс: — Боюсь, правда в том… что какие бы мощные силы ни были на нашей стороне… пока пираты разъединены, нам не выстоять против него. — Неужели ничего нельзя сделать? — спросила она, и в её голосе прозвучала надежда — хрупкая, как нить на ветру. — Я бы пошла на что угодно, чтобы остановить это… Барбосса посмотрел вдаль, где горизонт таял в тумане, и ответил не сразу: — Был однажды один человек. Поистине великий воин. Когда мир был охвачен хаосом, он смог объединить под своим флагом всё пиратство, всех баронов со всего Света. Тогда мы завоевали моря, все — до последнего. Это и был рассвет нашего Золотого века. И на первом Совете Братства его нарекли королём. В первый и в последний раз в истории. И это… было невероятно... Он замолчал, и сверкающий взгляд его потускнел, будто в нём отразились отзвуки давно утонувшей мечты. — Но с тех пор утекло немало воды. — добавил он тихо. — И боюсь… ничего подобного с нами уже не случится. Мы обречены. И никто с этим ничего не поделает. Ни я. Ни уж тем более ты. С этими словами он отошел от борта и тяжелым шагом направился прочь. — Тем более я… — Элизабет обернулась к нему, глаза её сверкнули гневом. — Но я сделала всё, что могла. Все что было в моих силах. Научилась всему. Теряла близких людей. Проливала кровь, пот и слезы чтобы стать настоящим пиратом. Так какого же чёрта вам еще нужно? И замерев на месте, Барбосса взглянул на неё с тем странным выражением, где раздражение смешивалось с жалостью. — Я уже сказал. Неважно, как много ты умеешь, — произнёс он медленно. — Личное всегда будет тебе мешать. Голос его стал тише. В нём вдруг прозвучала печаль, которую он словно пытался скрыть. Словно и сам прекрасно знал, о чем говорит. Словно когда-то прошел через это сам, принеся эту жертву когда-то и не забывал об этом с тех пор ни на миг. — Запомни: настоящий пират — свободный человек. По-настоящему. И он ни к чему… и ни к кому… не привязан. Элизабет проследила за его взглядом — чуть поодаль на палубе, в свете луны, облокотившись на перила стоял Уилл. Он смотрел в море, не замечая ни её, ни капитана. И сердце ее сжалось от горечи. — Как бы это ни было больно… — всё ещё глядя в темноту, глухо, почти шепотом произнес Барбосса, — К сожалению, это та цена, которую мы платим за нашу свободу. Слова его осели в воздухе, как пепел в тишине. Элизабет стояла молча, чувствуя, как где-то глубоко внутри это понимание начинает расти — тяжёлое и неумолимое, как бездна под ногами.

***

— Элизабет? Ты здорова?… Этот легкий стук в дверь слышался ей словно в реальности. Этой ночью сон пришёл к ней не сразу — сначала тяжёлым дыханием, потом мягким, как прикосновение ветра. Ночь дышала ровно, как море под килем — мерно, глубоко, с тихим шорохом волн. Лежа в качающемся гамаке, она спала беспокойно, в полутьме каюты, где качались тени от лампы. — Ах, ты в постели, соня. День нынче дивный… Ей снился дом. Лондон. Светлые стены, запах воска и чая, смех, отражённый от зеркал. И отец — ещё молодой, с доброй усталостью в глазах, — снова стоял в дверях ее комнаты, держа за спиной коробку, перевязанную шелковой лентой. Утро было тёплым, полным солнца и покоя. — Можно узнать, что за повод? — Разве он нужен отцу, чтобы порадовать дочку? — ответил он, улыбаясь. Она распаковала подарок и ахнула — лёгкое платье цвета сливочного крема, и комната вдруг наполнилась детским смехом, прозрачным, как звон фарфора. Всё было просто, как дыхание: она кружилась в нём, а отец смотрел на нее, сияя от счастья, и тогда ей еще казалось, будто мир и вправду был добрым местом. А потом — резкий порыв ветра. Всё потемнело. Море, серое и безликое, взметнулось навстречу небу. Вот ей пятнадцать. Корабль отчаливает из Лондона. Скрип канатов, прощальные крики чаек. На корме — высокий силуэт человека, глядящего вдаль горизонта. Она не видит лица — лишь очертания широких плеч и строгого профиля, и почему-то сердце болезненно сжимается. Всё растворяется. Перед ней — тюрьма. Холодные каменные стены. Отец — бледный, с оковами на руках, но взгляд его всё тот же — тёплый, полный любви и боли. Он тянет к ней руки, но между ними — решётка. — Элизабет… — зовёт он, но голос тонет в темноте. Она тянется к нему, но пальцы касаются лишь воздуха. И тогда рушится всё, распадаясь в пыль — свет, звук, воспоминания… — Как бы это ни было больно… к сожалению, это та цена, которую мы платим за нашу свободу. Проснулась она в холодном поту и резко села, хватая ртом воздух. Лампа давно погасла, лишь луна светила сквозь иллюминатор, серебряным пятном ложась на её лицо. Лоб был влажным, сердце билось, как после бури. — Я спасу тебя, отец… Я вернусь к тебе, — прошептала она, голос дрогнул. — Уже скоро. Обещаю… Осторожно она спустила ноги на пол, натянула свой плащ и вышла из каюты.

***

На палубе было тихо. Ветер касался лица, солёный и чистый. Вдалеке мерцали звёзды, и море дышало ровно, тихо, и лишь паруса шуршали в вышине, словно огромные крылья. Элизабет стояла у борта, глядя вперёд — туда, где на границе тьмы и света ждала новая битва, и где, возможно, её отец всё ещё звал её по имени. Ночь уже клонилась к рассвету. Когда за ее спиной послышался осторожный кашель. — Здарова, пупсик, — пробормотал знакомый голос, растягивая каждую букву, будто боялся ошибиться в интонации. Она обернулась. Они вновь стояли перед ней — такие же разные, как день и ночь. Один — приземистый, с усмешкой и золотым зубом, другой — долговязый, с одним деревянным глазом и вечным выражением лёгкого недоумения. — А вы что здесь делаете, посреди ночи? — спросила она, улыбнувшись краешком губ. — Да мы так просто, решили немного порыбачить, — заговорил Пинтел, почесав затылок, — Не моя идея, если что. — Да, — добавил Терри серьёзно, — я подумал, мало ли, кого удастся поймать в этих водах — русалки там, привидения, морские ведьмы… — Ага, — хмыкнул Пинтел, — ты бы, может, и рад встретить ведьму — хоть она будет слушать такого болвана, как ты. — Или пустит на корм акулам, — ответил Раджетти, и единственный глаз его блеснул от смеха. — Да-да, — отмахнулся тот, — еще раз заикнешься о своей потусторонней чертовщине, и я сам это и сделаю. Они обменялись привычной колкостью, и Элизабет невольно улыбнулась. — Скажите… — тихо спросила она после короткой паузы, — а у пиратов вообще бывают… семья или близкие люди? Кто-то, ради кого вы могли бы вернуться на берег? Хоть иногда… Задумчиво почесав затылок, Пинтел посмотрел на племянника, и тот пожал плечами. — Ну, если считать вот этого балбеса моей семьей, — пробурчал он, — то, пожалуй, бывают. — Ага, — усмехнулся Раджетти. — Только я бы предпочёл семью потише и поумнее. — Вот и отлично, — подытожил Пинтел. — Значит, мы думаем об одном и том же. И они пошли прочь в сторону носа, переговариваясь, и через минуту уже спорили, кто первым бросит крючок за борт. Элизабет осталась одна, глядя им вслед. На лице её отразилось что-то тёплое — будто за этой глуповатой перебранкой она увидела то, чего ей самой так не хватало: простую, непоколебимую верность. Прошло совсем немного времени. Тишина вновь вернулась на палубу. Элизабет стояла у поручней, когда вдруг услышала глухие шаги — где-то внизу, у трюма. Обернувшись, она заметила тех же двоих — теперь они зачем-то тащили в руках по ядру куда-то наверх, стараясь не шуметь, но давясь от смеха. Она нахмурилась, прищурилась — и пошла за ними, ступая бесшумно. Её настороженность была скорее любопытством, чем подозрением. Поднявшись по лестнице, Пинтел и Раджетти скрылись за поворотом в носовой части корабля, но уже через миг шаги их стихли. Потом вдруг — глухой звук падения ядер о палубу, и оба ахнули. — Пожалуй, это будет невежливо, — сказал Пинтел после короткой паузы, и в его голосе вдруг звучало сожаление. Внезапно рядом с ними, будто из самой тени, зазвучал голос — низкий, певучий, с той загадочной мягкостью, что казалась древнее самих звёзд. — О них должен был позаботиться Дейви Джонс, — произнесла Тиа Дальма. Элизабет прислушивалась, гадая, о ком она говорит. Но что-то вдруг привлекло ее внимание на горизонте. Она снова посмотрела за борт — и лишь тогда заметила. Чёрная гладь моря вдруг шевельнулась — и из глубины показались тени. Люди. Призрачные, бледные, как отблески подлунного света. Они медленно проплывали мимо — лица без выражения, глаза пустые, как стекло. Казалось, ветер проходит сквозь них, не оставляя следа. Голос ведьмы продолжал звучать, словно шелест прибоя: — Эта обязанность была возложена на него богиней Калипсо. Переправлять погибших в море на ту сторону. Она сделала паузу, и в тишине голос ее стал мягче. — И лишь раз в десять лет… он мог вернуться на берег… и с той побыть, что всей душой его любит. И ждёт. Элизабет замерла. Слова впились в сердце, словно тихие стрелы. Она видела перед собой не призраков — а их отражения, тающие в её памяти: руки Уилла, его глаза, тот взгляд, что всё реже ловил её в последние дни. “Любит и ждёт…” — повторилось где-то внутри, и сердце болезненно сжалось. Тиа Дальма произнесла тихо, почти с грустью: — Но он превратился в чудовище. Раджетти, стоявший поодаль от нее, растерянно почесал висок: — Так у него не всегда были… щупальца? — Нет… Тиа взглянула на него, и угол её губ изогнулся в тени улыбки. — Он был мужчиной. Когда-то… Всё вокруг стихло. Даже ветер утих, словно слушал её. Элизабет не могла оторвать взгляда от призрачных фигур, плывущих по морю — они исчезали в темноте одна за другой, будто растворялись в самой воде. — Смотри, кораблики поплыли, — шепнул Раджетти. Она обернулась. Из тьмы действительно показались лодки — десятки крошечных силуэтов, с мерцающими в них фонарями. На каждой — безмолвные люди, серые, как пепел. Они не гребли, оставаясь неподвижными, но лодки их скользили сами, без звука, словно подгоняемые дыханием моря. Гиббс нахмурился, опуская руку на пистоль. — Дьявольщина какая-то… Приблизившись к борту, он уже начал заряжать оружие, но Уилл, стоявший рядом, остановил его: — Они не опасны. Правда же? — обернулся он к Тиа Дальме. Та кивнула медленно, глаза её оставались прикованы к призрачным судам. — Для них мы лишь призраки. Не более. Барбосса подошёл ближе, облокотился на поручни, следя за мертвенно-тихим шествием. — Но беспокоить их не надо, — произнёс он хрипло. И все, даже самые грубые из матросов, замолкли, глядя, как лодки с огнями скользят мимо — будто души, уплывающие в вечность. Элизабет не могла отвести взгляда: её сердце тихо отзывалось каждому силуэту, каждой тени, словно они звали не их всех — а только её одну. Море застыло. Ни дыхания ветра, ни шелеста парусов — лишь чёрная гладь воды, где фонари призрачных лодок медленно качались, словно сердца, бьющиеся в ином мире. Элизабет стояла, вглядываясь в тьму, пока вдруг взгляд её не споткнулся о знакомый силуэт. Он — тот самый, из сна. — Это мой отец… Мы вернулись обратно! — выдохнула она, и в её голосе звенело неверие и радость. — Папа! Папа, я здесь! — Элизабет… За спиной вдруг послышался голос Джека — тихий, даже сочувственный. — Мы не вернулись. Обернувшись, она долго смотрела на него. Она поняла их не сразу. Но затем эти слова ударили, как волна ледяной воды. И весь мир будто качнулся — звук, свет, дыхание исчезли. — Отец?! — крикнула она вновь, глядя, как его лодка приближается. Словно лишь теперь услышав голос дочери, губернатор медленно поднял голову на звук. — Элизабет?.. Его лицо казалось странно спокойным, словно он смотрел издалека — не только глазами, но и душой, уже перешагнувшей грань. — Ты умерла? Она покачала головой, слова давались с трудом: — Нет… нет. Он кивнул легко, будто всё понял. — А я, вроде, умер, — сказал он просто, даже мягко, словно речь шла о чём-то несущественном. — Нет… не может быть… — прошептала она, и отчаянное отрицание прорезало её голос. Отец говорил спокойно, глядя на воду, будто вспоминая. — Видишь ли, там был сундук. Тогда мне казалось, это очень важно. — Забирайся на борт! — закричала она, схватившись за перила. — Быстрее, папа! Он чуть улыбнулся. — И сердце, — продолжил он задумчиво. — Я выяснил — тот, кто пронзит это сердце, должен заменить его своим. И бороздить моря… вечность. У Голландца всегда должен быть капитан. Но умирать ради этого — глупо… — Кто-нибудь! — закричала Элизабет, оборачиваясь. — Бросьте конец! Плывём с нами обратно! Марти метнулся к борту, протянул ей верёвку. — Скорей! Она кинула её за борт, сердце стучало, будто готовое вырваться. — Хватайся, папа! Хватайся! — кричала она, голос срывался от отчаяния. Верёвка упала прямо на его лодку. Но он не двинулся. Только смотрел на дочь не отрываясь — взглядом, в котором было всё: любовь, прощание, тишина. — Я так тобой горжусь, Элизабет, — сказал он тихо, и голос его дрогнул. — Папа, ты слышишь меня?! — крикнула она отчаянно, уже почти рыдая, но верёвка уже скользнула обратно в воду, уносимая течением. И тогда Элизабет рванулась вперёд, бежала по палубе, срываясь, захлёбываясь воздухом. — Папа! — кричала она, готовая уже буквально на что угодно. — Не дайте ей прыгнуть за борт! — донёсся голос Тиа Дальмы, резкий, властный. Но Элизабет не слышала. Ничего больше не видела. Лишь только лодку, что всё дальше уходила в темноту. И голос, почти шёпот, долетевший через воду: — Я поцелую за тебя маму… — Нет! — вскрикнула она, — я не отпущу тебя! Она билась в руках Уилла, слёзы текли по лицу, горячие, как кровь. — Папа!.. Он держал её, не давая шагнуть в пропасть, прижимая к себе, чувствуя, как её тело содрогается от беззвучных рыданий. — Можно помочь? — спросил он хрипло, обращаясь к Тиа Дальме, но будто сам не верил в свои слова. Колдунья стояла неподвижно, глаза её были печальны, как сама вечность. Она покачала головой. — Он обрёл покой, — произнесла она тихо. И море вновь стало неподвижным. Только свет фонарей на воде дрожал, тускнея, пока последний не растворился во тьме. Элизабет стояла в объятиях Уилла, но не чувствовала тепла. В груди — только пустота, глубокая, как сама бездна. Она больше не плакала — лишь молча смотрела туда, где исчез отец, и с невыносимой горечью понимала: слишком поздно. И всё, что она когда-то намеревалась спасти, безвозвратно ушло в небытие…

***

Пламя фонаря рядом мерцало, отражаясь в ее блестящих глазах, но не давало тепла. Всё внутри опустело — даже боль притихла, уступив место тяжёлому, вязкому молчанию. На ступенях у борта, обхватив колени, Элизабет сидела в одиночестве и долго смотрела в темноту моря. Оно казалось бесконечным, как её вина. Ей чудилось, что корабль не движется вовсе — будто море решило пощадить её, дать время осознать то, чего уже не изменить. Она думала о том, как всё могло быть иначе. Если бы тогда, перед отплытием в Сингапур — лишь на мгновение — она послушала бы Уилла. Не бросилась бы в это пекло. Не пыталась бы невесть зачем доказать что-то всему миру. А отправилась бы в Порт-Роял вместо этого… У нее был бы шанс. И возможно, сейчас отец был бы жив. Но вместо этого она выбрала молчание — слабость, замаскированную под решимость. И теперь заплатила за это всем, что у неё было. Перед глазами снова возник его образ — отец, в лодке, уносимый во тьму, с той тихой, ясной улыбкой, будто он всё понял раньше неё. — Я так тобой горжусь, Элизабет… Последние слова, что теперь резали сердце всякий раз, как дыхание. Слёзы не шли. Она просто сидела, слушая, как ветер перелистывает паруса, как скрипят доски под шагами команды. Барбосса стоял чуть поодаль, у штурвала. Он смотрел на неё, но не подошёл. Только взгляд задержался дольше, чем обычно — и она почувствовала это. — Это та цена, что мы платим за свою свободу… Теперь она понимала, что он имел в виду. Свобода, о которой он говорил, не значила жизни. Она значила одиночество. Рядом послышались тихие шаги — лёгкие, знакомые. Уилл остановился у неё за спиной, затем безмолвно опустился рядом. И тишина между ними длилась долго, прежде чем он заговорил. — Мне очень жаль, Элизабет, — сказал он тихо. — Он был достойнейшим человеком. И я знаю, больше всего на свете он любил тебя. Элизабет не ответила. Пальцы её сжались крепче, ногти впились в ладони. — Послушай, я хотел сказать… Я не должен был злиться на тебя, — продолжил он. — Прости. Я просто… не понимал, каково тебе было. Она медленно подняла взгляд на него. В лунном свете его лицо казалось усталым, но всё ещё — тем самым, к которому она тянулась когда-то без страха. И от этого стало еще больнее. — Не нужно, — прошептала она. — Я много думала. И поняла, что… ничего не получится. Он нахмурился, будто не сразу понял смысл слов. — Что ты имеешь в виду? Она поднялась. Голос дрогнул, но глаза оставались сухими, слишком уставшими от слёз. — У нас тобой… Нам нужно расстаться. Прости. — Что?… Но… — произнес он, словно не веря в услышанное, — Почему?… Элизабет отвела взгляд — туда, где тьма сходилась с горизонтом. Казалось, если смотреть достаточно долго, можно утонуть в ней и забыться. Она ничего не ответила. Только прошла мимо него, быстро, словно спасаясь бегством. Лишь слегка задев ладонью его руку, и этот мимолётный жест — почти прикосновение — оказался больнее любого слова. Он стоял, глядя ей вслед, так и не окликнув. А она шла по палубе, не видя ни огней, ни моря, лишь чувствуя, как сердце наполняется тем же холодом, что и эта проклятая вечная ночь.

***