L'inizio degli inizi. La linea principale

      Tempo presente.       Старенькая regionale плелась, кажется, целую вечность, покачиваясь на стыках рельсов. На большую часть пассажиров монотонный стук действовал убаюкивающе, но вот состав проскрежетал в последний раз и замер, выдыхая облако горячего пара на пыльную платформу. Ливия, потянув за ручку тяжёлого чемодана, шагнула из тени вагона прямо в вибрирующую стену зноя. Её ударило по всем фронтам: настоянный на сухих травах воздух; слепящее солнце, мгновенно заставившее прищуриться; и всепроникающий стрекот цикад, который был главным саундтреком её детства. Она даже умудрилась споткнуться на том же месте, где чуть ли не упала в прошлый раз, когда уезжала из города. С тех пор никто не удосужился проложить новую плитку вдоль тропинки от железнодорожной станции до ближайшей автобусной остановки.       Милан остался позади, в какой-то другой, параллельной вселенной, дверь которой она решила прикрыть здесь и сейчас. Этот город ассоциировался с мечтами и грёзами о великом, обещая ей всё, по итогу оставляя её у разбитого корыта, в дополнение к которому шло внутреннее разочарование от её «творческого кризиса». Ливия Россини сбежала, чего и не отрицала. Да, она сбежала так же, как делала это в детстве, когда разбивала мячом соседское окно, — домой, под крыло родителей, где всё было просто и понятно, а всё вокруг напоминало ей о счастливых годах её жизни. Она надеялась, что это позволит ей отвлечься от гама её новой жизни хотя бы на короткий срок.       Пока она тащила чемодан по брусчатке, проклиная себя за выбранный путь, её окутывала знакомая дремотная тишина сиесты. Городок, казалось, совсем не изменился: те же выгоревшие на солнце persiane на окнах, плотно закрытые до вечера; те же герани в терракотовых горшках, которую с маниакальным упорством высаживала синьора Бьянки. А ещё она не могла не узнать тот же запах разогретой смолы от сосен-пиний на углу улицы, ведущей к дому.       Ливия не стала заходить домой, зная, что тот будет пуст, поэтому просто свернула к мастерской отца, к которой вела соседняя дорожка. Несмотря на то, что в гараже, как и всегда, жутко воняло бензином и полировочной краской, его спасительная тень манила к себе сильнее с каждым шагом под прямыми солнечными лучами, которые делали ситуацию с жарой ещё хуже. Россини могла поклясться, что её платье промокло насквозь.       Джузеппе Россини, её отец, стоял, склонившись над разобранным мотором старенького Vespa, который он откопал невесть где. Он был в неизменном синем комбинезоне, а седые вихры топорщились во все стороны.       — Eccola! Моя путешественница! — прогремел он, заметив её тень, и распахнул объятия.       Ливия не выдержала, сорвалась с места и буквально влетела в его объятия, утыкаясь носом в плечо, которое пахло табаком. Его грубые ладони, в вечно въевшейся смазке, легли ей на спину, от чего тугой узел напряжения, который она везла с собой из Милана, начал понемногу ослабевать. Россини снова стала той маленькой девочкой, для которой все проблемы мира решались одним только папиным смехом.       — Ну, как ты? Мой маленький passerotto вернулся в гнездо! — он отстранился, внимательно вглядываясь в её лицо. — Выглядишь бледной, Ливи. Милан из тебя все соки выжал, да? Эти северяне совсем тебя там не кормили? Вот ведь беда, отправляешь детей наслаждаться свободой и большим городом, а они возвращаются прозрачными, как папиросная бумага.       — Не преувеличивай, — она устало улыбнулась. — Жара у вас адская, к слову. — добавила Ливия, переводя тему в другое русло. Она медленно обвела взглядом гараж, узнавая знакомое и безнадёжно пыльное хозяйство отца. Каждая засаленная тряпка и моток изоленты упрямо занимали те же места, что и много лет назад после отъезда.       — Это Эмилия-Романья, детка, привыкай заново, — хмыкнул Джузеппе, дотягиваясь до бутылки с водой на верстаке. — Здесь либо плавишься, как сыр в духовке, либо тонешь в тумане. Рад, что ты дома, моё сокровище. По-настоящему рад!       — Я тоже, пап. Но подожди, что я слышу? Неужели я отобрала это звание у той красавицы, что стоит в углу и ждёт покраски?       — Не дави на жалость, Ливи, ты всегда была номером один! Железки просто помогают мне не сойти с ума, пока ты там покоряешь мир, — парировал Джузеппе, подмигивая ей. Он снова потянулся к мотору, но было видно, что работа теперь его мало заботит. — Твоя взяла, я сегодня даже готов признать, что ты важнее этого карбюратора!       — Ну, раз так, то я польщена. А мама где? Я удивлена, что не прибежала сюда со скалкой, чтобы проверить, насколько я исхудала.       — А где ей быть? — Джузеппе неопределённо махнул рукой в сторону центра города, где располагался их маленький семейный бизнес. — В Rossini, конечно. Я же говорил тебе, дела идут в гору, клиенты прут, как сумасшедшие. Она не смогла найти замену на эти недели, Джизелла опять что-то придумала, хитрая лиса. Так что твоя помощь ей будет очень кстати. Элена места себе не находила всё утро, так расстроилась, что не смогла встретить тебя на пороге с подносом лазаньи.       Он замолчал на секунду, а потом добавил тише, коснувшись её щеки кончиками пальцев:       — Мы очень скучали, Ливи. Дом без тебя был просто коробкой с мебелью… Иди к ней, а я закончу тут с этой капризной леди и приду к обеду. И не вздумай рассказывать ей про Милан сразу всё, а то у неё случится сердечный приступ от твоих историй про диеты и северные цены!       Ливия кивнула, рассчитывая именно на это. Работа в кафе была идеальным прикрытием для её побега: физическая усталость, которая прогоняет дурные мысли, и постоянный гул голосов, который заглушает внутренний беспорядок. Она оставила чемодан у отца, попросив того закинуть его в дом, и пошла через пьяццу. Чем ближе она подходила, тем громче становилась жизнь вокруг, заставляя её чуть завистливо осматривать людей, знакомых ей с детства.       С террасы соседнего паба послышался заливистый смех синьоры и синьора Ромирос, которые приветливо помахали ей в ответ. Через секунду мимо неё проехал сосед Эрик на своём мопеде, крича на ходу что-то о том, что он торопится развести заказы. Видимо, работа в джелато лавке их семьи идёт полным ходом. Чуть дальше, у фонтана в центре, Ливия увидела всю чету Риччи, которые наслаждались солнечным днём, обрызгивая друг друга водой. А потом, ещё до того, как она увидела вывеску, её накрыло ароматом крепкого эспрессо, тросникового сахара и чего-то неуловимо-пряного — скорее всего, это был базилик, который её мать, Элена, всегда высаживала в огромных горшках у входа. И неважно, что у самой синьоры Россини была на него жуткая аллергия, с её слов, она выращивала его для души и привлечения внимания к заведению. Убеждать её в том, что люди заглядывают в её кафе как минимум из-за того, что она пекла самые лучшие в мире maritozzo, а не из-за растительности, которая тянулась вдоль панорамных окон, было бесполезно.       Дверь в Caffè Rossini открылась со знакомым ей звуком мелодичного звоночка, который Джузеппе не любил всей душой, но пойти против воли её матери никак не имел права. Внутри царил благословенный беспорядок, состоящий из грохота посуды, шипения кофемашины, и гула голосов, отражающийся от высоких сводчатых потолков. Вся посадка в кафе была заполнена, так что Ливии пришлось примостить свою сумку в углу, довольствуясь малым. За стойкой, вся в мыле, металась её мать, пытаясь одновременно принимать заказ, делать капучино и отсчитывать сдачу.       — …и два корнетто крема! Сию минуту, Ланцо!       — Ливия! Bentornata! — крикнул ей синьор Петри, сидевший у окна. Синьор Петри стал одним из первых завсегдатаев этого заведения, да и к тому же, он был тем, кто подсказал Элене идеальный рецепт круассанов по старой дружбе.       — Ciao, синьор Петри! Как ваше здоровье? Всё так же воюете с мэром? — Ливия остановилась рядом, чувствуя, как искренняя радость вытесняет остатки дорожной усталости.       — Какой там мэр, Ливи, когда такая красавица возвращается в город! — он лукаво прищурился, потирая подбородок. — Я уже сказал твоему отцу, что город без тебя стал серым. Посмотри, даже солнце сегодня светит ярче в твою честь! Элена! Бросай свои заказы, иди посмотри, какую синьорину нам прислали с севера!       — Синьор Петри, вы как всегда, мастер комплиментов, — рассмеялась Ливия.       Из-за прилавков послышались и другие голоса. Синьора Мартинелли, выбирающая печенье, обернулась и зацокала языком:       — Ох, Ливия, как выросла, настоящая дама. Ну, расскажи, в Милане все такие же бледные и важные? Присаживайся, дорогая, сейчас мы тебя приведём в чувство нашими канноли.       Элена Россини молниеносно обернулась на её голос, оставив без внимания покупателя, который рукой тянулся за своей сдачей. Её лицо было раскрасневшимся от жара эспрессо-машины (и от общей температуры в помещении, естественно), а тёмные кудри выбились из пучка, но глаза, как только нашли свою единственную дочь в поле зрения, засияли пуще прежнего. Ливия видела весь этот тихий спектр эмоций от и до, шагая навстречу к своей жизненной опоре.       — Наконец-то! — выдохнула она, тут же перехватывая дочь, притягивая ту к себе для приветственного поцелуя.       От матери пахло ванилью, лимонной цедрой и пережаренным кофе от Рамона, который Элена продолжала покупать просто из верности старому другу.       — Я уж думала, ты совсем в свою столицу моды вросла, дорогая, — запричитала она, не выпуская плечи Ливии из своих ладоней. — Что, так сложно было хоть раз приехать в родной casa раньше? Ты совсем забыла, как звучит голос матери! И расскажите мне, мадмуазель, почему ты такая худая? В этом твоём Милане что, запретили кормить людей?       — Мам, я только вошла, не начинай, пожалуйста, — пробормотала Ливия, поглубже зарываясь носом в её тёплое плечо. — Я скучала по тебе так сильно, что даже эти твои упрёки кажутся мне музыкой.       — Скучала она! Если бы скучала, не ждала бы праздников! Бросай сумку и мой руки, у меня здесь настоящий завал, — Элена кивнула на раковину, попутно возвращая сдачу опешившему мужчине у стойки. — Эта дурында Джизелла сломала ноготь и взяла больничный. Maledetto chiodo! Можешь себе представить? А у нас самый час пик, и синьор Петри требует свой корнетто каждые пять минут!       Ливия заливисто рассмеялась, предвкушая наинтерейснейшие предстоящие денёчки. Тут ей точно не дадут соскучиться. Нет, в Милане тоже было весело, она так же была окружена своими одногруппниками, а затем и коллегами, с которыми тоже было легко, но… Сейчас искренняя улыбка сама тронула её губы, ей не нужно было выдавливать из себя радостные эмоции, чтобы поддержать атмосферу.       Она скинула сумку, подхватила с крючка знакомый бежевый фартук, который мать хранила даже после её отъезда, и завязала его на талии.       — Что делать, capo?       — Два эспрессо на третий столик! Ах, и да, отнеси синьору Гонсалесу его выпечку, пока он не начал ворчать, что она остыла, — скомандовала Элена, и взгляд её снова смягчился, как только коснулся дочери. — Я так рада, что ты дома, tesoro. Ты и представить себе не можешь…       Ливия лишь снова улыбнулась реплике матери, послав воздушный поцелуй и подхватила поднос, действуя по инерции. Привычные движения вернулись сами собой, будто и не было этих семи лет так далеко от родного городишки. Она лавировала между столиками, улыбалась соседям, которые знали её с тех пор, как она бегала здесь под столами.       — Ливия, дочка, неужели это правда? — синьора Галли придержала её за локоть, когда девушка проходила мимо с двумя порциями рикотты. — Говорят, твоя команда участвует в программе реставрации для самого театра Ла Скала? Скажи, там правда все дамы ходят в бриллиантах?       — Почти, синьора Галли, почти, — рассмеялась Ливия, ловко выставляя тарелки на соседний стол.       — Оставь её, Роза, — вмешался старый мясник Антонио, сидевший за угловым столиком. — Ливи, послушай, мой племянник сказал, что ты теперь «арт-директор». Это что же, ты командуешь всеми художниками в этом их огромном сером городе? Тебе хоть платят достаточно, чтобы ты могла купить себе нормальный обед, а не эти их листики салата?       — Вполне достаточно, дядя Антонио, на вашу ветчину мне точно хватит, — подмигнула она ему.       Россини была дома! В этой суете, в этих наивных и порой нелепых вопросах она почувствовала себя абсолютно счастливой. Здесь её «важная» работа была лишь поводом для гордости соседей. Необязательно было кому-то знать, что для неё самой — это тяжёлый груз ответственности.       Час-пик схлынул так же внезапно, как и начался, уступив место тишине позднего вечера, которым можно было насладиться после долгого дня на ногах. Последние посетители, допив свой макиато и обменявшись с Эленой последними новостями, растворились в густеющих сумерках. Шипение кофемашины смолкло, оставляя после себя лишь тихий гул холодильника с десертами. Ливия подумала, что было бы неплохо захватить пару пироженных для её подруги, Софии. Она была той ещё сладкоежкой.       — Ну всё, tesoro, я побежала, — Элена сдёрнула фартук, вешая его на крючок. — Если я сейчас не поставлю рагу, твой отец съест меня вместо праздничного ужина. Ты уверена, что справишься тут одна?       Ливия, протиравшая до блеска никелированную поверхность стойки, кивнула, не оборачиваясь.       — Мам, я справлялась с этим с пятнадцати лет. Иди, готовь свой ужин! Я закроюсь через полчаса, как только закончу.       — Ты совсем ничего не ела! — всплеснула руками Элена, её взгляд тут же наполнился материнской тревогой.       — Я выпила три капучино, madre! Привычная для меня доза кофеина, чтобы держаться в строю, — усмехнулась Ливия. — Всё в порядке. Давай, давай. Иди уже, ну.       Элена ещё мгновение колебалась, окинув дочь внимательным взглядом, будто пытаясь прочесть всё, что скрывалось за этой усталой улыбкой. Её пальцы едва заметно дрогнули, но она подавила в себе желание поддаться и поправить выбившуюся прядь волос, как в детстве. Ливия уже выросла, и Элена слишком хорошо знала, что лишняя забота иногда только ранит. Её мать, как и все остальные, не могла отделаться от чувства тревоги и гордости, которую она несла в себе с того самого момента, как впервые взяла дочь на руки. Она подошла ближе, ни о чём ту не спрашивая, ведь если её дочь захочет поделиться своими чувствами и переживаниями, она расскажет. Торопить её было ни к чему. И лишь потом, медленно наклонившись, поцеловала её лоб.       — Хорошо, что ты дома, Ливи… Я не устану тебе повторять, как все мы очень по тебе скучали, моя милая. И я не знаю, что спровоцировало такой скорый приезд, но… Мы всегда рядом, ты же помнишь? — Синьора Россини отстранилась от дочери, забирая с крючка свою плетённую сумку. — Не знаю, когда ты снова уедешь, забрав все краски нашего с Пиппо мира, но… Сейчас мы вместе, милая.       — Как же я могу об этом забыть, madre? Особенно после того, как вы названивая мне с папой практически каждый день после уезда в университет! В течении полугода, на секундочку.       — Скажи спасибо, что не больше! Мы просто тебя очень любим. Вот появятся у тебя свои дети, и ты поймёшь нас! — Она ушла, и колокольчик над дверью издал прощальный звон.       Ливия Россини осталась один на один со своими мыслями и последними словами своей мамы. Тишина, к которой она так стремилась в другом городе, воспринимая её как что-то спасительное и как возможность спрятаться от своего истощения, теперь обрушилась на неё всей своей тяжестью, переставая быть её убежищем. Здесь, в пустом кафе, она ощущалась иначе. Она двигалась на автомате: споласкивала молочники, вытряхивала фильтры, переставляла чашки, не замечая, как пальцы рук чуть поддрагивали. Всё это она делала тысячи раз раньше, в школьные каникулы, летом перед университетом, когда ей казалось, что стоит лишь вырваться в большой город — и жизнь, наконец, начнётся с чистого листа. Но вместо этого в голове прокручивался калейдоскоп из слайдов её собственных провалов и затяжных попыток стартануть заново. Вот она — Ливия Россини, двадцать четыре года, подающий надежды дизайнер, который внезапно иссяк именно тогда, когда нужно было сделать рывок. Бежала из Милана, из студии, от людей, которые ещё верили в неё чуть больше, чем она сама. Хотя, даже не так. В себя она больше не верила, нет. Как можно верить в того, кто не может выдавить из себя ни единого эскиза?       Ну а теперь Ливия снова моет чашки в кафе своей матери, в городе, из которого когда-то рвалась так отчаянно, что казалось, в другом месте ей непременно дадут расправить крылья. Ирония была такой горькой, что на языке до сих пор стоял неприятный привкус. Хотя, может это всё те три капучино, которые Россини выпила почти залпом. Она бесконечно спорила по этому поводу с матерью. Им давно пора сменить поставщика, но Элена только улыбалась и говорила, что этому горьковатому кофе верят старые завсегдатаи. И Ливия вдруг подумала: может, дело было не в кофе? Может, это у неё самой вкус жизни стал таким?       Солнце окончательно садилось за горизонт, и его последние тёплые лучи косо падали через витрину, ложась длинными прямоугольниками на плитку пола. Пылинки, потревоженные её ходьбой, лениво танцевали в этих столпах света. Было красиво. Это даже напомнило ей о той вечной красоте, которую она совсем забыла в суете своих дедлайнов. Ливия остановилась, прислонившись бедром к стойке, и просто смотрела, как угасает день, а тени становятся длиннее.       Мелодичный звон колокольчика выдернул её из собственных мыслей, возвращая в реальность, но силуэт, заполнивший проём, не был похож на опоздавшего туриста. Он стоял там, в тени аркады напротив, наблюдая, как Элена уходит. Видимо ждал, пока она останется одна. Ливия вздрогнула и инстинктивно подняла голову, уже готовя дежурную, вежливую фразу: «Mi scusi, stiamo chiudendo…», но остановилась.       Силуэт был слишком высоким и широким в плечах. Этот парень был другим. Семь лет превратили долговязого, угловатого подростка в мужчину. Тёмные волосы, раньше вечно взъерошенные, как у воробья, теперь были аккуратно подстрижены. На нём была тёмно-синяя футболка с лаконичным, до боли знакомым логотипом — трёхлучевая звезда. Под тонкой тканью угадывались мышцы, которых раньше и в помине не было, но когда он поднял на неё глаза, Ливия увидела, что ошиблась. Взгляд был таким же упрямым, тяжёлым, смотрящий исподлобья, будто тот всё ещё был готов к драке за футбольный мяч на их старой улице.       Кими Антонелли. Погодике-ка, Антонелли? В её кафе? Как сказала бы её бабулита — проделки Lauru, не иначе… Но удивительно вот, что: насколько же сильно время меняет людей и воспоминания. В её голове он всё ещё был мальчишкой, который учил её кататься на своём стареньком мопеде, шестнадцатилетним подростком, который неуклюже курил за гаражами и смотрел на неё так, что у неё потели ладони. А теперь перед ней стоял пилот Формулы-1, восходящая звезда автоспорта, человек с плакатов в комнате её младшего кузена. И оба этих образа никак не хотели склеиваться в одного человека.       Кими молчал, продолжая пристально рассматривать её.       — Non sei cambiata, — наконец произнёс он.       У Ливии вспыхнули щёки, да так, что ей захотелось крикнуть: «Я изменилась! Я семь лет прожила в Милане! Я больше не та девчонка, которая лазала с тобой по крышам!», но вместо этого губы сами собой растянулись в натянутую улыбку, которую она отработала на тысячах миланских клиентов.       — Привет, Кими, — её голос предательски дрогнул. — Какая встреча! Мы вообще-то уже закрываемся, но для старых друзей… Тебе что-нибудь сделать?       Он медленно подошёл к стойке, бросив взгляд на пустые витрины. От него пахло чем-то дорогим и сложным — ноты бергамота и, кажется, сандала. Ничего общего с запахом мыла и пыли, который Ливия помнила.              — Один эспрессо, пожалуйста.       Ливия кивнула, отворачиваясь к машине. Её руки, которые только что были абсолютно спокойными, предательски дрогнули и стали ватными. Его пристальный взгляд прямо ей в спину заставлял нервничать, пока она засыпала кофе и темперовала его с силой чуть большей, чем требовалось. Через мгновение перед Кими уже стояла крошечная белая чашка на блюдце, которую Ливия поставила слишком резко, да так, что та звякнула.       — Евро, — сказала она, не глядя на него.       Кими, пошарив в кармане джинсов, протянул монету в два евро. И когда она потянулась, чтобы забрать её, их пальцы на мгновение встретились. Длилось это не более пары секунд, но этого хватило, чтобы в её памяти пронеслись те мгновения, которые она хранила с особой теплотой: его тёплая ладонь, тянущая её на крышу; его рука, перехватившая её запястье во время ссоры; сбитые коленки, боль которых перекрывал вкус украденной черешни. Ливия резко отдёрнула руку, и двухъевровая монета, которую он предложил, покатилась под стеллаж.       — Прости, я сегодня сама не своя, — пробормотала она, лихорадочно вытирая и без того чистую стойку.       Кими молча поднял монету и положил её на блюдце.       — Сдачи не нужно.       Он взял чашку и, не отходя от стойки, выпил эспрессо одним глотком, как делал её отец. По крайней мере так же, как она видела в детстве.       — Мама сказала, ты вернулся, — Ливия судорожно пыталась заполнить неловкость, возникшая после. — Вернулся, чтобы повидаться с семьёй и друзьями, да?       — Да, у меня летний перерыв, — Кими поставил пустую чашку на стойку, делая глоток воды из стакана. — У меня пара недель до Спа.       — Ясно.       Антонелли окинул взглядом пустое кафе, и Ливия могла поклясться, что его губы тронула тень улыбки, когда он заметил тот самый столик в углу, но она тут же исчезла, будто ей привиделось.       — Здесь всё по-старому. Даже трещина на по…       — А ты — нет, — вырвалось у неё прежде, чем она успела подумать.       Кими снова перевёл изучающий взгляд прямо на неё, а потом посмотрел на логотип Мерседес на своей груди, будто только что его заметил.       — Наверное, — он пожал плечами. — Ciao, Ливия.       — Ciao, Кими.       Колокольчик на двери звякнул в последний раз, когда он вышел из кафе их семьи. Ливия осталась стоять, вцепившись в тряпку, как в спасательный жилет. Не то, чтобы она не ожидала их встречи, городок то у них маленький, возможности избегать друг друга вечно у них не было, но она была уверена, что у неё будет время подготовиться: выстроить внутри себя стены, найти те правильные слова, которыми можно заделать старые трещины, отрепетировать улыбку, которая не дрогнет. Россини думала, что у неё будет хотя бы день, а получилось всё настолько спонтанно и быстро, в день приезда, что она была не готова.       Ей казалось, будто бы он всё ещё стоял в дверях, опираясь на стойку, тихо говоря что-то, что она потом обязательно будет прокручивать снова и снова. Ливия медленно подняла руку и посмотрела на кончики пальцев, которых он коснулся. От этого лёгкого прикосновения внутри что-то дрогнуло. Ей не хотелось снова и снова ощущать это подростковое дрожание, смесь растерянности и воспоминаний, и той нежности, которую она когда-то поклялась не чувствовать больше никогда к этому мальчишке, но её никто не спрашивал. Эти чувства навалились на неё вновь без разрешения.       — Siamo nella merda…       Тряпка соскользнула с её пальцев и упала на пол.

***

      На следующий день Россини оказалась совершенно не готова к тому, что подготовил для неё городок. Словно всё вокруг (особенно её соседка, синьора Розанна, ругающаяся на кота) сговорилось вернуть её в реальность, которой она никак не хотела принадлежать. Вчерашний день оставил её в состоянии странного оцепенения. Она спала урывками, ворочаясь на простынях, пропитанных едва уловимым запахом свежего жасмина — то ли от открытого окна, то ли от старых духов матери, которые до сих пор стояли на трюмо.       Всю ночь ей снился один и тот же сон. И если в другие дни Ливия забывала сновидения с первым лучиком света, то этот — нет. Его сопровождал один и тот же назойливый звук: смесь звона кофейных чашек и гул гоночного мотора. А ещё в этих снах появлялся чёртов Кими Антонелли, который тянулся к ней. Благо, в этот раз его рука, вместо того, чтобы отдёрнуться, крепко сжимала её ладонь. Этого то ей и не хватало в те моменты их детских ссор. Вот только всё это было далеко в прошлом, они выросли.       Проснувшись, Ливия какое-то время просто лежала, глядя на потолок, где солнечные блики танцевали, отражаясь от стоящей у окна пустой бутылки с веточкой оливы. Она вздрогнула от хлопка входной двери. Наверняка Джузеппе спешил к своей малышке Fiat, над которой работал уже не один год.       Суббота обещала быть шумной для всех: запах жареных панчоффлe, дети, несущиеся по мостовой, туристы, спрашивающие дорогу к Duomo. Всё такое привычное и простое, и именно это должно было вернуть её к себе… Вот только Россини снова вспомнила о своих прошлых сожалениях. Она должна была злиться на него, как и всегда до, но сейчас думала только о том, как от его взгляда у неё все ещё слегка кружилась голова. Ливия всё ещё не могла поверить в то, что их приезд в город совпал так… удач неудачно. Нет, она, конечно, следила за его карьерой и знала о том, что в данный промежуток времени у гонщиков появляется возможность немного отдохнуть от шума, но если судить по красивым историям в Инстаграм от других гонщиков — они выбирают Ибицу, Сардинию, в конце то концов. Но что Антонелли забыл в их городке? Практически вся их семья давно переехала в город побольше, одна только бабулита осталась, не желая «забывать корни».       Ливия медленно села, подтянув колени к груди, просидев так какое-то время, а потом резво встала, спускаясь на кухню. Она надеялась на тишину и крепкий кофе от новенькой гейзерной кофеварки отца, но её тут же, прямо с лестницы, перехватила Элена, будучи одетой, держа в руках плетёную корзинку.       — Andiamo, Ливи! — бодро объявила она. — Продукты сами себя не купят. Мне нужны лучшие персики для crostata, а ты знаешь, что после девяти у Франко остаётся один мусор!       Ливия издала стон, который легко можно было принять за согласие или же за отчаянную попытку спрятать голову под подушку и исчезнуть из реальности хотя бы на пять минут. Синьора Россини была непреклонна, бодро глядя на свою дочь. Она переместилась к входной двери, кинув многозначительный взгляд на одежду Ливии, тем самым давая знак, что отказы она не примет. Битва за самые спелые фрукты ещё впереди.       Субботний mercato, про который Ливия благополучно забыла. Да, дела… В Милане она ходила в супермаркеты, где фрукты спокойненько лежали себе на витринах, а люди в основном молчали, будучи каждый сам за себя. Там никто не пытался угадать, чей ты ребёнок и как давно не видели твою тётю с Via Marina. Здесь же рынок был еженедельным съездом всех с округа. Некий парламент, суд и театр в одном лице. А ещё это можно было считать за собрание старших синьор, которым нет дела до государственной тайны, но есть дело до чужой личной жизни. Эпицентр местной вселенной, где обсуждали всё: от того, что синьор Бруно слишком быстро нашёл новую подругу после развода, до того, как в этом году удались помидоры cuore di bue.       И вот туда-то Ливия сейчас совершенно не желала идти. Но спорить с матерью, вознамерившейся купить «лучшие персики», (причём с таким тоном, будто речь шла о святой миссии) было бесполезно. Элена уже сунула ей в руки лёгкую льняную сумку, пахнущую лавандой, и подмигнула:       — Muoviti, amore! А то достанутся нам только кости от персиков, и то не самые свежие…       Россини выдохнула, обречённо поднялась и почувствовала, как под босыми ступнями прохладные плитки пола будто подталкивают её вперёд. Мир не собирался ждать, пока она разберётся со своими чувствами.       Она натянула лёгкое платье, провела пальцами по волосам и, бросив последний взгляд в зеркало, тихо пробормотала:       — И зачем я вообще вернулась сюда именно сейчас…       Элена, конечно, уже шагала к выходу из дворика их дома, и Ливия послушно пошла за ней.       Полосатые тенты всех оттенков красного, жёлтого и зелёного натянулись над рядами, создавая подобие лоскутного одеяла, который они с nonna когда-то пытались шить на её восьмилетие. Правда, всё оно состояло из кривых стежков и кусков ткани, не сочетающиеся между собой, но спать под таким одеялом было особенно теплее.       В воздухе витали десятки разных запахов. Резкий, солёный дух прошутто ударял в нос так, будто над ним только что пронёсся тёплый ветер из Пармы. Сладкая, чуть приторная пыльца перезрелых дынь напоминала Ливии лето, которое никак не хочет уходить. Металлический запах свежей рыбы на льду отдавал настоящим морем, которого она боялась в детстве. И, конечно, всё это держалось на землистом аромате овощей, которые ещё час назад тянулись к солнцу на чьей-то грядке. От всех этих запахов хотелось закрыть глаза и представить кухню nonna, её тёплые ладони и её «basta, девочка, не дави так сильно».       — Signora! I carciofi! Guardi che belli! — кричал морщинистый мужчина в фартуке, потрясая связкой молодых артишоков.       — Tre chili di pesche! Le migliori! — вторила ему женщина из-за горы персиков, каждый из которых светился, как маленькое закатное солнце.       Элена же была в своей стихии. Кивала знакомым так, будто каждый здесь был её троюродным дядей или хотя бы крестником свояченицы. По пути успевала остановиться, чтобы пощупать помидоры (с выражением лица профессионального сомелье, оценивающего выдержку вина) или вступить в оживлённый спор с продавцом базилика, требуя скидку, потому что тут так принято. Ливия плелась за ней, чувствуя себя неуместно. На ней было простое льняное платье, но даже этот наряд здесь казался «столичным». Она ощущала на себе множество чужих взглядов.       — La figlia di Elara. Quella di Milano.       Каждое «Ciao, Ливия! Bentornata!» было искренним, но за ним следовал оценивающий взгляд. Они смотрели, выросла ли она, похорошела ли, не стала ли слишком высокомерной.       «Интересно, — вяло подумала Ливия, уворачиваясь от тележки, гружёной сырными головами, — они уже знают, что он тоже здесь?»       Конечно, знают. В этом городе новости распространялись быстрее, чем вирус гриппа. Вчерашнее появление Кими в кафе наверняка уже стало темой номер один. Её неловкость усилилась, превращаясь в почти физический дискомфорт. Ей казалось, что у неё на лбу написано: «Вчера столкнулась с Антонелли».       — …и вот, представляешь, Ливия, она сломала ноготь!       Они остановились у лотка с оливками, и к ним, как мотылёк на огонь, подлетела синьора Бьянки. Она была главной городской gazzetta, маленькой, юркой женщиной с острыми глазками-буравчиками и причёской, которая не менялась с восьмидесятых.       — Ciao, Элена! Ciao, tesoro! — её взгляд впился в Ливию, моментально сканируя её с ног до головы. Взгляд задержался на её кожаных сандалиях, явно купленных не в местной лавке, и одобрительно хмыкнула. — Милан идёт тебе на пользу! Выглядишь как с картинки.       — Grazie, синьора Бьянки, — вежливо улыбнулась Ливия.       — Ох, да что там! — отмахнулась та, не сводя с неё глаз, но тут же понижая голос до заговорщицкого шёпота. — Ты слышала про Джизеллу? Poverina! Какая трагедия!       — Да, такая бедняжка, синьора Бьянки. Трагедия века, — ответила Элена, со скучающим видом выбирая крупные оливки.       — Она сломала ноготь! — трагически выдохнула синьора Бьянки. — Да-да! За который она отдала сорок евро! Прямо на ступеньках перед своим домом. Споткнулась! Говорят, кричала так, что слышно было на набережной.       Ливия едва сдержала улыбку. Вот он, её город. Здесь сломанный ноготь по уровню драмы приравнивался к землетрясению. Она смотрела, как мать и синьора Бьянки качают головами, искренне сочувствуя Джизелле. Это было так нелепо и так… по-домашнему. Она уже расслабилась, решив, что главная тема дня — маникюр Джизеллы, но синьора Бьянки ещё не закончила.       — …но это что! — её глазки заблестели ещё ярче. — Говорят, и другая наша знаменитость вернулась в гнездо.       — Ты о ком? — Элена, казалось, была искренне не в курсе.       — Да о ком же! Il pilota! — Синьора Бьянки произнесла это с таким придыханием, явно говоря о Папе Римском, не иначе. — Мальчик Антонелли! Собственной персоной! Моя кузина видела, как он вчера выгружал сумки из своей этой… блестящей машины. Огромной! Говорит, вырос-то как! Che pezzo di ragazzo!       Ливия в этот момент была отчаянно благодарна за то, что её мать решила попробовать маринованный чеснок.       — И знаешь, что? — Синьора Бьянки сделала шаг ближе к Ливии, да так, что та смогла учуять запах анчоусов и дешёвой помады. — Он вчера был у вас в кафе. Не успел приехать, как скинул сумки и помчал к вам!       — Да? — она постаралась, чтобы её голос звучал так же лениво и незаинтересованно, как та кошка на бочке через плечо синьоры, дремлющая на солнце. — Я, должно быть, разминулась с ним.       Ложь далась ей на удивление легко. Взгляд синьоры Бьянки стал ещё острее, та догадывалась, что Ливия лжёт. А Россини, в свою очередь, догадывалась, что она знает. Элена, вернувшаяся к разговору, тоже всё поняла.       — Ах, siesta… — протянула синьора Бьянки, и в её голосе прозвучало разочарование. Она явно рассчитывала на подробности. — Ну да, ну да. Вы, северяне, к такому не привыкли… Ну, ragazze, я побегу, мне ещё за рыбой!       Элена молча расплатилась за оливки и двинулась дальше, к лотку с персиками. Ливия бесшумно последовала за ней. Ей начало казаться, что все уголки этого рынка пестрили как её, так и его именем. Она смотрела, как мать выбирает персики, уверенно нажимая на каждый, поднося к лицу и вдыхая сладкий аромат.       — Она видела, — тихо сказала Ливия.       — Синьора Бьянки видит даже то, чего не было, — так же тихо ответила Элена, не отрываясь от своего занятия. Она выбрала идеальный персик и положила его в корзину. — Не обращай внимания, ты же знаешь. У них всех просто жизнь скучная, милая.       Синьора Россини сложила несколько персиков в свою корзинку, расплатившись с продавцом. Она не любила встречаться с соседкой Бьянкой, но жизнь в маленьком, но уютном городе, диктовала свои правила. Но если та снова будет лезть в дела её дочери, напоминая о том, что той неприятно, она за себя не ручалась.       — А вот приезжала бы чаще, не забывала, где выросла, дорогая моя. — снова запричитала она о том, что любила повторять дочери по сто раз на месяц, причём даже тогда, когда та была далеко-далеко от них.       — Да тут забудешь…       Ливия эту неделю планировала провести занимаясь всем и ничем одновременно: отдыхать, загорать, ходить на причал и веселиться со своей подругой, чтобы не думать ни о чём другом. В её планы уж точно не входила эта сцена, где они с Кими были главными актёрами, даже не подозревая об этом. Каждое их слово, каждый взгляд, каждая случайная встреча, как вчера, будут изучены и обсуждены за эспрессо и тарелкой пасты. Эта мысль должна была бы её разозлить или напугать, но, к её собственному удивлению, она почувствовала лишь укол того детского азарта, который всегда присутствовал в её жизни, когда они с Кими планировали очередную вылазку, зная, что за ними наблюдают все nonne с балконов.       — Madre, — сказала она, беря у матери самый крупный персик. — Давай возьмём побольше, я сама испеку пирог.       Элена удивлённо подняла бровь, но улыбнулась.       — Вот это правильно, — кивнула она. — Руки Россини растут откуда надо.

***

      Passato.       Дверь Caffè Rossini распахнулась, а колокольчик у двери известил о новом нежданном (или всё-таки жданном?) посетителе. Ливия, которой тогда было десять, раздражённо подняла голову от тетради по математике. Она вздрогнула так, что грифель карандаша сломался, оставив жирную черту поперёк примера на деление в столбик. Россини за своим любимым столиком в углу, что стоял у окна, выходившего в узкий переулок. На пьяцце стоял зной, заставлявший камни площади потрескивать. В кафе, под спасительной прохладой медленно вращающихся потолочных вентиляторов, было почти пусто. Только она, её ненавистные уравнения и тихие звуки кофейни: мерное шипение эспрессо-машины, которую протирала её мать, да ленивое жужжание мухи, бьющейся о стекло.       Воздух пах миндальным печеньем и сладковатым ароматом лимонного чистящего средства. Ливия ненавидела этот час. С двух до четырёх, когда жара убивала всю жизнь на площади, мать заставляла её делать уроки. Она не хотела смотреть на цифры, которые расплывались прямо перед её глазами, поэтому Ливия предпочитала смотреть в переулок, игнорируя ненавистное уравнение.       В проёме, тяжело дыша, появился Кими, будучи похожим на сгусток уличной жары, ворвавшийся в их прохладный мир. Его тёмная чёлка прилипла ко лбу, щёки пылали от бега, а в глазах горел огонь, который Ливия не умела ни игнорировать, ни гасить. Антонелли был измазан в какой-то пыли, словно только что вывалялся на стройке за старой церковью, а на голой коленке алела глубокая ссадина, из которой понемногу сочилась кровь, оставляя грязный ручеек на голени.       — Ливия! — он пронёсся через всё кафе, игнорируя грозное шиканье её матери из-за стойки.       — Кими! Piano! — голос её матери был резким, но Кими даже не заметил, будучи нацеленным на один конкретный столик.       Он резко тормознул, что аж его стоптанные кроссовки взвизгнули на плитке, и едва не опрокинул стакан с водой, который тут же пошёл рябью. Кими вцепился в край стола, переводя дух. От него пахло солнцем, потом и чем-то сладким — наверное, опять вышел на «вылазку» в сад синьоры Грации, так ещё и без неё!       — Твой отец сказал, ты здесь! — выпалил он, всё ещё пытаясь отдышаться. — Пойдём, там на площади устроили гонки на велосипедах! Паоло стащил у старшего брата BMX! Хромированный!       Ливия моргнула, переводя взгляд с его сияющего и грязного лица на унылые цифры в тетради. $48 \div 3 = 16$. Ей было совершенно плевать.       — Я не могу, Кими. Мне нужно… — она помахала сломанным карандашом, — …вот это.       — Можешь! — он даже не слушал. Антонелли не понимал слова «нужно», если оно не было связано с движением, скоростью или приключениями. — Это же BMX! Ли-и-ивия! У его брата цепи смазаны! Паоло сказал, что даст прокатиться. Его брат уезжает завтра в Рим, это наш единственный шанс!       — Кими, я серьёзно же! Мама меня убьёт, — прошептала Ливия, бросая испуганный взгляд в сторону бара.       — Не убьёт! — и прежде, чем она успела сформулировать следующий, более веский протест, он схватил её за руку.       Его пальцы, липкие от абрикосового сока и покрытые всё той же пылью, сомкнулись на её запястье. Ливии было не привыкать, это действие было столь естественным, как само дыхание, и самое ужасное или же прекрасное — это то, что она всегда шла за ним, не смотря на причины и следствия.       — Кими, у меня домашка! — её голос сорвался на визг, когда он дёрнул её.       — Гонки! Ливия!       Он ещё раз резко потянул её на себя, от чего стул с грохотом опрокинулся на пол, привлекая внимание Элены, которая отвлеклась от детей на проходящего мимо соседа с новой пассией.       — Ливия Россини! А ну вернись! — раздался за спиной гневный крик матери.       Но ребята в этот момент уже были у двери. Тетрадь по математике осталась лежать на столе, открытая на самой скучной странице, трепеща страницами от сквозняка, который они создали. Ливия, спотыкаясь, пытаясь на ходу обуть слетевшую сандалию, вылетела за ним на залитую солнцем улицу, от чего даже пришлось зажмуриться. Они подоспели как раз вовремя. В центре, у фонтана, собралась толпа ребят: кричали, толкались, а над всем этим стоял визг шин по горячим камням. И там, в центре, стоял худой и длинный мальчишка Паоло на сверкающем хромированном велосипеде, который казался слишком большим и профессиональным для их маленькой площади. Он как раз закладывал крутой вираж вокруг сломанной статуи льва, и остальные, на своих старых, скрипучих великах, безнадёжно отставали.       — Смотри! — выдохнул Кими ей в ухо, отпуская её руку, продолжая стоять так близко, что она чувствовала жар его кожи. — Разве не perfetto?       Ливия, всё ещё пытаясь отдышаться, смотрела на этот хаос вокруг, не понимая, почему мальчишки такие… непоседы. И так радуются какому-то там велику. Велик и велик, что с него взять? Два колеса, сидушка да руль. Но смотря на своего друга, чьи глаза горели просто от перепавшей возможности прокатиться на этом «монстре», и её коленки зачесались от предвкушения такой же ссадины, как у Антонелли-младшего. Где-то в глубине сознания всё ещё звенел мамин гневный голос и маячили нерешённые примеры, но всё это ушло далеко на второй план, ведь рядом с ней её вечное спасение от скуки и личный пропуск в мир приключений.       — Ты сумасшедший, — сказала она, смеясь.       Смех никогда не умолкал, когда эти двое были в пределе видимости друг друга.       — Ты последняя! — крикнул он, уже срываясь с места к велосипеду, потому что Паоло как раз закончил свой круг.       Ливия, забыв про математику, маму и сломанный карандаш, рванула за ним. Кими Антонелли был её лучшим другом. И их долгое лето только-только вошло в самый разгар.

***

      Вода была прозрачной до самого дна, что аж сквозь мягкие волны было видно гладкие, круглые камни. Когда она была младше, дедушка постоянно брал её с собой на рыбалку, чтобы словить мелких рыбёшек и крабиков, что любили бегать по этим камушкам. Однако ей всегда было жаль обитателей моря, потому она слёзно умоляла деда выпустить их обратно, чтобы продлить их срок. Деду это, конечно, не особо нравилось, но отказать своей любимой внучке он никак не мог. Потому и перестал брать её с собой, чтобы принести улов домой как трофей.       Это летнее утро пахло солью, сухими водорослями, выброшенными ночным приливом, и нагретыми досками старого пирса. Данный запах был синонимом свободы, каникул и всей их жизни в этом крошечном городке у моря, где ничего и никогда не менялось, но маленьких ребят это пока мало волновало. И вот сейчас, Ливия стояла на краю пирса, поджимая пальцы ног. Дерево под ступнями было уже горячим, почти обжигающим, но она любила этот резкий контраст с прохладой, которую обещал скорый прыжок. Она щурилась, смотря на ярко-красный буй, лениво покачивающийся в метрах двадцати от берега. Он был похож на заснувшего поплавка-гиганта, которого они вот-вот должны были потревожить.       Городок за их спинами только-только просыпался: где-то хлопнула деревянная ставня, вдали протарахтел одинокий скутер, а из-за мыса доносился еле слышный стук мотора — рыбаки возвращались с утренней вылазки.       — Кто быстрее — тот победил! — Объявила Ливия, поворачивая голову к Кими.       Он развалился на досках во всё тело и даже не обернулся на её слова.       — Победил в чём? В соревновании по стоянию на пирсе? Поздравляю, Россини, ты чемпион.       — В заплыве до буя и обратно, дурак, — уточнила она, игнорируя его сарказм. — На кону — честь. И… — она на мгновение задумалась, прикусив губу. — Проигравший неделю носит кличку… ну… lumaca!       Кими Антонелли наконец соизволил приподняться на локте. Он фыркнул, поправил свою позорно выгоревшую бейсболку с логотипом какой-то давно почившей команды и сделал вид, что зевает, широко раскрыв рот. Его загорелая кожа блестела от капелек пота, а в глазах плясали насмешливые огоньки, которые Ливия знала слишком хорошо. Она прекрасно понимала, что он готов к любой глупости, которую та предложит.       — Lumaca? Серьёзно, Ливи? Могла бы придумать что-то пообиднее.       — А что, боишься? — она склонила голову набок. — Боишься, что вся piazza будет кричать тебе вслед: «Эй, Улитка, пошевеливайся!»?       — Легко, — он лениво поднялся на ноги, стягивая через голову выцветшую футболку. — Но, Россини, готовься. Ты будешь моей персональной улиткой! И будешь носить мне джелато из Кармелы каждый день.       — Мечтай, Кими!       Они обменялись короткими взглядами, в которых виднелся только незамутненный азарт. Это делало их дружбу такой, какая она есть.       — На «три»? — спросил Кими, подходя к самому краю.       — На «три», — кивнула Ливия.       Она видела, как он считает про себя, как напряглись его плечи.       — Раз…       Ливия сделала глубокий вдох, наполняя лёгкие солёным воздухом.       — Два…       И не дожидаясь «три», Ливия рванула вперёд. Что-то вроде негласного ритуала: кто-то один обязательно срывался на «два», и в этот раз она решила воспользоваться случаем первой. Ливия вошла в воду почти без брызг, в идеальном «солдатике», который они оттачивали годами. Холодная вода моментально прогнала остатки утренней неги. Солнечные блики плясали на её загорелой спине, а в ушах стоял только шум собственного дыхания и гул воды. Краем глаза она видела дно: вот промелькнула стайка мелких рыбёшек, вот тёмное пятно из зарослей водорослей. Она была уверена, что идёт вровень, что её фальстарт дал ей необходимое преимущество, чувствуя себя такой быстрой, что ни на миг не сомневалась в своей победе, пока сбоку не мелькнула тень. И надо сказать, это было нечестно! Кими нырнул глубже, чем она, и шёл под водой, как торпеда, экономя силы. Ливия прибавила темп, яростно забила ногами, поднимая фонтанчики брызг. Она выдохнула, повернула голову для вдоха и увидела, что он вынырнул прямо перед ней, буквально в сантиметрах двадцати.       — Эй! — успела крикнуть она, захлебываясь возмущением. — Это…       И в этот момент он, с самой безобидной, ангельской ухмылкой, вытянул руку и несильно, но очень точно подтолкнул её в плечо. Чистой воды саботаж, из-за которого Ливия потеряла свой ритм. Её левая рука ушла мимо, загребая пустоту. Баланс был нарушен, и она с возмущённым бульком ушла под воду, наглотавшись солёной воды. Когда Ливия вынырнула, кашляя и отплёвываясь, мир казался расплывчатым и несправедливым. Мокрые волосы прилипли к лицу, закрывая обзор. Она яростно откинула их назад и увидела триумфальную картину: Кими уже уверенно касался ладонью красного пластикового бока буя.       — Побе-е-еда! — крикнул он, опершись на буй и сияя от счастья так, словно выиграл Олимпийские игры. Его голос эхом разнёсся по воде. — Привет, моя маленькая, медлительная lumaca!       Россини подплыла к нему, тяжело дыша больше от злости, чем от усталости, вцепившись в скользкий бок буя напротив него.       — Ах ты-ы-ы! — выдохнула она, пытаясь придать голосу твёрдость, — жулик! Ты жульчичал! Ты меня толкнул!       — Я? Толкнул? — Кими изобразил на лице вселенское удивление. — Россини, это была волна. Ну такая, случайная! Блу-у-ужда-ающая волна коварного моря.       — Волна, ну да! И выглядела она точно так же, как твоя ухмылка и рука! — прошипела она.       — Я просто… поддержал тебя, чтобы ты не утонула от такой медленности, — он не выдержал и рассмеялся. — Тебе очень подходит это прозвище, отлично придумала!       Ливия смотрела на него секунду, две, а потом, собрав в лёгкие побольше воздуха, со всей силы ударила ладонью по воде рядом с его лицом, обдав его веером брызг.       — Эй! — взревел он, но было поздно.       Она оттолкнулась от буя и поплыла к берегу, ведь теперь это было делом принципа.       — Эй, Lumaca! Ты куда? Гонка в обе стороны? — кричал он ей вслед, но тоже уже плыл за ней.       Ливия плыла, сосредоточенно глядя на приближающийся пирс, мысленно составляя план. Он смеялся ей в спину, но она не оборачивалась. Россини вылезла по старой, скользкой лестнице первой, чувствуя, как горячее дерево снова прилипает к мокрой коже.       Кими вылез через минуту, отряхиваясь, как пёс.       — Ну что, признаёшь поражение? — он сел рядом слишком близко. Вода стекала с его волос ей на плечо. — Неделя! Целых семь дней! Я уже придумываю варианты: «Улиточка Ливия», «Синьора Слизь»…       Ливия медленно повернула к нему голову, вытирая воду с лица тыльной стороной ладони. И с самым серьёзным видом, на который была способна, заявила:       — Антонелли, тебе конец.       Кими успел только моргнуть, как подступающий смех застрял в горле.       — В смысле?              — В прямом! Я ведь отомщу, и ты пожалеешь об этой «волне».       Кими смотрел на неё, пытаясь понять, говорит ли она это в шутку или нет. Но судя по её глазам, которые не смотря на яркое солнце, смотрели на него в упор, он понял, что та настроена решительнее некуда. И хотя он всё-таки рассмеялся, как-то уже не так уверенно, как у буя, Ливия уже прикидывала, как будет мстить, ведь это блюдо, которое подают холодным. Или горячим?       Её взгляд упал на его футболку и бейсболку, брошенные на досках, но это было слишком просто. Потом она подумала о его драгоценном скутере, который он полировал чаще, чем чистил зубы, но это было уж слишком рискованно. И тут её осенило!       — Ты ведь собирался сегодня помочь своему дяде с лодками? — невинно спросила она, глядя в горизонт.       — Ну да, — настороженно ответил Кими. — После обеда. А что?       — Ничего, — она улыбнулась той самой ангельской улыбкой, которую только что видела у буя. — Просто подумала, что сегодня ужасно жаркий день. Наверное, тебе захочется джелато перед работой.       — Ты мне его принесёшь? Потому что ты — lumaca! — он снова повеселел.       — О, я обязательно позабочусь о твоём мороженном, Кими, — промурлыкала она, вставая. — Я лично прослежу, чтобы синьора Кармела сделала тебе самую большую порцию твоего любимого фисташкового.       Кими просиял.       — Вот это я понимаю! Начинаешь входить в роль побеждённой!       Ливия только усмехнулась. Он, конечно же, не знал, что синьора Кармела была ей должна за то, что Ливия на прошлой неделе нашла её сбежавшего кота. И он точно не знал, что у Кармелы в морозилке завалялась банка с анчоусной пастой, которую та добавляла в одно экзотическое блюдо. О, да. Кими получит своё фисташковое мороженое. С очень, очень особенным солёным «сюрпризом» на дне.       Она пошла по пирсу к берегу, чувствуя на спине его довольный взгляд.       — Эй, подожди! — крикнул он, хватая свои вещи.       «Беги, беги, — подумала Ливия, не сбавляя шага. — Наслаждайся победой, ведь та будет очень недолгой. И очень солёной».       Их очередное совместное лето только начиналось.

***

      Tempo presente.       Ужин дома прошёл в тёплой суматохе. Мамино рагу было таким же густым и насыщенным, как и в её воспоминаниях, отец открыл бутылку Sangiovese и без умолку травил байки из мастерской, а Ливия сидела во главе стола, чувствуя себя главной героиней праздника, которого не заслуживала. Она улыбалась, кивала, отвечала на вопросы о новой жизни (общие, расплывчатые, безопасные), а сама чувствовала, как её медленно отпускает. Возможно, именно этот побег и был ей нужен.       Ближе к десяти, когда жара окончательно сдалась и воздух наполнился прохладой, идущей с холмов, Ливии пришло сообщение от её давней подруги.       Sofia Rodrigez: Фонтан! Я, ты и Апероль. Пойдёшь?       Livia Rossini: Уже бегу! Захватить оливки?       Sofia Rodrigez: Боюсь, моя nonna тебя опередила, ухватив са-а-амые большие оливки на рынке, какие ты могла только видеть. Я захвачу. С тебя только присутствие.       Пьяцца ночью жила совершенно другой жизнью, нежели днём. Дневная дремотная тишина сменилась гулом la passeggiata. Это было время, когда весь город высыпал на улицу, но вовсе не для того, чтобы куда-то идти, а просто чтобы поговорить, посмеяться, пофлиртовать.       София уже сидела на их излюбленном месте, широком каменном бортике старого фонтана, прислонившись спиной к основанию статуи Нептуна. Рядом с ней стояли два высоких бокала, наполненных огненно-оранжевой жидкостью, и маленькая мисочка с гигантскими зелёными оливками.       — Опоздала, signorina designer, — хмыкнула София, протягивая ей бокал, покрытый испариной. — В Милане, наверное, все по часам ходят, да?       — В Милане сейчас все ужинают в дорогих ресторанах, а не пьют спритц, сидя на фонтане, — парировала Ливия, садясь рядом. — Спасибо, что вытащила меня.       — Я знала, что твои родители тебя так просто не отпустят, особенно после долгой разлуки, — София закинула в рот оливку. Она была полной противоположностью Ливии: смуглая, шумная, с копной неукротимых чёрных кудрей. К тому же, она так и не уехала с их городка, всё так же работая в местной администрации, и, казалось, была абсолютно счастлива. В отличие от самой Россини. — Ну? Рассказывай давай. Как он?       Ливия сделала вид, что не поняла, и принялась увлечённо разглядывать пузырьки в бокале.       — Кто? Отец? Всё такой же, ворчит…       — Ой, да брось, Россини! — София бесцеремонно толкнула её локтем. — Весь город гудит, ведь кое-кто приехал. Твой Кими. Виделись уже?       Ливия медленно повертела бокал, глядя, как свет уличного фонаря преломляется в оранжевой жидкости.       — Видела, — сказала она тише. — Он заходил в кафе перед самым закрытием.       София присвистнула.       — Ого! Прямо так сразу? И что было? Искры летели?       — И ничего, Софи! Опять себе напридумывала всяких глупостей. Взял эспрессо, сказал, что я не изменилась, а потом и вовсе ушёл.       — «Не изменилась»? Значит, он ослеп от скорости на своих гонках, — отрезала София. — Он вообще тебя видел? Ты выглядишь так, будто питаешься только воздухом и модными журналами. Бледная, как mozzarella di bufala.       — Спасибо, подруга. Очень комплиментарно. Не успела приехать, как собрала все комплименты от родного городишки.       — Я к тому, что он соврал, ведь ты изменилась. Все мы изменились, и он — не исключение из правил, — София вдруг стала серьёзной. — Он теперь… не знаю. Слишком блестящий для нашего городка. Как новая монета, видела? Выпустили совсем недавно.       — Он просто вырос, Софи.       — Нет, он стал другим, — София помрачнела. — Ты будь с ним осторожнее, хорошо? Звёзды падают быстро.       Ливия ничего не ответила, лишь сделала ещё один глоток из своего бокала. На мгновение она позволила вкусу заглушить слова Софии. Она смотрела на то, как мимо проплывали семьи с детьми и колясками; подростки, смеясь, толкающие друг друга; женщины, перебрасывающиеся фразами через улицу так. Мир вокруг жил, перекидывался шутками, таскал пакеты, целовал детей в макушки, а она чувствовала себя зрителем, который случайно оказался на съёмочной площадке чужого фильма.       — Смотри, — вдруг шепнула София. — А вот и подтверждение. Твой «принц» на белом коне. Ну, или на своих двоих в окружении свиты.       Ливия почувствовала, как тепло от аперитива слишком резко ударило в грудь, или, возможно, дело было совсем не в алкоголе. Через площадь, со стороны бара Gallo Nero, шла компания, состоявшая из четырёх парней. Она узнала их всех: Паоло, Марко, Лука — их старая банда с улицы. А в центре, чуть выше остальных, в простой белой футболке и тёмных джинсах, шёл Антонелли, засунув руки в карманы джинсов. Они громко смеялись, обсуждая что-то, и Ливия видела, как на лице Кими расцветает вовсе не та отстранённая улыбочка, которую она видела в кафе, а настоящая, широкая улыбка, которую он поскупился подарить ей в их первую встречу спустя столько лет. Жлоб, что сказать.       София шепнула ей в ухо, сдерживая смешок:       — Ну? Что скажешь? Монетка-то блестит ярче, чем на плакатах?       — Софи! Он же услышит.       — Ну а что? У меня в отчем доме его плакатов больше, чем семейных фотографий. Ланцо совсем на своих гонках помешался.       Будто почувствовав их взгляды, Антонелли поднял голову, кидая взгляд прямо на их фонтан. Улыбка на его лице не погасла, но что-то в его лице изменилось. Кими смотрел прямо на неё с бокалом в руке, и гул площади на мгновение отступил на второй план, оставляя только плеск воды в фонтане за её спиной.       — О, чёрт, — пробормотала Ливия, отворачиваясь к своему бокалу. — Он идёт сюда.       — Естественно, идёт, — хихикнула София, явно наслаждаясь моментом. — Не мог же он просто пройти мимо, на что ты рассчитывала, подруга?       Ливия чувствовала, как тот приближается.       — Россини, какая встреча. София, — его голос был спокойным, несмотря на их минутные переглядки.       — Андреа Кими Антонелли! — София лучезарно улыбнулась, отставляя бокал. — Какими судьбами в наших краях? Решил променять свои гоночные трассы на нашу скромную жизнь, где самое быстрое существо — мул соседа Тони?       Кими усмехнулся, переводя взгляд на Ливию, пока та упорно рассматривала дно бокала.       — Решил проверить, всё ли на месте, — сказал он, задержав взгляд на её дорогом шелковом платье. — Слышал, некоторые ценные экспонаты вернулись прямо из столицы моды. Говорят, они теперь сверкают так, что слепят глаза.       Ливия наконец подняла на него глаза, выпрямив спину. В ней проснулась гордость, которая помогала ей выживать на презентациях среди толпы не самых приятных людей.       — Тише, Антонелли. Ты так крадёшься, будто боишься, что из-за угла выскочит папарацци. Или ты теперь разговариваешь только через пресс-атташе?       Друзья Кими, стоявшие чуть позади, дружно засмеялись. Сам он даже не моргнул       — Всё такая же громкая, Россини, — парировал он в тон ей. — Тебя, наверное, в этой твоей столице моды за километр слышно, представляю, как вздрагивали витрины, когда ты проходила мимо. Нарушаешь всю их la bella figura.       — Меня там слышат, потому что мне есть что сказать, — отрезала она. — В отличие от тебя. Ты теперь просто манекен, на который лепят логотипы спонсоров. Удобно, наверное? Не надо думать, что надеть, не надо думать, что сказать.       Это был удар ниже пояса, и она это знала. Ливия помнила, как сильно он всегда дорожил своей свободой и ненавидел лицемерие. На секунду его лицо потемнело, весёлые искры в глазах погасли. София перестала улыбаться, почувствовав, что шутка зашла слишком далеко. Но и молча наблюдать за тем, как он насмехается над её жизнью, Россини не собиралась.       — Зато я не притворяюсь, что мне жмут родные улицы, Россини. Твои туфли стоят дороже, чем скутер твоего отца, но ты всё равно сидишь здесь, на обшарпанном фонтане, и пьёшь дешёвый спритц. Кого ты пытаешься обмануть этим нарядом? Себя или нас?       Ливия открыла рот, чтобы выдать что-то по-настоящему ядовитое, от чего его выправка должна была пойти трещинами, но так и не решилась. Он попал в самую цель, ударил по самому больному, по этой её вечной попытке казаться кем-то другим, более успешным. Её туфли действительно стоили целое состояние, месячную зарплату за вычетом аренды, и они действительно смотрелись нелепо.       — Basta! — Лука, один из парней «банды», сделал шаг вперёд и бесцеремонно закинул руку на плечо Антонелли, едва не пошатнув того. — Вы как два старых кота, которых заперли в одной кладовке. Стоило не видеться семь лет, чтобы начать считать стоимость обуви? Постыдились бы, ragazzi, нас люди слушают!       — Лука прав, — подхватил Марко, подходя с другой стороны, широко улыбаясь Ливии. — Россини, ты стала красавицей, хоть и колючей, как кактус. А ты, Кими, стал занудой.       Кими чуть расслабил плечи, но взгляда не отвёл, он всё ещё смотрел на Ливию, будто ждал от неё какого-то финального жеста. И надо отдать должное — Ливия выдерживала его взгляд с несвойственной ей стойкостью. В этой войне взглядов звенело всё то, что они не сказали друг другу семь лет назад и не собирались обсуждать в ближайшее время точно. Наверное.       — Кими! Пойдём, нас ждут! — крикнул Марко.       — Мы идём в Gallo Nero, — объявил Лука, обводя всех присутствующих энергичным взглядом. — Там сегодня свежее пиво и, клянусь, Паоло обещал устроить нам караоке, если мы будем достаточно много заказывать! Ливи, Софи, вы идёте с нами? Я не позволю нашей лучшей художнице и самой умной чиновнице города просидеть весь вечер на фонтане.       — Я хочу посмотреть, как Кими будет отбиваться от местных девчонок, когда они поймут, кто именно зашёл заказать джин-тоник. — усмехнулся Марко, поправляя ворот своей рубашки.       — А я не хочу, чтобы завтра в интернете появилось видео, где я пытаюсь перепеть Эроса Рамазотти. Пас, но вы идите.       — Бедняга.       Ливия не знала, что повлияло на то, что Кими проигнорировал предложение своих старых друзей, и сделал то, что она от него никак не ожидала — просто шагнул к фонтану и сел рядом с их маленькой компанией, состоящей теперь из трёх людей. Кими сел на ступеньку ниже, лицом к площади, между ней и Софией было достаточно места. Достаточно близко, чтобы быть в их компании, но достаточно далеко, чтобы не вторгаться в личное пространство.       Его друзья переглянулись, пожали плечами и, что-то крикнув на прощание, пошли дальше. Кими же откинулся назад, уперевшись руками о прохладный камень бортика, совсем рядом с ногой Ливии. Она инстинктивно поджала её под себя.       — Так… — нарушила тишину София, явно наслаждаясь ситуацией. — Как там поживает твоя дорогая бабулита, Кими? Всё ещё печёт лучшие в мире бискотти?       Кими кивнул, блуждая взглядом по площади, наблюдая за прохожими.       — Всё так же. Сказала, если я не наберу три килограмма за эти две недели, она запрёт меня в подвале. У неё свои методы тренировок, пожёстче, чем у моих ребят.       — Ох, тяжёлая у тебя жизнь, — вздохнула София, пряча улыбку. — С одной стороны дизайнеры, которые питаются только святым духом и водой, с другой бабушки с противнями печенья. Как ты вообще выживаешь в этом мире крайностей?       Ливия фыркнула, не сдержавшись, и тут же пожалела об этом, когда Кими слегка повернул голову в её сторону.       — Очень смешно, София. Прямо вечер юмора на пьяцце.       Плечо Кими было всего в паре сантиметров от её колена, что заставляло Россини на порядок нервничать, в то время как Кими выражал абсолютную и беспристрастную спокойность. Хотя Антонелли больше не смеялся и не улыбался, жестокость, которая раннее сочилась из его взгляда, ушла, оставляя после себя простое любопытство.       — Так и будешь всё лето в кофейне прятаться за маминой спиной? — спросил он так тихо, чтобы слышала только она.       — А ты? Будешь всё лето ходить по городу со свитой, как местный святой на празднике? Твои туфли-то тебе по размеру? А то кажется, что гордость великовата, жмёт в висках.       — Свита меня только что бросила, Россини. Видимо, я плохой лидер.       — Значит, не зря уехал.       — Так нужно было, Россини.       — То есть ты уехал не потому что нужно, а потому что можно?       — Градус, однако, повышается… — пробормотала София, делая очередной глоток своего напитка, попутно закидывая в рот оливку.       Антонелли сделал вид, что не расслышал, и провёл пальцем по мокрому краю фонтана.       — У тебя всегда на готове какое-то глупое оправдание. Даже когда это просто страх, — сказала Ливия.       — А у тебя всегда на готове сарказм, — ответил он. — Как красивый шарф, не думала? Тепло, но видно, что накинула на себя чисто для того, чтобы спрятать шейку.       Он читал её, как открытую книгу, и это бесило больше всего. Кими снова отвернулся к площади, пока София завела разговор о чём-то незначительном вроде местной свадьбы. Кими слушал, иногда вставляя сухие реплики, а Ливия сидела, сжимая бокал, и ощущала тепло, исходившее от его плеча. Антонелли был здесь, рядом. Стоило ей протянуть руку — и она запросто смогла бы коснуться его плеча или зарыться в вихре его знакомых с детства густых кудряшек. Они такие же жёсткие от солнца и ветра, как раньше? Но она лишь сильнее сжала пальцы. Да, Кими остался. Вот только это было гораздо опаснее, чем мимолётное касание пальцев в пустом кафе.

***

      Passato.       Крыша автомастерской её отца.       Попасть туда можно было только одним путём: по шаткой, скрипучей пожарной лестнице в заднем переулке, которая, по утверждению отца, была установлена «исключительно для проверяющих». Лестница пахла ржавчиной и сухим голубиным помётом. Ливия знала, что одна ступенька, четвёртая снизу, проржавела насквозь, и научилась перешагивать её, не глядя, цепляясь за шершавые, облупившиеся перила. Она взбегала по ней, и каждый шаг отдавался протестующим стоном металла, который, казалось, должен был разбудить весь квартал, но никто никогда не обращал внимания.       Эта плоская и покрытая горячим рубероидом крыша была их убежищем. Отсюда, сверху, их городок казался игрушечным макетом. Видны были терракотовые черепичные крыши, уходящие к тёмным силуэтам холмов, и колокольня Сан-Джованни, нелепо подсвеченная снизу прожекторами.       Ребятам было по пятнадцать, и они чувствовали себя взрослыми. Ливия ждала Кими на крыше, который только что должен был вернуться с важной гонки, что решала его судьбу как гонщика — перейдёт ли он в следующую категорию, что была уже не просто детским хобби, а первым шагом во взрослую жизнь. И Антонелли выиграл, Ливия знала это ещё до того, как увидела его, услышав поздравительные крики с площади, когда его фургон въехал в город.       Россини притащила «добычу», чтобы отпраздновать этот значимый для них обоих момент: наполовину полную бутылку граппы, которую она стащила из самого дальнего и пыльного угла отцовского кабинета. Бутылка была тяжёлой и прохладной. Она знала, что babbo не заметит пропажу до самого Рождества, а то и дольше. Ливия сидела, прислонившись спиной к низкому парапету, и смотрела на лестницу, где вот-вот должен был появиться её чемпион.       Она услышала быстрый, ритмичный стук кроссовок по металлу (бум-бум-бум-тишина-бум). Кими тоже знал про ступеньку. Уже через секунду его руки вцепились в парапет, и он одним плавным движением перемахнул через него, приземлившись на крышу почти бесшумно.       Антонелли всё ещё был в своём гоночном комбинезоне, расстёгнутом до пояса. Под ним виднелась футболка, насквозь мокрая от пота и шампанского с подиума. Он пах жжёной резиной, пылью и победой. Эта смесь кружила Ливии голову похлеще любой граппы. Вот только Кими не улыбался во весь рот, не кричал слова о победе, как она ожидала, а просто подошёл и сел рядом с ней так близко, что их колени соприкоснулись.       — Ты принёс? — спросила она, кивая на его руку.       Антонелли разжал кулак, в котором лежала погнутая лавровая веточка с дешёвого венка победителя. Он протянул её Ливии, следуя их традиции.       — А ты?       Она с гордостью подняла бутылку.        — Salute, — сказала она, откручивая крышку, делая первый глоток. — Ух, гадость, — Ливия поморщилась, задыхаясь, и передала ему бутылку. Жидкость обожгла ей горло, оставив резкий, виноградный привкус и запах сивушных масел. — Как они вообще это пьют?       Она ожидала, что это будет на вкус как триумф, а на деле — как отрава. Кими перенял бутылку из её рук, но не спешил делать первый глоток, продолжая просто крутить её в руках, глядя на этикетку, на которой был нарисован какой-то святой. Он молчал уже минут десять, просто глядя на звёзды. Небо здесь, вдали от больших городов, было бездонным, густо усыпанным бриллиантовой крошкой.       Тишина становилась такой же липкой, как гудрон под ними. Его победа не делала его счастливым так, как думала Ливия, будто вовсе и не была их общей. Эта победа принадлежала Антонелли, и казалось, что он попросту не знал, что с ней делать, будучи здесь, на крыше, но мыслями — где-то далеко, всё ещё на том треке, в сотне километров отсюда.       Ливия толкнула его плечом.       — О чём думаешь, чемпион? — её голос прозвучал громче, чем она рассчитывала, нарушив хрупкое равновесие ночи.       Кими продолжил молчать, блуждая взглядом по линии горизонта, где огни города сдавались тьме.       — О том, что скоро уеду, — произнёс он.       Ливия слегка опешила от того, как эти простые слова так легко могли разрушить их привычную мозаику. Стрекот цикад, до этого бывший просто фоном, внезапно стал невыносимо громким. Тёплый воздух, ещё секунду назад ласкавший кожу, вдруг показался зябким. У Ливии свело желудок так сильно, что она согнулась. Она думала, что вот-вот Кими заговорит о том, как обогнал Паоло на последнем круге, пожалуется на механиков, или же заведёт свою шарманку о хвастовстве… Да о чём угодно, лишь бы эту крышу наполнял слегка пьяный смех, но уж точно не эти слова, которые звучали так буднично, будто ничего не значили.       Она отвернулась от него, уставившись на далёкие огни, чувствуя, как впервые за их дружбу внутри неё закипает что-то настолько злое. Россини никогда не обижалась на него всерьёз. Всё, что было до этого, было лишь шалостью, но сейчас, прямо в этот момент, в ней закипала чистая обида на то, что он так просто разрушил их идеальный момент, очернил их убежище и, возможно, последнее совместное лето. Его победа — это билет в один конец.       — Ну да, — она изо всех сил старалась, чтобы голос звучал насмешливо, а не так, будто ей сейчас разобьют сердце. — Забудешь нас всех через неделю, станешь слишком важным для нашей дыры. Не знаю, что ещё… А, точно! Будешь давать интервью и делать вид, что никогда не проливал граппу на эти старые доски.       Ливия ждала, что Кими подхватит её шутку, засмеётся, толкнёт её в бок и скажет: «Дура, Россини, я же шучу». Вот только дальнейшего смеха и толчка не последовало.       — Ты не понимаешь, — сказал он тихо.       Ливия резко повернулась к нему.       — А что тут понимать, Кими? Что? Ты выиграл свою гонку, едешь дальше. А мы остаёмся. Математика простая. Я в ней разбираюсь.       — Это другое, — он нахмурился, подбирая слова. Антонелли всегда было проще действовать, чем говорить. — Слово «забудешь» сюда не подходит, Россини. Это вообще про другое.       — Какое «другое»? — она чувствовала, как дрожит её собственный голос, и ненавидела себя за это. Сейчас не время показывать свою слабость, но упрямый подросток внутри неё требовал высказать всё то, что копилось в ней ещё с того момента, когда Антонелли поделился с подругой своими планами на дальнейшую карьеру. — Ты думаешь, я не видела, как на тебя смотрят те люди в куртках? Я была там, и больше не хочу! Они смотрят на тебя не как на Кими, а как на… как… как на инвестицию! Будто ты скаковая лошадь какая-то, которую только что выгодно купили!       — А ты как на меня смотришь? — он наконец повернулся к ней. В полумраке его глаза казались почти чёрными, и в них не было ни грамма мальчишеской весёлости, которую она так любила.       Вопрос застал её врасплох, из-за чего Ливия растерялась, а её мысли путались. Как она на него смотрит?       — Я… я смотрю на тебя как на… — она не знала, что сказать.       Как на идиота, который всё портит? Как на своего лучшего друга? Как на парня, запах которого сводит её с ума?       — Как на того, кто останется здесь? — закончил он за неё. — Кто будет вечно пить с тобой эту гадость на крыше и гонять на великах по площади до седых волос? Таким ты хочешь меня видеть, Ливия? Ещё раз: как на кого, Ливия?       — А что в этом плохого?! — выкрикнула она.       — В этом нет ничего плохого! — он вскочил, будучи полным этой кипучей энергии, которой не находилось выхода. — Но я так не могу! Я не такой! Когда я в картинге, когда я чувствую руль, всё остальное просто исчезает! Эта площадь, Милан, звёзды, твои обиды, всё! Я не просто хочу уехать, Ливи, когда ты уже это поймёшь?       Антонелли присел на ящик, встряхивая рукой непослушные кудри. Он был так близко к тому, чтобы объясниться перед Ливией. Так близко к тому, чтобы она поняла, но ей было пятнадцать. И её лучший друг только что сказал ей, что она — часть того, что «исчезает».       — Ты… невыносима. Я не могу просто взять и бросить всё, к чему шёл всё это время. И вместо того, чтобы поддержать меня, ты всё только усугубляешь. К чему этот разговор сейчас, Ливия? К чему? — Кими, не выдержав её взгляда, встал и отошёл к краю крыши. — Что ты хочешь от меня услышать? Что я уезжаю? Да, Россини, я должен уехать, потому что там моё будущее.       Ливия стремительно поднялась на ноги, смотря на Антонелли снизу вверх. Бутылка с граппой осталась сиротливо стоять между ними, как ненужный свидетель.       — Да-да, «должен». Вперёд, Кими, иди на все четыре стороны, — она скрестила руки на груди, пытаясь защититься от него, этого неба и ночи, которая, казалось, стала первым камнем преткновения. — Гонки же важнее! Они всегда были важнее меня. Всё это время я просто делала вид, что это не так! Хотела создать видимость, что я, твой лучший друг, всегда на первом месте. Ведь ты, Кими, всегда был и будешь на первом месте для меня!       Она понимала, что то, что сказала секундой раннее, было вопиющей несправедливостью. Поняла всё в ту же секунду, как слова сами собой сорвались с её губ. По мере поступления каждого обвинения, сказанного ею, она видела, как лицо Антонелли каменело, как вспыхивала и тут же исчезала обида в его глазах. Кими смотрел на неё так долго и пристально, будто видел её впервые, и этот человек, стоящий перед ним, был ему незнаком.       — Ты не права, — эти слова были единственным, что он смог из себя выдавить.       — Зато я остаюсь здесь. Это ты уезжаешь.       Россини не стала ждать ответа на свой очередной упрёк, просто развернулась и пошла к лестнице, чувствуя его пристальный взгляд за спиной. Каждый последующий шаг по шуршащему гравию отдавался в груди, будто обвиняя её в своей эгоистичности и подростковой вспыльчивости. Она до последнего надеялась, что он её остановит, не даст уйти на такой плохой для их многолетней дружбы ноте. Схватит за руку, как делал это сотни раз, когда тащил её на очередную авантюру.       Но Кими не схватил, не остановил её. Дал ей перепрыгнуть через ржавую ступеньку и скрыться из вида. Он остался стоять на крыше, вкушая горечь своей победы и будущего, которые ступенька за ступенькой разрушали не менее важную для него часть жизни. Антонелли остался один на один с бутылкой отвратительной граппы, к которой так и не притронулся.       И вдруг снизу, сердито и почти отчаянно до него донеслась фраза:       — Basta, per l’amor di Dio! Smettetela di urlare e ditevi che vi amate già! Tutto il quartiere lo sa! — Голос был сиплым, будто человек выкурил свою молодость ещё в семидесятых, и раздражённым не меньше, чем отец Кими, когда тот поцарапал его сокровище шестидесятых годов на прошлой неделе.       Антонелли моргнул, будто его ударили по затылку неожиданной правдой, но было поздно, чтобы что-то делать. Ещё одна история про два упрямых сердца, которые слишком давно делают вид, что бьются по отдельности, была этому городу не в новинку.

***

      Две недели.       Всего две недели отделяли их от той ночи на крыше, ставшей линией разлома, разделившей их «до» и «после». Две недели, в которых ещё ничего не было решено, а будущее казалось таким же бескрайним и знойным, как равнины Эмилии-Романьи.       — Мой красавец, — заявил Кими в один из тех ленивых полуденных часов, когда плавился асфальт, и все вокруг искали спасительной прохлады.       Ливия оторвала взгляд от журнала, который читала в тени мастерской своего отца, и скептически посмотрела на него. Кими стоял, вытирая со лба пот и машинное масло тыльной стороной ладони, и сиял. Он кивнул в сторону того, что Ливия до этого момента считала просто грудой металлолома. Когда-то скутер, должно быть, был небесно-голубым, но годы и солнце превратили его цвет в неопределённо-седой с проплешинами ржавчины. Хромированные детали потускнели, а сиденье треснуло, обнажая жёлтую губку.       — Ты шутишь, — констатировала Ливия. — Он мёртв, смирись.       — Да, он был мёртв. Попрошу! — поправил Кими. Антонелли последние три дня пропадал в чёртовом гараже её отца, игнорируя призывы пойти искупаться. Погода была настолько прекрасной, что сама мысль о том, чтобы отказаться от пляжа и заплыва на сапах равнялась преступлению. — Я починил карбюратор и заменил свечу.       Он подошёл к скутеру, с несвойственной для него нежность проводя по рукой по пыльному рулю.       — Хочешь прокатиться?       — На этом? — Ливия с содроганием посмотрела на мопед. Закрадывались мысли, что эта рухлядь не проедет и метра, тем более под её рукводоством. — Он развалится, как только я на него сяду.       — Не развалится. Он просто… с характером. Ты, между прочим, тоже! Вы поладите, доверься мне.       Именно так они оказались на старой, заброшенной дороге за городом, той, что вела к развалинам старой сахарной фабрики. Асфальт здесь был весь в трещинах, из которых пробивалась трава, а по обеим сторонам стеной стояли высохшие подсолнухи, понурившие свои тяжёлые головы.       Кими завёл мопед с третьего рывка кик-стартера. Мотор чихнул, выпустил облако сизого дыма и, наконец, неохотно затарахтел. Звук был отвратительно высоким и дребезжащим, как у гигантского комара, от которых Ливия отмахивалась всю ночь. Выспаться ей так и не удалось.       — Идеально, — просиял Кими.       — Он сейчас взорвётся.       — Не взорвётся. Хватить бухтеть, как твой отец. Яблоко от яблоньки… Садись давай!       Кими с такими горящими глазами объяснял ей, пятнадцатилетней девчонке, как управлять этим ревущим демоном, с той же дотошностью, с какой, наверное, обсуждал технические аспекты с механиками команды. От этого зрелища у Россини перехватило дыхание, хотя сама идея этой поездки ей не нравилось, но смотреть на то, как Кими говорит о своём любимом деле с таким запалом она могла вечность.       — Значит, так. Это сцепление, — он показал на левую ручку. — Выжимаешь, включаешь первую передачу вот здесь… нет, не ногой, Россини, рукой! Это же не мотоцикл, ну! Ты чем меня слушаешь? Выжимаешь, поворачиваешь…       Она изо всех сил старалась слушать, но её мозг отказывался воспринимать такой поток информации. Слишком много всего: сцепление, газ, тормоз, передачи на руле…       — …и плавно отпускаешь сцепление, добавляя газ. Поняла?       — Да-да, поняла! Боже, Кими, это же не ракета, — нетерпеливо отмахнулась она. — Дай уже.       Кими со вздохом отошёл, и Ливия примостилась на сиденье, которое тот успел заклеить. На её удивление, оно было горячим, как раскаленная сковородка, а сам скутер под ней казался неуклюжим и тяжёлым.       — Плавнее, — напомнил Кими, скрестив руки на груди.       Ливия выжала сцепление, провернула ручку передач, как ей казалось, до щелчка, и крутанула ручку газа. Скутер в ответ на эти махинации взревел, дёрнувшись вперёд. Она, не ожидавшая такой прыти, взвизгнула и инстинктивно вцепилась в руль, забыв и про сцепление, и про тормоз. Мопед проехал метра два, снова дёрнулся и с металлическим лязгом заглох, едва не завалившись набок. Россини рефлекторно ударила ногой в асфальт, пытаясь удержать вес, и едва не рухнула вместе с ним. Она застыла, до боли вжимая пальцы в рукоятки руля, хватая ртом воздух.       — Эта развалюха не работает! — наконец выпалила она, а её щёки предательски пылали от смеси страха и унижения.       Кими медленно подошёл, всем своим видом выражая вселенскую усталость.       — Работает, — сказал он спокойно. — Это ты всё делаешь неправильно. Ты его напугала.       — Я?!       — Ты дёрганая, а техника такое не любит. П-л-а-в-н-е-е.       — Я не могу «плавнее», если эта твоя техника пытается меня убить!       — Двигайся, — он кивнул на сиденье.       — Что?       — Двигайся, говорю.       Она с недоумением поёрзала, освобождая место сзади. Кими сел прямо за ней, из-за чего мир Ливии тут же сузился. Его присутствие было настолько физически ощутимым, что Россини отчётливо чувствовала его дыхание у себя на виске. Ей стало не по себе, от чего она слегка вздрогнула и попыталась отмахнуть от себя абсурдные мысли.       — Так, — его голос был тихим, звучал прямо у неё над ухом. — Положи руки на руль.       Она повиновалась, кладя свои пальцы на горячие резиновые рукоятки.       — Теперь смотри. Я положу свои руки поверх твоих.       Его ладони были намного больше, чем её, грубее, все в каких-то мелких царапинах и въевшейся грязи, которую невозможно было отмыть с первого раза. Когда Кими подался вперёд, чтобы дотянуться до сцепления, его грудь вжалась в её спину. Тонкая ткань её майки не спасала. Она чувствовала жар его тела так ясно, словно между ними не было никакой одежды.       — Выжимаем сцепление вместе, — его пальцы сжали её, заставляя выжать рычаг. — Первая, — его левая рука провернула рукоятку передач. — А теперь… газ. Совсем чуть-чуть. Слышишь, как меняется звук? И отпускай сцепление. Медленно. Медленнее, Ливи. Вот так, да.       Вибрация заведённого мотора передавалась через сиденье, смешиваясь с бешеным ритмом её собственного сердца, и она уже не понимала, что именно заставляет её дрожать: старый скутер или то, как его бедро плотно прижалось к её бедру, лишая путей к отступлению.       — Расслабь плечи, Россини, ты как деревянная, — прошептал он, и его губы коснулись чувствительного участка кожи за ухом.       И они поехали вдоль старой и обшарпанной дороги. Скутер плавно тронулся с места, объезжая глубокие ямки, которые могли привести к ненужным последствиям. Ливия вцепилась в руль, но её руки были надёжно зафиксированы его собственными. Он управлял ей, а она — мопедом.       — Я… — у неё перехватило дыхание, когда они набрали скорость.       Горячий ветер ударил в лицо, затрепал волосы.       — Ты молодец, — сказал он ей прямо на ухо. — Теперь тормози, но тоже плавно. Теперь поняла?       Ливия только кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Её сердце колотилось, и казалось бы, даже не от страха и унижения, которое она испытала мгновение назад, а от этой пугающей и незнакомой близости.       — Теперь сама.       Мир снова стал большим, а она — очень маленькой на этом вибрирующем куске металла. Россини выдохнула и выжала сцепление. Включила передачу и — о, чудо! — поймала ту самую точку, о которой Антонелли неустанно повторял ей всё их недолгое обучение. Скутер тронулся с места, и хоть траектория его движения была неровной и постоянно виляла, но тем не менее, он ехал. Ливия справилась без чужой помощи.       — Не смотри под колёса! — крикнул ей вслед Кими. — Смотри вперёд! Куда хочешь ехать!       Она посмотрела вперёд на раскалённую дорогу и дрожащий горизонт, прибавляя газу. Мир вокруг проносился мимо размытом пятном, а ветер свистел в ушах. На долю секунды Ливия почувствовала ту толику свободы, которой ей так не хватало. Доехав до развалин фабрики, она чудом развернулась, едва не свалившись в канаву, и поехала обратно.       Когда она затормозила (резко, со скрипом, засыпав его пылью), последующий хохот сам собой захватил её тело, да так, что при всём желании, остановиться было невозможно. Её всю трясло от адреналина, ноги были ватными, а на глазах выступили слёзы.       — Я еду! Я еду! — кричала она, спрыгивая с мопеда. — Ты видел, Антонелли? Я ехала! Са-а-ама!       Кими стоял, скрестив руки на груди, будто это была полностью и бесповоротно его заслуга, смотря на то, как подруга детства заливается смехом. Он улыбался той самой редкой улыбкой, которая преображала его серьёзное лицо, делая его снова просто мальчишкой.       — Неплохо, — сказал он, пытаясь придать голосу невозмутимость. — Для девчонки.       — Idiota! — она со смехом толкнула его в плечо.       Он поймал её руки, легко удерживая.       — В следующий раз научу тебя вторую включать.       На этой пустующей улице среди ярких подсолнухов, они стояли так секунду, две, три… Кими продолжал крепко сдерживать её за запястья. Он всматривался в застывшую на её губах улыбку, блеск в глазах и едва выступавший румянец на щеках. Всё вокруг вдруг стало всего лишь фоном, но язвительная мысль о том, что он держит её руки слишком долго для просто лучших друзей, заставила его отпрянуть от подруги, делая два шага назад.       — Поехали домой, — сказал он, снова становясь серьёзным. — Бабулита убьёт, если я опоздаю к ужину.       Кими подошёл к скутеру, на этот раз беря бразды управления в свои руки, а Ливия села позади него, в этот раз нерешительно, стараясь почти его не касаться. Всю дорогу до дома она молчала, вдыхая запах его волос, чувствуя, как горячий ветер сушит слёзы смеха на её щеках.

***

      Tempo presente.       В Милане мастерская, которая принадлежала её случайно встреченному другу, ничем не пахла. Точнее, не так. Да, характерные запахи горючего и очистителей присутствовали, но это было совсем не то. Она была светлой, с эпоксидными полами, где компьютеры и диагностические приборы ценились выше гаечных ключей. Мастерская её babbo, пристроенная к задней стене их дома, была совершенно другой. Въевшийся за десятилетия запах и раставленные по углам побрякушки Ливия могла бы узнать и нащупать с закрытыми глазами.       Она толкнула тяжёлую боковую дверь, и та со скрипом отъехала в сторону, впуская в душный полумрак гаража столб дневного света. Сегодня было особенно жарко, да так, что температура заставляла одежду липнуть к телу, а воздух — дрожать.       — Babbo? — позвала она, давая глазам привыкнуть.       Её отец обожал это место, провозгласив свой гараж храмом. Стены были увешаны инструментами, любовно разложенными по ранжиру, старыми, выцветшими календарями Pirelli десятилетней давности и связками проводов. В дальнем углу, накрытый брезентом, ждал своего часа мотоцикл, а в центре, над смотровой ямой, стояло его сокровище. Крошечный, нелепый, идеальный Fiat 500 1968 года, цвета Giallo Ginestra. Он возился с ней столько, сколько Ливия себя помнила, никогда не «доделывая начатое», потому что сам процесс для него был важнее результата.       И надо сказать, Россини-младшая пришла сюда не с пустями руками, локтём крепко придерживая увесистый альбом с твёрдом переплёте. Там, внутри, под плотной обложкой, прятался её Милан: лучшие эскизы, смелые проекты, чертежи её новой жизни. Ей до зуда в ладонях хотелось показать ему этот альбом. Ливия хотела, чтобы он увидел, что она не просто так «сбежала», и что она чего-то добилась. Несмотря на годы и километры, внутри неё всё ещё жила девчонка, которая отчаянно жаждала отцовского одобрения.       — Папа, я…       Ливия осеклась, не успев договорить. Джузеппе она нашла склонившимся над распахнутым капотом своего сокровища, вот только тот был не один. Она не смогла рассмотреть, кто именно стоял рядом с ним. Какой-то высокий парень в простой серой футболке, прилипшей к спине. Он держал в руке фонарик, подсвечивая что-то в лабиринте мотора, пока её отец, низко гудя себе под нос, что-то подкручивал.       — Нет, чуть левее, вот так, perfetto…       Фигура выпрямилась, чтобы размять спину, и повернула голову на скрип двери. Это был Кими. Андреа, мать его, Антонелли.       «Пу-пу-пу», — пронеслось в голове Ливии. — «Только этого мне и не хватало!»       Россини на каком-то фундаментальном уровне почувствовала, что это было неправильно, ведь это её сцена, папа и, в конце то концов, дом. Ведь это же она должна была стоять там, подавая отцу ключи, вытирая руки грязной тряпкой, вдыхая этот священный запах. Это она была дочерью механика, девочкой, которая выросла, играя со старыми подшипниками, как с куклами. Кими был совершенно из другого мира, хоть и близкого к тому, в котором Ливия выросла. Вот только его мир — это мир дорогих машинок, телеметрии, шумных боксов и шампанского на подиуме. Он не имел права принадлежать этому пыльному и аналоговому, но настоящему месту. Однако каким-то попутным ветром его завело именно сюда, в конкретно этот момент. И, судя по тёмному пятну смазки у него на скуле и картине раннее, он был здесь не как гость.       — Ливи! — отец наконец заметил её, и его лицо, покрытое сеточкой морщин, расплылось в широченной улыбке. Он вытер руки о тряпку, которая, казалось, была ещё грязнее его рук. — Tesoro mio! Заходи, не стой на пороге!       Джузеппе подошёл и крепко обнял её, оставив на её белой льняной рубашке отчётливый тёмный след. Ливии было всё равно.       — Смотри, кто к нам зашёл! — он хлопнул ладонью по плечу Кими, который подошёл следом, вытирая руки. — Наш чемпион заехал!       Кими коротко кивнул ей.       — Ciao, Ливия.       Его спокойствие бесило её до побеления костяшек.       — Ciao.       — Говорит, — продолжил отец, сияя от гордости, — что у него пара недель перерыва. Приехал к бабушке с дедулей. И первым делом ко мне! — он с обожанием посмотрел на Кими. — Говорит, соскучился по настоящим моторам, а не по этим вашим… компьютерам на колёсах! Ну даёт!       Отец рассмеялся от собственной шутки. Она могла поспорить, что это был хоть и неосознанный, но точный укол в сторону Антонелли, обесценивающий весь тот мир, к которому теперь принадлежал Кими. Хотя наравне с этим возвёл его в ранг «своего парня», который «понимает». А она, Ливия, осталась где-то посередине — чужая и там, и здесь.       — В них тоже есть своя прелесть, signor Россини, — ровным голосом ответил Кими, глядя на её отца с явным уважением. — Но… в этом есть душа. — он кивнул в сторону Fiat её отца.       Ливия чуть не задохнулась от возмущения. Душа? Что он мог знать о «душе» этой машины? Откуда ему знать, как они с отцом прочесывали блошиные рынки в дождь, перебирая ржавые развалы в поисках оригинальной прокладки? Кими не видел, как её отец заворачивал находки в бумагу, будто драгоценности. Кими не видел, как дрожали её руки, когда папа впервые пустил её за руль. В то время его и след простыл с их городка. Те пять метров вокруг гаража стали для неё мини-путешествием. Россини тогда рыдала от смеси страха и гордости, вцепившись в руль, а отец смеялся и вытирал ей слёзы перепачканным пальцем.       А этот… он стоял и рассуждал о «высоком». Да ничерта он не знал, для него это был просто старый лом, а для неё — нечто большее.       — Вот! Вот, ты слышишь, Ливи? — обрадовался отец. — Золотые слова! У парня голова на плечах. Так, я сейчас принесу нам кофе, а то от твоих этих… капсул… тоска одна. — Он подмигнул ей и скрылся в двери, ведущей в дом, оставив их одних.       И как только он скрылся за выходом из гаража, появилось ощущение, что неловкость этой ситуации накрыла обоих словно тот брезент, что валялся на мотоцикле в углу. Температура помещения повысилась на пару градусов, а в этой тишине было слышно, как с остывающего коллектора где-то в углу капает масло.       Кап. Кап. Кап.       Ливия судорожно сжимала свой альбом, который теперь казался ей неуместным. Глупо. Как же глупо она, должно быть, выглядела со своими картинками.       Антонелли, даже не бросив на неё мимолётного взгляда, подошёл обратно к машине, проводя пальцами по изгибу жёлтого крыла. Ливия завороженно уставилась на его руки. Они хоть и выглядели ухоженными, сейчас были грязными, а на костяшках виднелись свежие ссадины. Откуда они у него взялись оставалось только догадываться, но прямо сейчас руки, которые в обчное время держали руль болида F1, трогали её детство. Нельзя сказать, что это его очерняло, но и приятным это было не назвать.       «Откуда? Драка? Ремонт?» — подумала Ливия.       — Ты злишься, что я здесь? — от этого вопроса Ливия немного напряглась. Она вздрогнула, поймав себя на том, что сверлит его спину взглядом.       — Я не злюсь, — соврала она, продолжая этот спектакль. — С чего бы мне?       В тусклом свете гаража его глаза казались очень тёмными.       — Ты смотришь на меня так, будто я… не знаю. Украл что-то.       — Просто… странно, — Ливия нерешительно сделала шаг вперёд. Она махнула рукой, обводя мастерскую. — Всё это. Ты. Ты же так далеко от… этого всего.       Она не сказала «от нас», но оба поняли, что скрывалось за этим «от всего».       — Далеко? — он усмехнулся, но как-то невесело. — Это сто километров до Маранелло и сто пятьдесят до Имолы, Ливи. Я вырос здесь. Мой отец всё ещё меняет масло в этом же гараже, хотя наша семья давно переехала. Это не «далеко».       — Ты знаешь, о чём я, — отрезала она. — Ты — это они. Mercedes, пресс-конференции, фанаты, новые друзья… Монако, в конце концов. А это… — она погладила капот машины, — это пыль, масло и старые железки.       — Но это же машина, — просто сказал он. — Четыре колеса, руль, мотор. Принцип тот же.       Антонелли выглядел усталым и таким… Таким, каким она не могла его описать. Это мгновенно выбило почву у неё из-под ног. Дежавю ударило в голову: крыша, ночь, семь лет назад. Тогда он смотрел на город именно так. Сейчас этот призрак прошлого снова стоял перед ней, стирая границу между гонщиком и одиноким парнем на крыше.       — Принцип тот же? — она горько усмехнулась, делая шаг вглубь гаража. — Скажи это своим спонсорам, Антонелли. Смотри, не испачкай свою безупречную репутацию этим маслом, его не так-то просто оттереть влажной салфеткой.       Кими медленно повернулся к ней, не спеша с ответом, продолжая вытирать руки о тряпку.       — Пятно — есть пятно, Россини, — ровно отозвался он. — будь ты хоть трижды чемпионом. Ты так переживаешь за мой имидж, будто сама работаешь моим пресс-секретарём.       — Я переживаю за отца, — отрезала Ливия. — Ему нравится думать, что ты всё тот же соседский мальчишка, который готов крутить гайки за просто так. Но мы оба знаем, что ты здесь проездом. Завтра за тобой приедет кортеж машин, лимузин, 5 геликов, 16 рендж-роверов, и ты забудешь как и про это место, так и про нас.       — Ты приехала для того, чтобы поучить меня искренности? — он окинул её взглядом, в котором сквозила насмешка. — Посмотри на себя, Ливи. Выглядишь здесь как туристка, которая случайно свернула не туда по пути на модный показ.       — Я здесь выросла! И знаю эту тачку от и до!       — Тогда почему ты стоишь там, у двери, как будто ждёшь разрешения войти? — Кими сделал ещё шаг, сокращая дистанцию до минимума. — Если ты так хорошо знаешь эту машину, скажи, почему она чихает на вторых оборотах?       Ливии хотелось ударить его, или, по крайней мере, выставить вон из этого святилища, которое он так бесцеремонно присвоил.       — Она чихает, потому что папа слишком жалеет свечи, — процедила Россини сквозь зубы. — И потому что кое-кто, не будем называть имён, подсвечивает фонариком не туда, куда нужно, отвлекая великого мастера своими байками о Монако.       — О Монако мы сегодня не говорили, — тихо произнёс он. — Мы говорили о том, что твой отец — один из немногих в этом городе, который не смотрит на меня как на ходячий мешок с деньгами.       Затем Кими перевёл свой взгляд на альбом в её руках, заинтересовавшись чёрной обложкой.       — А ты? — он кивнул на твёрдый переплёт. — Всё ещё рисуешь?       Ливия съёжилась из-за этого вопроса. Антонелли всё ещё помнил такие мелочи, что заставляло её испытывать некую двойственность: это раздражает или умиляет?       — Это… — она запнулась. — Это рабочее. Там и сям. Дизайн.       Он сделал шаг к ней, чтобы взять альбом в руки, но Россини инстинктивно отступила, сделав шаг назад.       — Можно?       Не дожидаясь ответа, Кими доверительно протянул руку ладонью вверх, ожидая дальнейших действий. Жест вроде и был мирным, но потом до него, кажется, дошло. Стоило лишь взглянуть на свою руку, на которой отчётливо виднелись тёмные следы машинного масла.       — Ещё мне что-то за пятна предъявляет… — прошептал Антонелли, неловко усмехнувшись. Он вытер руку о джинсы, но следы только размазались. Но руку тот не убрал, продолжая ждать.       Ливия колебалась. Сердце бешено колотилось, вторя её мыслям, а потом что-то в ней перемкнуло. Какая-то детская обида и глупая ревность наполнили её существо и упрямо отказывались показывать это сторонним людям. Она пришла показать это отцу, но, может быть… Россини, забив на всё, медленно вложила альбом в его протянутую руку.       Антонелли бережно взял его в руки, проводя пальцами по тиснёной обложке.       — Ты принесла это отцу? — на что Ливия лишь едва заметно кивнула.       Кими откинул тяжёлую обложку, перелистывая страницы с той же осторожностью, с какой её отец перебирал детали мотора. Ливия затаила дыхание, наблюдая, как его взгляд скользит по линиям, которые стоили ей стольких бессонных ночей в миланской квартире. На первом листе красовался эскиз для маминой кофейни. Ливия помнила, как старательно выводила эти чистые линии, подбирая текстуру дерева, добавляя больше света помещению. Это был один из её первых проектов. Как бы избито это не звучало, но Ливия будто перестала дышать, наблюдая за тем, как Кими подробно рассматривает детали её сырого проекта. Она ждала критики, ждала, что он найдёт изъян, но увидела только искреннее удивление.       — Ого, — выдохнул он, перелистнув страницу, на которой показался детально проработанный эскиз стульев, а сразу после — концепт витрины. — Ты… — он поднял на неё восхищённый взгляд. Такого она не видела так давно, что успела отвыкнуть. — Ты всё так же хорошо рисуешь. Хотя не так! Ты стала… невероятно хороша, Ливи.       «Ливи»       Кими коснулся линии эскиза на бумаге, из-за чего его палец, всё ещё чуть испачканный, оставил на белоснежном листе дымчатый след. И в этот момент всё вернулось на свои места, даже милое сокращение имени, которое она не слышала из его уст более семи лет, не сгладило тот гнев, что взял бразды в свои руки.       Антонелли вторгся в её мир, снова приехав в их родной городок в летний период — триггер. Антонелли говорит, что она вовсе не изменилась, будто всё то время, что она провела за совершенствованием своих навыков в Милане, пустой звук — триггер. Антонелли появляется здесь, в чуть ли не храме её отца и её детства, дружески помогая тому чинить его сокровище — триггер.       Кими Антонелли перечеркнул их совместное счастливое прошлое, а теперь намеревается испачкать её настоящее?       — Не трогай! — Ливия выдернула альбом из его рук так резко, что угол твёрдой обложки ударил того по руке.       Кими, не ожидая такого резкого выпада и выброса концентрированного гнева, что сквозил в двух словах, отшатнулся от неё на пару шагов. Ливия прижимала альбом к груди, словно используя его как щит, тяжело дыша. Взгляд парня напротив из удивлённого и ошарашенного стал убийственно холодным, да таким, что Россини спокойно могла сравнить его с глыбами льда, которые вырисовывались в её старой детской книжке по Антарктиде. Они снова вернулись к тому отстранённому взгляду, который преследовал её в кафе.       Он медленно, почти демонстративно вытер руку о тряпку, висевшую на капоте.       — Понял, — сказал он. — Прости, что… испачкал.       Кими отвернулся к мотору старенькой машины как раз в тот момент, когда в гараж вернулся её отец, неся три дымящиеся чашки с кофе на подносе.       — Allora! — весело провозгласил Джузеппе для того, чтобы сгладить атмосферу услышанного. — Кому здесь нужен настоящий итальянский допинг?

***

      Вчерашний день оставил во рту горький привкус, поэтому Ливия, обдумав всё, решила извиниться как перед Кими, так и перед отцом, который застал их на этой негативной ноте. Она стояла у входа, не решаясь войти. Где-то в углу тихо бормотало радио, транслируя очередную песню из семидесятых. Из-под капота винтажного Fiat 500 доносилось приглушённое клацанье.       Её вспышка в гараже вчера… Она была непростительной. Хотя грубость по отношению к Кими была объяснима и оправдана (как считала Ливия), эта ситуация отрекошетила в её отца. Россини набросилась на гостя Джузеппе в его гараже. И из-за чего? Из-за альбома, которого он едва коснулся. Но дело же было вовсе не в альбоме. Кими вторгся, пересекая границу, которую она сама для себя не определила, ещё тогда, когда впервые появился в кафе её матери.       — Papà?       Клацанье прекратилось, и спустя мгновение из-под капота показалась седая макушка Джузеппе. Он выпрямился, кряхтя, и повернулся к ней, смотря на неё поверх очков, которые съехали на кончик носа.       — Passerotto. — Его голос был спокойным, как всегда. — Ты что-то потеряла?       — Mi dispiace, — выпалила она, прежде чем успела передумать. — За вчера. Я… я не должна была так… срываться. Насчёт альбома, помнишь? Это было глупо.       Джузеппе не ответил сразу, взяв с верстака истёртую до ниток тряпку (казалось, она была старше самой Ливии) и начал методично вытирать руки. Мазут въелся в каждую линию его ладоней, сделав их похожими на дорожную карту. Он кивнул в сторону пустого места рядом с машиной, где ещё вчера стоял Кими.       — Его здесь нет, если ты из-за этого. Уехал к своим, в Болонью.       — Я не из-за него, — поспешно солгала она. — Я повела себя…       — Как миланская signorina? — он закончил за неё.       — …как идиотка, — пробормотала Ливия, опустив глаза.       Он усмехнулся, отбросив тряпку. Подошёл к маленькому столику в углу и налил в мутную стеклянную чашку остатки остывшего кофе из термоса.       — Знаешь, почему мне нравится этот парень?       — Потому что он знаменитый гонщик?       — Ma che! — Джузеппе фыркнул, отпивая кофе. — Плевать мне на его гонки. Я в них ничего не понимаю, ты же знаешь.       Он подошёл обратно к своей машине и с нежностью, которую приберегал только для моторов и своей жены, провёл рукой по округлому крылу.       — Ты разве не видишь, что он не изменился? Всё такой же мальчишка.       Ливия молчала, не понимая, к чему он ведёт.       — Он знаменит, — Джузеппе кивнул куда-то в сторону горизонта, где, по его мнению, находился весь остальной мир Формулы-1, — В его новой стези всё состоит из денег, тысячи датчиков, компьютеров, которые говорят тебе, когда тормозить, когда жать на газ, сколько граммов топлива у тебя в баке. Всё так идеально, как… — он поймал её взгляд, — …как в твоём Милане.       Ливия вздрогнула от этого сравнения.       — Не нравится мне всё это, — продолжал отец. — Они смотрят на графики, а не на свечи, как в этой старушке. А этот парень… — он улыбнулся воспоминанию. — Он приходит сюда, видит эту рухлядь, которая старше нас обоих. И что он делает? Просит у меня ключ, суёт руки в это старое масло, ковыряется в карбюраторе, который проще выкинуть, чем починить. И он счастлив, Ливи, потому что здесь Кими может быть собой.       Джузеппе обошёл машину и остановился прямо перед дочерью. Его глаза, обычно весёлые, сейчас смотрели серьёзно и как-то очень глубоко.       — Ты точно такая же, passerotto.       — Пап, я не…        — Ты, — твёрдо сказал он. — сбежала из своего «компьютерного» мира точно так же, не спорь. Тебе надоели твои эти идеальные линии, горящие дедлайны и клиенты, которые хотят «более холодный бежевый». Я же прав? В этом же нет души, дорогая.       Ливия знала, что отец не хотел сделать ей больно, но его слова ударили точнее, чем, как ей казалось, Джузеппе думал сам. Она оглянулась на обстановку вокруг, чтобы не показывать ему свои слёзы, которые неожиданно накрыли её волной. Россини и сама не ожидала от себя такой реакции. Её приезд нужен был для того, чтобы залечить раны, а отец так просто сыпанул на них горстку соли в добавок к машинному маслу.       — Я не могу… — прошептала она. — Я не могу рисовать, пап. Сидя перед белым листом я не чувствую ничего из того, что было раньше.       — Lo so, — тихо сказал он, кладя свою тяжёлую руку ей на плечо. Его прикосновение было твёрдым и успокаивающим. — Поэтому не злись на него за то, что он испачкал твой альбом.       Он наклонился и поднял с верстака ту самую тряпку, которую бросил.       — На сухую ничего не ездит, Лив. Вымазаться придётся, иначе с места не сдвинешься. — Он посмотрел на её чистые руки, потом на свои. — И тебе, — сказал он, — и ему.       Она стояла неподвижно, пока слёзы капали на бетонный пол, смешиваясь с радужными пятнами бензина. Джузеппе понял их обоих так глубоко и так просто, как мог понять только механик, знающий, что самая сложная машина ломается из-за самой простой детали. У каждого из них были свои причины, чтобы сбежать от привычного мира в родной городок. И встретились они оба здесь, среди старых моторчиков, пытаясь вспомнить былое время. Один и тот же вопрос не давал её покоя — это просто ностальгия, или что-то, что так и не успело начаться?       — Иди, — мягко сказал Джузеппе, отпуская её плечо. — У мамы, наверное, уже паста стынет.       Он вернулся к своему Fiat, и через секунду ритмичное клацанье возобновилось. Ливия вытерла щёки тыльной стороной ладони, смотря на грязный след, который остался на её коже. Ей было удобно думать, что Кими — высокомерный предатель, променявший их из-за своих амбиций. Ведь если он — злодей, то она — жертва. А жертве не нужно оправдываться за свой собственный побег.

***

      Passato.       Чёрный лак на её ногтях облупился, она сама накрасила их три дня назад, сидя на полу в своей комнате, и получилось неаккуратно, лак залез на кутикулу. Теперь он выглядел так, будто она копала землю голыми руками, но Ливия не придавала этому особого значения, сидя на тёплом камне набережной, сосредоточенно ковыряя заусенец до крови, чувствуя, как нарастает паника. Это место уж точно не было тем, где она хотела провести этот сложный для обоих разговор. Вообще-то, она никакого разговора вести не хотела. Она хотела, чтобы всё решилось само собой, волшебным образом, как в глупых американских фильмах, которые они иногда смотрели у Софии. А если быть предельно честной, Россини хотела, чтобы он схватил её, поцеловал под этим нелепым закатом и поклялся, что расстояние — это просто цифры на карте.       Но жизнь была не кино. Им было почти семнадцать, и это был последний месяц их последнего общего лета.       Воздух был густым, прям как-то желе из персиков, которым их угощала синьора Конти на прошлой неделе. Жара спала, оставив после себя усталость и предзакатные краски. Небо на западе уже полыхало, окрашивая воду в нереальные оттенки — от расплавленного золота до глубокого, фиолетового индиго. Городок за их спинами стихал, готовясь к ужину; откуда-то доносился далёкий звон церковного колокола.       Они сидели на том самом пирсе, в метрах ста от которого покачивался на воде их старый враг и свидетель спора, который Россини проиграла — выцветший красный буёк. «Спорим, не доплывёшь?». Она же никогда не доплывала. Тот спор был единственным разом, когда Ливия пересилила себя и справилась. Кими же с лёгкостью справлялся с этой задачей — доплывал, разворачивался и плыл обратно, чтобы встретить её на полпути и насмешливо фыркнуть, когда она, задыхаясь, хваталась за его плечо.       Кими сидел в паре метров от неё, прислонившись спиной к растрескавшемуся пирсу. Он методично бросал плоские камни, заставляя их скакать по ленивой глади, будучи пугающе спокойным. Это его состояние заставляло Ливию беспокойно ёрзать, сидя на одном месте.       После седьмого камня и очередного характерного плюха, Россини не выдержала. Она сгребла горсть мелких камней у своих ног и озлобленно скинула их все разом в воду. Они ушли на дно с уродливым бульканьем, не оставив после себя и следа. Прям как они?       Отъезд Антонелли был решённым вопросом, и не просто «на гонку», как раньше — а насовсем. Его под своё крыло брала серьёзная юниорская команда, базирующаяся в Англии. Можно сказать, что этот шанс был его трамплином к будущему. Его настоящая жизнь только начиналась.       Да и отъезд Россини так же стремительно приближался, ведь в сентябре её ждал Милан, Accademia di Belle Arti di Brera. Это был её ответный побег на отъезд лучшего друга.       Два будущих, две прямые, уходящие в разные стороны.       «Скажи что-нибудь», — мысленно умоляла Ливия, не отрывая взгляда от своих изуродованных ногтей. — «Скажи, что ты будешь скучать, что мы будем писать друг другу каждый день. Ну скажи, что ничего не изменится, в конце концов, соври, Кими! Пожалуйста, просто соври!»       Найдя где-то очередной камушек, он запустил его в воду, и тот, спустя четыре прыжка по водной глади, наконец плюхнулся в воду.       Первой не выдержала Ливия:       — Так и будешь молчать?       Её голос прозвучал громче и резче, чем она хотела, отчего Кими вздрогнул, а рука замерла на полпути к новому камню.       — А о чём говорить, Ливи?       Он с таким спокойствием задал встречный вопрос, будто Россини попросту уточнила у того, который час. У неё перехватило дыхание от этой его мужской простоты. Как будто всё то, что начало разрушаться ещё год назад, касалось только её.       — О нас, Кими, — выдохнула она. — О том, что… что дальше. Ты уезжаешь, я уезжаю. Мы… — Ливия сглотнула, пересиливая себя, чтобы закончить мысль. — Мы… всё?       Она наконец подняла на него глаза, отчаянно ища в его лице хоть что-то: страх, сожаление, злость, ответную панику. Но видела лишь тень и… напряжение. Кими отвёл взгляд, снова устремляя его на воду.       — А что «мы», Ливия? — он сказал это так безэмоционально, что Россини будто окатило холодной водой, как тогда, когда они разбили окно её соседа Мартинеса, а он в ответ скинул на них шквал леденящей воды, чтобы проучить ребятишек. Тогда это было весело и забавно, они громко хохотали, тыча в друг друга пальцами. Сейчас ей было не до смеха. — Нет никаких «нас». Есть я и моя карьера. И есть ты и твои рисунки.       — Что… что ты имеешь в виду? Ты врёшь, — прошептала она, хватая его за рукав. — Посмотри на меня. Скажи мне в глаза, что все эти годы, крыша, шторм, лодка — это ничего не значило.       Кими дёрнул рукой, освобождаясь от её хватки.       — Это было детство, Ливи. Вот только игры закончились.       — И кто мы тогда? — её голос сорвался на крик. — Кто я для тебя, Антонелли?!       — Ты… ты всё усложняешь, — он наконец подобрал слова, всё ещё не смотря на неё. Кими продолжал смотреть на этот проклятый буёк, который нёс в себе слишком много воспоминаний. Он знал, что если посмотрит ей прямо в глаза, то попросту сломается. — Мы всегда были просто…       «Просто».       — Просто… соседи, — закончил он.       С-о-с-е-д-и.       Это чёртово слово ударило её под дых, выбив весь воздух из лёгких. Соседи, значит? Крыша мастерской, которая была их маленьким мирком; скутер, на котором он учил её ездить; его руки поверх её; тот чёртов гол, который был забит нечестно, да и множество других счастливых моментов их детства — всё это что? Вся их жизнь, переплетённая так тесно, что она не знала, где кончается она и начинается он — всё это «просто соседи»?       Кими, должно быть, почувствовал, как изменилась атмосфера, потому что он торопливо, почти сбивчиво, добавил:       — Ну, ты понимаешь. У меня… — он сделал неопределённый жест. — У меня всё становится… серьёзным, и я не могу отвлекаться на… на мелочи. Да и у тебя твой Милан, грёзы об искусстве.       Частично Ливия понимала, что он говорил это, чтобы сделать лучше и всё «объяснить», но каждое его слово было новым гвоздём в крышку её гроба. Будто Кими не просто уезжал из дома, а врывался в новую жизнь, где ей не было места, стирая её напрочь. Отвлекающий фактор, который мешал ему быть серьёзным — новое название графы его жизни. Кровь отхлынула от её лица, а потом вернулась, ударив в щёки горячей волной. От отстрой боли, которую Ливия ощутила в тот момент, когда услышала эти слова, на секунду потемнело в глазах, но она собрала себя в руки, надевая свою колючую маску всякий раз, когда ей было страшно. Вот только кто бы мог подумать, что это придётся делать перед самым важным человеком в её жизни.       Она медленно встала, из-за чего камни под её кедами неприятно хрустнули.       — Точно. — Её взгляд метнулся поверх его головы, на тот далёкий берег, с которого когда-то началась их собственная история, которой она дорожила всем сердцем. — Просто соседи.       Хотя «им» и «мы», видимо, никогда и не существовало.       Именно тогда, когда Кими наконец поднял на неё свои глаза, взглянув на её белое с горящими глазами лицо, до него начал доходить смысл того, что только что произошло. Он открыл было рот, чтобы, возможно, сказать что-то ещё, но момент был упущен. Ливия не дала ему шанса что-либо исправить, сделав шаг назад.       — Удачи с твоими гонками, Антонелли. — Ливия звала его по фамилии только тогда, когда очень злилась. Она надеялась, что он понял — смысл, который она вкладывала в эти слова, означал окончательное и бесповоротное разрушение всего того, что лежало между ними счастливыми воспоминаниями. Когда-то, но не сейчас.       Напоследок она усмехнулась, но возненавидела себя за то, что подбородок предательски задрожал.       — Надеюсь, оно того стоит.       Не дожидаясь дальнейшего ответа, который мог ранить ещё сильнее, она развернулась и пошла прочь по тропинке, которая вела к её дому. Каждый шаг отдавался в её голове импульсом, не позволяя ей обернуться и взглянуть на фигуру позади. Всё её существо вопило и умоляло его окликнуть её, остановить и схватить за руку. Сказать, что он идиот, что он не это имел в виду. Хотя бы в этот раз поступить правильно, а не так, как поступил с ней год назад, на той крыше. Она снова надеялась на то, чему не следовало сбыться.       За спиной послышался только далёкий, едва слышный плюх очередного дурацкого камня, ударившегося о воду. Ливия дошла до поворота, скрылась за плакучими ивами и только там перешла на бег, не разбирая дороги, пока горячие слёзы не хлынули из её глаз, застилая закатный мир. Андреа Кими Антонелли оставил её ещё до того, как сел в машину, перечеркнув многолетнюю дружбу.       Кими же остался сидеть на берегу, усилием воли не смотря в след своей уходящей подруге, продолжая теребить чёртовы камни в руках, как отвлекающий манёвр. Он же сделал всё правильно, логично, отсекая лишние мысли. Всё, что могло мешаться на пути к его карьере. Антонелли должен был это сделать, его так учили. Сосредоточиться и держать фокус на дисциплине, убирая лишние эмоции.       У него — гонки. У неё — Милан. Это было правильно.       Тогда почему ему было так тошно? Почему в груди было такое чувство, будто он только что своими руками вырвал что-то настолько тёплое, что придавало его жизни буйство красок?       Он сжал кулаки с такой силой, что острые края камня впились в ладонь, оставляя четыре кровавых полумесяца. Кими не мог, попросту не умел по-другому. Не умел говорить о том, что творилось у него внутри; о том, как этот страх перед будущим сжирал его; как давление было таким сильным, что он едва мог дышать. Кими не мог объяснить ей, что она была не «отвлекающим фактором», а единственным, что было настоящим в его жизни. И потому что он не мог, он выбрал самое простое — «просто соседи».       Антонелли продолжал смотреть на то, как буёк покачивался на воде, становясь почти невидимым в сгустившихся сумерках.       «Надеюсь, оно того стоит».

***

      Им было по восемь лет, и это было не то море, которое показывали в глянцевых журналах, а самая настоящая Адриатика в пик сезона. На пляже было не протолкнуться сквозь близко установленные зонтики и лежаки, но никто не жаловался. Воздух вокруг пах водорослями, сладкой крем-содой с ароматом кокоса и жареной рыбой, которую разносили из пляжного бара. Их семьи, как и десятки других из их душного городка, сбежали сюда на неделю в середине августа. Родители разбили лагерь под двумя зонтиками: матери обсуждали рецепт melanzane alla parmigiana, а отцы, громко смеясь, играли в карты, потягивая холодное пиво.       Ливии было скучно. Ей было невыносимо, мучительно скучно. Она уже построила замок из мокрого песка (он развалился), нашла три ракушки (все сломанные) и до полусмерти напугала краба. Теперь она сидела, обняв колени, и смотрела на то, где было по-настоящему весело.       В метрах в пятидесяти, на кромке воды, где мокрый песок был плотным и упругим, как футбольное поле, шла битва не на жизнь, а на смерть. Десять мальчишек, которые носились, вопя во всё горло, будучи в одних плавках. Две пары сандалий и чьи-то футболки служили импровизированными воротами. Старый и выцветший мяч как по повторяющемуся плану взмывал в воздух и увядал в песке, из-за чего они сбивались в одну орущую, брыкающуюся кучу.       Ливия прищурилась, узнавая в этой толпе нескольких мальчишек. Вон тот, высокий, был Марко, его родители держали кафе-джелато на их улице. А вон тот, с нелепой белой панамой… Это же Кими. Не то, чтобы она дружила с ним, он просто был… Кими. Сын того влиятельного синьора Антонелли, что привозил отцу в мастерскую свои раритетные экземпляры машин. Его сын всегда был тихим, вечно ковырялся в чём-то, разбирал какие-то детальки и почти никогда не говорил с ней. Россини всегда казалось, что он немного странный, но сейчас она видела его с другой стороны — и его нельзя было назвать тихим. Он был в самой гуще, двигаясь с такой точностью, которая уже тогда выделяла его из толпы хаотичных сверстников.       Ливия больше не могла сидеть сложа руки, пока другие мальчишки развлекаются прямо на её глазах. Она тоже хотела веселиться и умела играть, отец научил её бить по мячу точно в цель, да и если быть честной, она была намного быстрее и проворнее того же Марко.       Она вскочила, отряхивая песок с коленей, и побежала к ним.       — Я играю! — крикнула она, подбегая к импровизированному полю.       Десять пар глаз уставились прямо на неё, в то время как мяч медленно откатился в сторону и был лениво облизан подкравшейся волной. Марко, который, был здесь главным, упёр руки в боки.       — Что?       — Я умею играть, — повторила Ливия, стараясь, чтобы голос не дрожал. — Вам нужен ещё один.       Марко фыркнул.       — С чего ты взяла?       — У вас нечестно, — заявила она, быстро сосчитав. — У вас пять, а у них четверо. Я буду за них!       Мальчишки загоготали.       — О, она ещё и считать умеет! — издевательски протянул Марко. — Проваливай, bambina. Девочки не играют в футбол.       — Почему это? — Ливия почувствовала, как закипает.       — Потому что, — Марко шагнул к ней. Он был на полголовы выше. — Потому что ты девчонка, и будешь плакать, когда мяч попадёт тебе в лицо.       — Это ты будешь плакать, когда я забью тебе гол! — выпалила она.       — Убирайся, Россини! — рявкнул Марко, теряя терпение. — Не мешай.       Он несильно толкнул её в плечо, но достаточно, чтобы она пошатнулась на мокром песке.       — Она играет.       Сначала Ливия подумала, что ей показалось, ведь голос был настолько тихим, что его смывал шелест волн. Но спустя время Кими вышел из-за спин других мальчишек, вытирая пот со лба, смотря прямо на Марко. Мальчишка действовал не то, чтобы из-за сочувствия, а, скорее, из-за своего чистого упрямства. Марко растерялся.       — Что, Кими? Она твоя fidanzata?       — Она играет, — повторил он. — Россини быстрая.       Ливия уставилась на него, теряя дар речи из-за минутного ошеломления. Во-первых, он за неё вступился. Во-вторых, откуда он знал, что она быстрая? Марко колебался, потому что Кими был их лучшим игроком, и потерять его из-за какой-то девчонки было глупо.       — E va bene! — злобно сплюнул он. — Ладно! Пусть играет. Ты за них, — он ткнул пальцем в команду из четырёх человек. — Против нас. И если ты заревёшь, то ты, Антонелли, будешь виноват в этом.       Кими просто кивнул и вернулся на свою позицию, не удостоив и взглядом девчонку, за которую вступился. Он же просто выровнял счёт, простая математика, что тут такого. Однако для восьмилетней девочки это был вызов. Он думает, что её спас? Ну уж нет, она ему покажет. Да она всем этим задиристым мальчишкам покажет, кто тут профи.       Вот только Ливия не учла того, что не смотря на сам факт её нахождения в команде, ей не давали пас, её попросту игнорировали, будто в команде всё ещё четыре игрока, а пятый так, некий фантом. Она носилась по полю как разъярённый шершень, бросаясь в ноги игрокам, отбирая мяч, потом падала и набивала шишки, но с диким упорством вскакивала и бежала снова. Песок забивался в глаза, солёная вода щипала ссадины на коленях, но она ничего не замечала. Её единственной целью стал он — Андреа Кими Антонелли, этот заносчивый мальчишка, который удумал себе невесть что.       А тот, в свою очередь, играл против неё, будучи везде и сразу. Кими не суетился, как остальные, тем и был очень хорош, считывая игру наперёд. Он перехватывал мячи, которые, казалось, уже летели в ворота.       Кими не жалел Ливию Россини. В ту попытку, когда она пыталась отобрать у него мяч, он подставил свой корпус прямо под неё, отчего Россини отлетела, как горошина от стены, и плюхнулась в мокрую пену. Он даже не кинул на неё взгляда, продолжая вести мяч.       Ливия вскочила, кипя от ярости.       «Ах так, Кими!»       По прошествии времени счёт команд был равным — 2:2. Игра шла почти час, из-за чего мальчишки нет-нет, но начали сдавать. Мяч отскочил от колена Марко и покатился к Ливии. Вратарь команды Кими (мальчик, который больше ковырял в носу, чем следил за игрой) отошёл от своих «ворот-сандалий», чтобы поправить плавки. Что открыло для Ливии возможность показать, с кем они связались. Она разбежалась и со всей силой, вложив в удар всю свою злость и унижение, пнула по мячу. Кими, который находился в центре поля, рванул наперерез, будучи невероятно быстрым. Он бежал, чтобы перехватить, но не успевал.       Прямо перед воротами образовалось небольшая ямка, которую вымыла волна. Мяч, ударившись о её край, чуть изменил траекторию, подпрыгнув. Кими, который уже бросился в подкате, пролетел мимо, из-за чего мяч вкатился точно между двумя сандалиями.       — ГО-О-О-ОЛ! — закричала Ливия так громко, что чайки, сидевшие на волнорезе, испуганно взмыли в воздух.       Её команда взревела от восторга.       — НЕТ! — раздался крик.       Ливия обернулась, глядя на то, как Кими поднимался с песка. Его лицо было багровым от ярости.       — Не было гола!       — Что значит «не было»? — опешила Ливия. — Он в воротах!       — Он подпрыгнул! — Кими подошёл к ней, тыча пальцем в злополучную ямку. — Это нечестно! Мяч подпрыгнул! Он бы не зашёл, если бы не эта яма! Это не считается!       Ливия уставилась на него, не веря своим ушам.       — Ты… ты… ты просто злишься, что проиграл! Девчонке!       — Мне всё равно, что ты девчонка! — кричал он, и в его голосе звенели слёзы обиды. — Это нечестно! Это была случайность! Ты ударила криво!       — Я ударила идеально! — взвизгнула она. — А ты просто медленный!       — Я?! Медленный?!       — Да! Ты!       — Ах ты, strega!       — Stronzo!       Они стояли нос к носу, два восьмилетних, взъерошенных, покрытых песком и потом, маленькие существа, готовые вцепиться друг другу в волосы. Остальные мальчишки, не привыкшие к такому накалу страстей, растерянно смотрели на них.       — Basta, — примирительно сказал Марко. — Какая разница. Мы всё равно уже закончили.       Но они его не слышали.       — Ты просто всё испортил! — крикнула Ливия, чувствуя, как у неё предательски задрожала губа. Он же не имел на это обвинение никакого права! Он сам за неё вступился, а теперь…       — Это ты всё испортила! — прошипел Кими. — Ты нечестно выиграла!       Ливия не выдержала и со всей силы толкнула мальчика в грудь, и Кими, не ожидая от неё такого выпада, пошатнулся и плюхнулся на мокрый песок. Все вокруг разом замолчали, наблюдая за развернувшейся драмой (или, что хуже, плач), быстро ретировались.       — Мы пошли купаться! — крикнул Марко и побежал к воде.       Кими сидел на песке и смотрел на неё снизу вверх. Ярость в его глазах медленно сменилась… чем-то похожим на удивление. Ливия стояла, тяжело дыша, готовая либо разреветься, либо драться дальше. Потом он медленно поднялся, снова посмотрев на ворота, а потом на злосчастную ямку.       — Всё равно нечестно, — сказал он уже чуть тише.       — Честно, — так же тихо ответила Россини.       Он пнул мяч.       — Ты бьёшь, как мальчишка.       Ливия вздрогнула. Это было… это был комплимент?       — А ты ноешь, как девчонка, — парировала она.       Кими фыркнул.       — Завтра!       — Что «завтра»?       — Завтра, здесь же. Dopo pranzo. Реванш! И чтобы без всяких дурацких ям. И ты будешь в моей команде!       Кими, не дожидаясь её ответа, развернулся и пошёл к полотенцам своих родителей, оставив её стоять одну на кромке прибоя. Она не могла ответить, почему смотря ему вслед, на её лице расцвела глупая детская улыбка. Мальчишка был почти что отвратительным, слишком упрямым, но самым честным мальчиком, которого она когда-либо встречала. И уж завтра она постарается показать ему всё то, на что способна.

***

      Tempo presente.       Четыре дня.       Четыре дня они ходили по одним и тем же раскалённым плитам родных улочек, но умудрялись существовать в непересекающихся вселенных. После той сцены в мастерской Ливия чувствовала себя опустошённой. Её резкость и внезапная, почти детская вспышка ярости, когда он испачкал её альбом, оставила послевкусие стыда. Она вела себя как ребёнок, которому не дали игрушку, но в то же время она знала, что её гнев был глубже, чем просто испачканная бумага. Кими был прав. Она смотрела на него так, будто он что-то украл. Ведь это он украл её право на этот аналоговый мир, променяв его на блеск и славу, а потом осмелился вернуться и вести себя так, словно Fiat 500 и болид Формулы-1 — это «одно и то же».       Кими, со своей стороны, просто исчез. Ливия не видела его ни в кафе, ни на улицах. Типичный Антонелли: не знаешь, как разрулить ситуацию — просто исчезни. И этот их хрупкий мир тотального игнорирования друг друга был безжалостно разбит Софией. Разумеется, Софией.       Сообщение в общем чате (что пылился без дела с прошлого Рождества) появилось в пятницу днём.       Sofia Rodrigez: Сегодня мы едем на озеро, не хочу слышать никаких отговорок. Мясо на гриле, свежий воздух, птички вокруг. Я за рулём. Ливи, ты со мной. Марко, бери гитару. Антонелли, если ты это читаешь, не приехать — не вариант. Сбор в пять.       Когда Ливия прочитала данное сообщение, на секунду ей показалось, что по спине прошёлся холодок, потому что это выглядело отнюдь не как приглашение. А спорить с Софией у неё не было ни сил, ни желания. Себе дороже, если верить опыту.       И вот теперь Ливия сидела на прохладном, влажном песке у кромки озера Сувьяна. Их компания (человек восемь, все свои, те, кто остался, кто не разлетелся по миру безвозвратно) сбилась в весёлую и шумную кучу у огня. Марко и вправду принёс гитару и теперь терзал её струны, пытаясь подобрать аккорды какой-то старой песни 883. Кто-то открыл пиво, кто-то разливал дешёвое lambrusco по пластиковым стаканчикам. Над решёткой уже шипели, истекая жиром, охотничьи колбаски, чей ароматный запах смешивался с запахом дыма. София громко смеялась, отбиваясь от Марко, пытавшегося измазать её сажей. Все вокруг дурачились, шутили, пели песни.       Все, кроме них двоих.       Как это вышло, Ливия не поняла, ведь они не сговаривались, просто… сели неподалёку друг от друга. Не слишком близко к огню, чтобы не быть в центре внимания, но и не слишком далеко, чтобы не выглядеть совсем уж отщепенцами. Они оказались на периферии этого островка света и смеха, в полутени, где пламя лишь изредка выхватывало их силуэты.       Кими сидел в паре метров от неё, подобрав колени к груди, найдя какую-то длинную ветку и теперь методично ковырял ею угли, заставляя сноп искр взмывать в ночное небо. Он был одет в простое тёмное худи, капюшон был накинут на голову, скрывая лицо. Ливия тоже сидела, обнимая свои колени. Ей не было холодно, но так было… безопаснее. Она смотрела на отблески огня на тёмной воде, вслушиваясь в тишину этого момента.       — Allora! — крикнула София, поднимая свой стаканчик. — За Ливию! За то, что променяла свой модный Милан на нашу дыру!       — И за Кими! — подхватил Марко. — За то, что променял свой дорогущий руль на нашу дыру!       Все засмеялись, массово чокаясь между собой пластиковыми стаканчиками. Ливия слабо улыбнулась и помахала им. Кими на это лишь едва заметно кивнул. Шум снова стих, сменившись тихим бренчанием гитары и плеском воды.       — Я не это имел в виду.       Она замерла, не поворачивая головы.       — Что?       — Тогда на набережной. Семь лет назад.       Россини замерла, перестав теребить шнурок своей толстовки. Они никогда больше поднимали эту тему, ведь это была запретная территория. Каждый из них похоронил тот вечер так глубоко, как только смог. И вот теперь Кими, который сидел в паре метров от неё, собственноручно вооружившись невидимой лопатой, вскрывал эту старую могилку.       — «Просто соседи», — сказал он, и от того, как он произнёс эти два слова, у неё по спине пробежал табун мурашек. — Я не это имел в виду.       Ливия медленно повернула к нему голову. Его капюшон отбрасывал тень на глаза, но она видела, как напряжённо сжаты его челюсти.       — Я… — он сглотнул, что стоило ему видимых усилий. Человек, который спокойно давал интервью десяткам камер, сейчас не мог подобрать слова. — Я не знал, что именно мне стоило сказать.       Кими бросил ветку в огонь, от чего та мгновенно вспыхнула, и так же быстро начала тлеть.       — Всё было… так быстро. Гонки, контракты. Меня выдернули из дома, и все вокруг твердили, что это мой единственный шанс, что я должен забыть обо всём, что было в прошлом. Что я должен быть сфокусирован.       Он говорил обрывками, пересиливая себя.       — А ты… Ты сияла, Ливи. Говорила о Милане и об Академии так, будто… мысленно ты уже была там. Я смотрел на тебя и думал только о том, как быстро ты повзрослела. Ты так уверенно говорила о том, что хочешь, и говорила о своём будущем с такими горящими глазами, что я… — Он усмехнулся. — Я думал…       Кими запнулся, готовясь произнести слова, которые про себя повторял уже в тысячный раз.       — Я думал, что не нужен тебе. — Он сказал это так тихо, что слова почти утонули в шуме от гитары. — Что я — это просто… якорь. Ну, знаешь, просто человек, с которым было приятно провести совместное детство, но не более. И тогда решил, что закончить всё это первым будет легче.       Ливия смотрела на него во все глаза. Семь долбанных лет она жила с историей о том, как её, словно ненужный балласт, сбросили с борта улетающей ракеты; семь лет она была «просто соседкой», которая «не вписывалась» в его великое будущее; семь лет она была той, кто «отвлекал». Каждое его фото в новостях и очередной подиум были для неё доказательством: «Смотрите, он слишком велик для нас». А он, оказывается, всё это время жил в своей собственной истории. Они оба были такими гордыми и глупыми, что сами разрушили то, что строилось годами.       Ей снова захотелось ударить его… Или же обнять так крепко, чтобы сломать ребра. Ливия ещё не решила, чего хотела больше.       — Идиот, — это лишённое злости слово сорвалось с её губ само по себе. — Ты идиот, Кими, — повторила она, и её голос задрожал то ли от слёз, то ли от смеха. — Конченый идиот.       Она отвела взгляд, посмотрев на свои руки.       — Я потому и уезжала… Потому и рвалась в этот Милан с таким отчаянием… потому что думала, что тебе не нужна. Да, я думала о своём будущем, много рассуждала о том, чем хотела бы заняться, но про Милан и Академию всерьёз задумалась только после того разговора на крыше.       Россини подняла на него глаза.       — Я думала, что «просто соседка» — это всё, чем я была. Ну, знаешь. Что я не вписываюсь в твою новую жизнь.       В этот момент не было ни гонщика «Mercedes», ни миланского дизайнера. Около костра, дрожа от пронизывающего со стороны озера ветра, сидели два шестнадцатилетних дурака, которые так боялись потерять друг друга, что предпочли уничтожить всё сами.       — Ливи! Кими! — Крик Софии прорезал их хрупкий мир. — Вы там живые? Несите дрова, огонь гаснет!       Они оба вздрогнули, как будто их поймали за чем-то запретным. Ливия моргнула, стряхивая оцепенение.       — Да, сейчас, — крикнула она в ответ.       Она упёрлась руками в песок, чтобы встать, но из-за того, что они сидели тут довольно продолжительное время, ноги затекли, отказываясь работать. Кими уже был на ногах, поэтому шагнул к ней и просто протянул руку. Как тогда, в детстве, вытаскивая её из реки. Ливия на секунду замерла, глядя на его ладонь.       Когда Россини вложила свою руку в его, Кими легко дёрнул её вверх, не тратя на это каких-либо усилий. Она оказалась на ногах, стоя так близко, что чувствовала тепло, исходившее от его тела, и слабый запах дыма, въевшийся в его худи.       Он должен был её отпустить, но он не отпустил. Не в этот раз. Ливия, не дыша, чувствовала его мозолистые подушечки пальцев своей кожей. Ей казалось, что это длилось всего секунду, может две. А может и целую вечность.       — Эй! — снова донеслось от костра.       Кими моргнул, словно очнувшись ото сна, и разжал пальцы, отпуская её ладонь, но когда он убрал руку, Ливия ещё несколько секунд чувствовала фантомное тепло его ладони. Антонелли, ничего больше не сказав, кивнул в сторону леса, где лежали сухие ветки и отправился первым. Ливия пошла за ним следом, подальше от света костра. Её сердце колотилось так сильно, что, казалось, его стук был громче, чем треск огня и дурацкие песни Марко.

***

      Старенькая Panda Софии, пропахшая дымом костра, остатками сосисок и дешёвым вином, припарковалась на небольшой стоянке у въезда в исторический центр. Несколько минут все просто сидели в тишине, нарушаемой лишь тиканьем остывающего двигателя и далёким, пьяным смехом с главной площади. Обратная поездка с озера была шумной, сопровождалась болтовнёй о всём и сразу, громкой музыкой и попытками Марко настроить радио, но спустя двадцать минут шум сменился коллективной дрёмой.       — Allora, — София зевнула, потягиваясь так, что хрустнули позвонки. — Моя смена окончена, выгружаемся. Ливи, ты хочешь пойти пешком? Я могу закинуть тебя прямо к дому, мне всё равно по пути…       — Я провожу её, — голос Кими прозвучал в тесном салоне автомобиля неожиданно твёрдо.       Ливия замерла, уже потянувшись к ручке двери, кинув на него взгляд через тёмный салон автомобиля. Он сидел на заднем сиденье, и хотя его силуэт едва угадывался, она чувствовала его ответный взгляд. София поймала этот взгляд в зеркало заднего вида. На её губах мелькнула тень улыбки, которую она тут же скрыла, снова зевнув.       — О? — протянула она. — Come vuoi. Тебе же лучше, Кими, прогуляешься. А то всё сидишь в своих гоночных креслах, атрофируются ноги.       Это было так… очевидно и странно. От стоянки до её дома было от силы семь минут пешком, которые София покрыла бы за тридцать секунд.       — Не нужно, Кими, — начала она, голос прозвучал неуверенно. — София права, она…       — Я хочу, — просто сказал он, открывая дверь и вылезая из салона, впуская ночную прохладу.       Ливия закусила губу, вспоминая разговор у костра, который всё ещё плотно висел между ними двумя. И она не могла отрицать очевидного факта, что быстро простила его, не могла иначе. Кими Антонелли парой фраз стёр все семь лет злости и заменил их неловкой пустотой, которую теперь нужно было чем-то заполнять. И, видимо, он решил начать прямо сейчас.       — Va bene, — кивнула она, стараясь, чтобы это прозвучало буднично. — Тогда, Софи, grazie. Увидимся завтра в кафе?       — Если проснусь, — пробормотала та. — Notte, ребята. И ведите себя прилично.       Ливия захлопнула дверь, и Panda, фыркнув, скрылась за углом, оставив их одних в тусклом свете фонаря. Первые несколько секунд они просто стояли, не зная, кому делать первый шаг. Воздух, наконец, остыл, и после знойного дня эта прохлада, пахнущая пыльным камнем, жасмином с чьего-то балкона и далёким морем, казалась почти осязаемой.       — Пойдём? — предложил он, кивнув в сторону узкой улицы, ведущей к центру.       Ночной город казался Ливии чем-то особенным. Днём он был шумным, выгоревшим, полным туристов и дребезжащих мопедов; сейчас же он спал. Камень, из которого были сложены дома, казалось, выдыхал накопленное за день тепло. Тусклое золото фонарей выхватывало из темноты то старинную дверную ручку, то горшок с засохшей геранью, то арку, ведущую в непроглядную тьму.       Никто из них не решался заговорить, чтобы заполнить эту тишину. Разговор у костра был слишком важным, чтобы сразу же продолжать его здесь, под чужими окнами.       — Помнишь, — сказал он, и его голос в узком переулке прозвучал неожиданно громко, — как мы украли у синьора Векки его велосипед?       Ливия вздрогнула и посмотрела на него. В полумраке она видела только его профиль — всё тот же упрямый, чётко очерченный, но уже не мальчишеский. Она фыркнула.       — Мы не «украли», а «одолжили». И не мы, а ты. Я-то всего лишь на стрёме стояла, не впутывай меня в эту историю!       — И ты же первая и завопила, когда он вышел на балкон, — усмехнулся Кими. — Я тогда чуть в стену не въехал. У меня сердце колотилось так, что я думал, оно выпрыгнет.       — Ты въехал! — рассмеялась Ливия, и этот смех окончательно развеял напряжение. — Ты въехал прямо в его мусорные баки! А я спряталась за фонтаном и притворялась, что просто гуляю.       Они вышли на небольшую, пустую улицу, где в центре лениво журчал один фонтан.       — А помнишь, как мы пытались построить штаб на том старом дубе за церковью? — подхватила она, садясь на край фонтана.       — И ты упала, — кивнул он. — Прямо в крапиву.       — А ты полез меня доставать и тоже в неё свалился! — Ливия хохотала, запрокинув голову. — О, Dio! Мы потом ещё неделю чесались. Моя мама думала, что у нас ветрянка.       — А твоя бабушка мазала нас какой-то жуткой зелёной дрянью, которая пахла уксусом.       — Потому что твой дед сказал, что уксус помогает!       Они смеялись над тем, что было так давно, что почти стёрлось, но сейчас вернулось с невероятной ясностью. Как будто тот костёр у озера сжёг не только дрова, но и ту твёрдую корку, которой обросли эти воспоминания. Они говорили без умолку. О том, как воровали недозревшие абрикосы из сада suora Элизы; том, как Кими пытался научить её кататься на скейте, и она разбила себе коленку, а он нёс её домой на спине; о «войне» за территорию с мальчишками с Виа Нуова; о той ночи, когда они сбежали из дома, чтобы посмотреть на San Lorenzo, и уснули прямо на холме, а утром их нашли перепуганные родители.       Это было так легко. Ливия смотрела на него, и сердце наполнялось хоть и странной, но одновременно тёплой грустью. Ведь её Кими был всё тем же. Под слоями медийного лоска, спонсорских контрактов и давления, которое она не могла себе даже представить, скрывался тот самый Кими, который первым лез в драку, если кто-то её задирал, и который мог часами молча сидеть рядом, пока она рисовала в своём альбоме.       — Мне этого не хватало, — вдруг тихо сказала она, когда смех утих.       Кими перестал улыбаться.       — Чего? Глупых историй?       — Тебя, — выдохнула она, и сама удивилась своей смелости. — Такого тебя. Который помнит про уксус и крапиву.       Журчание фонтана, казалось, стало громче.       — Я тоже скучал, Ливи, — сказал он. — Я не знал, как сильно, пока… не вернулся и не увидел тебя в кафе.       Он встал и протянул ей руку.       — Пойдём, ты замёрзнешь.       Ливия снова взяла его за руку, чтобы подняться. И снова это было так… правильно. Его ладонь была тёплой и надёжной. Чего ей так не хватало, но что она старалась отгонять от себя на протяжении долгого времени.       Они дошли до её дома в комфортном им обоим молчании. За углом виднелась её улица и чувствовался знакомый запах. Справа, из полуоткрытого окна траттории напротив, пахло остывшей томатной пастой и розмарином. Слева, из-под ворот мастерской, — родной запах металла. И тогда, когда они остановились у массивной деревянной двери её дворика, прощаться вовсе не хотелось. Это было так глупо. Они стояли как два подростка после первого свидания, не зная, что делать дальше. Эта неизвестность пугала.       — Ну… — Ливия начала шарить в сумке в поисках ключей. Просто чтобы что-то делать. — Пришли.       — Да, — кивнул он, засовывая руки в карманы худи.       — Мама, — вдруг сказала она, всё ещё глядя на связку ключей у себя в руке. — Она всё время спрашивает про тебя. С тех пор как узнала, что ты заходил тогда в кафе.       Она подняла на него взгляд.       — Она… она была бы очень рада тебя видеть. Ну, знаешь… на ужине. По-семейному. Как…       — Как в былые времена? — закончил он за неё.       — Да. Как в былые времена. Она всё равно собирается готовить что-то грандиозное в воскресенье.       Хоть это и было минутным порывом и импульсом, который она не контролировала, как только слова слетели с её губ, Ливия поняла, что сказала самое правильное из того, что могла — приглашение обратно в её жизнь.       — Я бы с удовольствием, — сказал он. — Очень. Скажи синьоре Россини, что я приду. И что я надеюсь на её фирменную лазанью.       — Обязательно. Она будет на седьмом небе.       — Bene.       — Bene.       — Тогда… buonanotte, Кими, — сказала она, вставляя ключ в замочную скважину.       — Notte, Ливи.       Стоило повернуть ключ, как тяжёлый замок щёлкнул, отворяя дверь. Россини толкнула дверь, но не спешила заходить во внутренний дворик, обернувшись туда, где всё ещё стоял Антонелли, так же не спеша уходить.       — Кими?       — Да?       — Спасибо, что проводил.       — Не за что.       Она напоследок улыбнулась и скрылась в прохладной темноте виноградника. Дверь за ней медленно, со скрипом закрылась, отрезая уличный шум и силуэт, который снова стал ближе, чем она могла представить. Прислонившись спиной к холодному камню, закрыв глаза, Ливия не переставала глупо улыбаться. Пока по ту сторону двери Кими ещё с минуту постоял, глядя на резное дерево, а потом медленно побрёл домой.       Впервые за много лет после его отъезда ему не казалось, что он идёт по чужому городу.

***

      Главным бастионом против жары был аромат, который с самого утра пропитывал каждый уголок: Элена Россини готовила свою воскресную лазанью. Этот запах (медленно кипящий томатно-мясной соус, нотки базилика, пармезана и плавящегося бешамель) для Ливии всегда значил что-то большее, чем просто вкусная еда. Некий запах безопасности, ленивых выходных и безусловного принятия. Но сегодня в эту привычную симфонию вплеталась вибрирующая нота нервозности, похожая на натянутую струну виолончели. Кими должен был прийти к восьми.       В семь пятьдесят Ливия уже в третий раз сменила футболку, мечась между гостиной, где отец, развалившись в кресле, смотрел по телевизору какую-то велогонку, и кухней, где мать, с раскрасневшимися щеками и в фартуке, командовала финальными приготовлениями.       — Madre, тебе точно больше не нужна помощь? — Ливия остановилась в дверном проёме, теребя край хлопковой юбки.       — Basta, Ливи! — Элена отмахнулась от неё полотенцем, не оборачиваясь от плиты. — Ты только мешаешь. Иди накрой на стол. И поставь тот стул, который ты убрала.       — Какой стул?       — Il suo, — буднично бросила Элена. — Он всегда сидел у окна.       Речь шла о стуле из тёмного дерева, с немного расшатанной ножкой, которую отец обещал починить последние лет пятнадцать. Стул, который всегда автоматически доставался Кими, потому что с него был лучший ракурс на старый телевизор и одновременно на улицу внизу. Она убрала его в угол, когда расставляла приборы, пытаясь нарушить старый порядок, словно боясь, что прошлое поглотит их целиком, стоит лишь дать ему шанс. Она молча пошла в столовую зону, вытащила тяжёлый стул из угла и придвинула его к столу, на то же место напротив её собственного.       Ровно в восемь раздался звонок в дверь.       — Ливия, открой! — крикнула Элена.       Ливия вытерла внезапно вспотевшие ладони о юбку. Что она делает? Это было так по-детски, так глупо — приглашать его сюда, в самое сердце их мира, словно пытаясь силой вернуть то, что давно ушло.       Кими стоял на пороге в простых льняных брюках и тёмно-синей рубашке-поло, которая выгодно подчёркивала загар и то, насколько шире стали его плечи. В руках он держал бутылку вина и небольшой букет пионов для её матери. Антонелли выглядел до смешного взрослым и одновременно до боли знакомым.       — Ciao!       — Ciao! Заходи, — она отступила, пропуская его.       Кими вошёл, и квартира тут же словно стала меньше. Он принёс с собой запах другого мира — дорогого парфюма, который смешивался с ароматом лазаньи, создавая сюрреалистический контраст.       — Кими! Tesoro!       Элена вылетела из кухни, вытирая руки о фартук, и тут же заключила его в объятия, которые Ливия называла «материнским удушением».       — Dio, дай на тебя посмотреть! Совсем исхудал! Они тебя там совсем не кормят? — она по-матерински потрепала его по щеке, совершенно игнорируя тот факт, что перед ней стоял спортсмен мирового уровня.       — Buonasera, синьора, — улыбнулся Кими, и эта искренняя улыбка мгновенно стёрла с его лица всю суровость. — Это вам. Выглядите потрясающе.       — Ох, льстец! — Элена зарделась, принимая цветы. — Пиппо! Иди сюда, Кими пришёл!       Отец появился в дверях, вытирая руки о штаны, а потом шагнул вперёд и крепко обнял его, хлопнув по спине.       — Bentornato, — просто сказал он. — Добро пожаловать домой, парень.       Ужин был шумным, наполненный звоном вилок о фаянс, смехом Элары и обстоятельными рассказами Пиппо о городских новостях — кто женился, кто открыл новый магазин, и почему у соседа опять протекает крыша. Кими сидел на своём стуле, и это выглядело так естественно, словно он никогда и не уезжал.       — Ну, рассказывай, Кими, — Элена поставила перед ним дымящуюся тарелку с лазаньей, которая была вдвое больше порции Ливии. — Как оно всё? Эти твои гонки. Это же так опасно! Я каждый раз, как вижу по телевизору, крещусь.       Кими отпил немного вина, которое принёс.       — Это… — он на секунду задумался, подбирая слова. Ливия наблюдала за ним, за тем, как он сосредоточенно смотрит в свою тарелку. — Это работа, синьора Элена. Быстрая, да. Но там всё безопасно. Гораздо безопаснее, чем ездить на скутере по нашим улицам в час-пик.       — О, не говори! — подхватил Джузеппе. — Но всё же, это же невероятное давление. Ты один в этой… как её…       — В кокпите, — подсказала Ливия.       — Вот! Один. А на тебя смотрит весь мир. И что ты чувствуешь? Тебе нравится?       Кими медленно кивнул. Он поднял глаза и встретился взглядом с Ливией.       — Да, нравится. Это единственное место, где всё зависит только от тебя, от твоей реакции и… от машины. Там нет ничего лишнего. Нет… шума.       — «Нет шума», — фыркнул Пиппо. — Да у вас там моторы ревут так, что у нас тут стёкла дрожат, когда трансляция идёт!       — Это другой шум, signor. — Кими улыбнулся. — А вот чего не хватает, — он указал вилкой на тарелку, — так это вот этого. Ни один шеф в Монако или Лондоне так не приготовит.       Элена просияла от сказанных слов, и вечер окончательно вернулся в свою колею. Они говорили о Милане, о работе Ливии, о том, как изменился город. И неизбежно, как это всегда бывает на семейных ужинах, разговор скатился к воспоминаниям.       — А я помню, — Элена рассмеялась, доливая мужу вина, — как эти двое… лодка… Ох, дорогой, помнишь?       — Как такое забудешь! — хохотнул отец, откидываясь на спинку стула. — Этим обалдуям было лет по тринадцать, не больше.       — О нет, papà, не начинай…       — А что? — Джузеппе ухмыльнулся, глядя на Кими. — Ты-то помнишь, чемпион?       Кими медленно кивнул, и в его глазах блеснул озорной огонёк, который она так любила.       — Кажется, это была твоя идея, — негромко сказал он, глядя на Ливию.       — Моя?! — возмутилась она. — Это ты сказал: «Спорим, мы сможем доплыть до старого маяка на лодке твоего отца?»       — А я говорил про солнечный день! — парировал он. — А не про день, когда с гор шла самая большая гроза за всё лето!       — Вы бы их видели! — Элена всплеснула руками, обращаясь к воображаемой публике. — Мы хватились их только к вечеру. Небо уже стало чёрным. Ветер такой, что деревья гнутся! Мы с твоими родителями обезумели. Весь город на уши подняли!       — Я поехал вдоль берега, — продолжил отец Ливии, уже серьёзнея. — Дождь лил так, что я дороги не видел. Я думал… — он осёкся, — неважно, что я думал. Я нашёл их уже в темноте. На той стороне залива, где старые рыбацкие доки. Они забились в перевёрнутую лодку.       — «Заблудились», — передразнила Элена. — Они утащили старую лодку синьора Бруно, которая текла, как решето!       — Она не текла! — в один голос воскликнули Ливия и Кими, и тут же рассмеялись, посмотрев друг на друга.       — Мы не заблудились, — уже спокойнее сказала Ливия, глядя на свои руки. — Мы увидели, что начинается шторм, и погребли к берегу, но нас начало сносить.       — А потом сломалось весло, — добавил Кими.       — И мы высадились у старых доков, — закончила она. — И спрятались под лодкой, чтобы переждать.       Родители смеялись, вспоминая, какими жалкими и мокрыми они были, но Ливия помнила совсем другое. Она помнила оглушающий гул ветра; помнила, как капли дождя секлись о воду, и маленький залив превратился в кипящий котёл; помнила липкий страх, от которого свело живот. Россини была уверена, что они утонут, поэтому начала плакать, но так тихо, как могла, чтобы он не увидел.       А Кими просто схватил её за руку, когда она начала паниковать, и потащил лодку к берегу. Он нашёл эту старую, просмолённую посудину, перевернул её, создав импровизированное укрытие. Они сидели под ней, прижавшись плечом к плечу, несколько часов. Вода хлестала со всех сторон, заставляя дрожать так, что стучали зубы.       И тогда Кими снял с себя единственную сухую футболку и накинул ей на плечи, оставаясь в одних шортах.       — Не реви, Россини, — сказал он, глядя не на неё. — Это просто вода. Мой отец говорит, что гром — это просто шум. Он ничего не может тебе сделать.       — Мы утонем!       — Не утонем. Лодка же не утонула. — Он пожал плечами. — И вообще, я есть хочу. У тебя ничего нет?       Она всхлипнула и достала из кармана размокшую пачку печенья. Они сидели там, в темноте, пахнущей тиной, мокрым деревом и страхом, и делили это печенье, пока не увидели свет фар отцовской машины. Кими ни на секунду не отпускал её руку.       — …а когда я их нашёл, — Джузеппе вытер слёзы смеха, — они сидели там, как два мокрых цыплёнка! И этот, — он ткнул пальцем в Кими, — ещё и спрашивает меня: «Синьор Пиппо, а вы нам пиццу не привезли?»       Все снова рассмеялись, и даже Кими не остался безучастным, глядя на синьора Россини. А потом он перевёл взгляд на Ливию, в котором отражались старая, воняющая рыбой лодка, шум шторма и тёплая рука, которая не дала ей утонуть в собственном страхе.

***

      Днём Ливия по-прежнему помогала матери в кафе, а он, сдержав обещание, возился с Пиппо в мастерской, и звуки лязгающего металла и приглушённых мужских голосов стали привычным фоном её выходного дня. А вечера принадлежали им двоим.       Они заново открывали свой собственный город. Бродили по улицам, которые, казалось, знали наизусть, но теперь видели иначе. Ели джелато на ступенях фонтана, как в пятнадцать, но теперь не толкались локтями, «случайно» соприкасаясь пальцами, когда он передавал ей рожок. Они сидели с Софией и остальными на площади, но больше не обменивались колкостями — вместо этого он слушал, как Ливия страстно рассказывает о новом проекте, а она наблюдала, как он, расслабленный и улыбающийся, спорит с друзьями о футболе.       И вот настал тот вечер перед его отъездом.       Пляж был пуст, потому что туристы разъехались, а местные предпочитали прохладу собственных домов. Только они, тёплый песок, который всё ещё хранил дневное тепло, и мерный ритм прибоя. Волны лениво накатывали на берег, и в их шёпоте тонули все звуки мира. Над головой раскинулось небо южной ночи, усыпанное такой яркой звёздной пылью, что казалось, протяни руку — и зачерпнёшь пригоршню.       Они сидели на старом пледе, который Кими прихватил из машины. Он принёс бутылку холодного вина и два пластиковых стаканчика.       — Не совсем граппа с крыши, — сказал он, протягивая ей стаканчик.       — Наверное, это и к лучшему, — улыбнулась она, принимая вино.       — Знаешь, — первым нарушил тишину Кими, глядя на тёмную линию горизонта, — я почти забыл, каково это.       — Каково что? — Ливия обхватила колени руками, прижимая их к груди.       — Вот это, — он неопределённо махнул рукой, обводя море, звёзды и её. — Быть… просто. Не Антонелли, пилотом Mercedes и не парнем с плаката. А просто… Кими. Который сидит на пляже и пьёт вино из пластикового стаканчика.       Он повернул голову и посмотрел на неё. В темноте его глаза казались почти чёрными, и в их глубине плескалась та усталость, которую он никогда не показывал на камерах.       — Там, — сказал он, и ей не нужно было уточнять, где «там», — Ожидания, инженеры, данные, пресса. Ты всё время должен соответствовать. Быть быстрее, сильнее, сдержаннее. Мне это так надоело.       Ливия слушала, затаив дыхание.       — А здесь… — он усмехнулся, зарываясь пальцами в песок. — Здесь я приезжаю к твоему отцу, и он ворчит, что я неправильно держу гаечный ключ. Твоя мама откармливает меня лазаньей, будто я вернулся с войны. А ты… ты смотришь на меня так, будто всё ещё видишь того идиота, который толкнул тебя в фонтан.       — Я и вижу, — тихо сказала она.       — Вот! — Он кивнул, снова отворачиваясь к морю. — Я чувствую себя… счастливым. Я не понимал, как сильно мне этого не хватало.       — А я, — её голос прозвучал так же тихо, — не понимала, как сильно устала быть «миланским дизайнером».       Кими удивлённо посмотрел на неё.       — Ты же любишь свою работу.       — Люблю. Но… — она подтянула колени ближе. — Это одиноко, Кими. Ты всё время в гонке, просто не в той, к какой привык ты. Гонка за дедлайны, проекты и признание. Ты окружён сотнями людей на выставках и показах, но возвращаешься в пустую квартиру, где даже эскизы кажутся чужими. Я… я приехала сюда, потому что больше не могла рисовать. Я смотрела на чистый лист, и у меня в голове была такая же пустота, как…       — Как на тогда набережной, — закончил он за неё.       Ей хватило сил лишь кивнуть.       — Мы не договорили тогда, у костра. Мне так жаль, Ливи, — выдохнул он. Кими смотрел на свои руки, перебиравшие песок. — Мне жаль, что я тогда тебя не остановил.       Ливия решила тактично промолчать, давая ему договорить.       — Я видел, как ты уходишь. Каждая часть меня кричала: «Окликни её, ну же, останови! Скажи, что ты идиот», но я не смог. — Он сжал кулак, и песок просыпался сквозь пальцы. — Я был так напуган всеми сопутствующими событиями. И ты была такой злой. Решил, что так проще. Ну дурак, правда? — спросил Антонелли. — Я не должен был этого говорить, и я должен был позвонить! Тысячу раз. Но… не знал, что сказать. А потом прошло слишком много времени, и эта наша «вражда»… на неё было так удобно всё свалить. Легче было злиться на тебя, чем признать, что я скучаю.       Он наконец поднял на неё глаза, в которых виднелась такая неприкрытая боль, что у Ливии перехватило дыхание.       — А потом я вошёл тогда в кафе и увидел тебя. Понял, что всё это время я просто врал себе.       Кими не сдвинулся с места. Он просто продолжал смотреть ей в глаза, затопленный этим семилетним цунами сожалений, давая ей выбор, который, как он думал, уже не имел права давать. Вот только Ливия больше не хотела выбирать. Она до тошноты устала бояться Милана, пустого листа и этой вечной, ноющей боли в груди каждый раз, когда его имя всплывало в новостях. Она подалась вперёд, сокращая расстояние, которое измерялось годами. Её ладонь, дрожащая так, что это было почти стыдно, легла ему на щеку. Кожа под пальцами была тёплой и чуть колючей от едва пробившейся щетины. Антонелли замер, его ресницы дрогнули, и он, как утопающий, накрыл её ладонь своей, прижимая сильнее.       И Ливия поцеловала его.       Сначала это было просто прикосновение. Тихое «здравствуй» до того момента, пока Кими не начал отвечать на её поцелуй с той жадностью, которая копилась в нём больше десяти лет. Он выдохнул притянул её к себе ещё ближе, в то время как его вторая рука легла ей на талию, и поцелуй стал ещё глубже. Он был медленным, тягучим, как летний мёд, но в то же время полным сожалений и обещаний. В нём была горечь потерянного времени и сладость этого самого момента. Он целовал её так, словно пытался запомнить мельчайшие детали, выучить заново, заставить её забыть слово «соседи».       А Ливия отвечала ему с той же отчаянной нежностью, зарывшись пальцами в его волосы, которые оказались мягче, чем она думала. Она цеплялась за него, как тогда, в тринадцать, цеплялась за борт протекающей лодки, и он снова был её якорем. Весь мир, со всеми его гонками и дедлайнами, сузился до этого клочка пляжа и до жара его рук.       Когда они оторвались друг от друга, тяжело дыша, Ливия, не открывая глаз, прижалась лбом к его лбу.       — Dio, — прошептал он ей в губы. — Ливи…       — Заткнись, Антонелли, — прошептала она в ответ, и улыбнулась, чувствуя, как он улыбается ей в ответ.       Её слова, её старая, привычная команда, подействовали как спусковой крючок. Он улыбнулся (или это была гримаса?) прямо ей в губы.       — Come vuoi, — прошептал он.       Кими не спрашивал разрешения, да и Ливии не особо хотелось, чтобы тот спрашивал. Упущенное время они потратили на слова, которые всё разрушили, теперь же для слов места не было. Всё, что имело значение — уверенные и сильные руки, которые держали руль на скорости триста километров в час, теперь с какой-то почти благоговейной, совершенно не свойственной ему неуверенностью скользили по её спине. Его мозолистые кончики пальцев, знавшие каждую вибрацию шасси, казалось, пересчитывали позвонки сквозь тонкую ткань её платья, задерживаясь на изгибе талии. Он тянул её вниз, и она подалась, позволяя ему опустить себя обратно на старый плед, который всё ещё пах пылью и чем-то неуловимо-знакомым. Кажется, их летом.       Кими навис над ней, закрывая от неё фон звёздного неба.       — Ливи? — его голос был хриплым.       Вместо ответа она запустила пальцы в его волосы. Они были жёсткими от соли, но мягкими у корней. Ливия потянула его на себя, чего было вполне достаточно.       Всё остальное было смазанным, сюрреалистичным, как сон наяву. Его рот переместился к её шее, а пальцы лихорадочно искали застёжку на её лёгком летнем платье. Они наткнулись на молнию сбоку и на секунду замерли, растерявшись. Она почти рассмеялась от этой его неловкости, но потом его рука уверенно потянула бегунок вниз. Прохладный ночной воздух коснулся её кожи, от живота до груди, заставив её выгнуться и шумно вдохнуть. Но в следующую секунду её накрыло его теплом. Песок, просочившийся на плед, неприятно колол спину, но это лишь делало момент реальнее.       Это было неловко, торопливо и отчаянно. Её руки скользили по его напряжённым плечам, по шрамам, которых она раньше не знала. Он смотрел на неё, не отрываясь, пока его рука скользила по её бедру, и в его взгляде была вся та вселенная, которую он прятал за молчанием.       Когда он вошёл в неё, у неё вырвался тихий стон, который тут же поглотили волны. Это было так правильно, что стало больно. Он замер на мгновение, давая ей привыкнуть, его лоб прижался к её, дыша с ней одним воздухом.       «Вот оно».       — Ты в порядке? — прошептал он ей в губы. Она лишь кивнула, не в силах говорить, и сама двинулась ему навстречу.       Сначала он двигался медленно, потом увереннее, подстраиваясь под её ритм, изучая язык её тела. Каждое его движение говорило о том, что он здесь, рядом, что он всё помнит и больше не отпустит. А она отвечала ему, обвив его ногами, притягивая ближе. Так близко, как только возможно, словно пытаясь вшить его обратно в свою жизнь. Её ладони скользили по его спине, ощущая горячую кожу, напряжённые мышцы, которые перекатывались под её пальцами. Ливия прикусила его плечо, не сильно, просто чтобы убедиться, что Антонелли настоящий, что это не сон и не ещё одно воспоминание с крыши.       Россини лежала, уткнувшись носом в его плечо, вдыхая запах соли, вина и кожи. Она чувствовала себя опустошённой и одновременно такой полной, как никогда в жизни.       — Я уезжаю послезавтра, — сказал Кими, поглаживая её по спине, и от этого простого движения по коже бежали мурашки. — В Спа.       Ливия открыла глаза и чуть отстранилась, чтобы видеть его лицо.       — Я знаю. — Она кивнула. — Видела расписание.       Кими сжал её руку, переплетая их пальцы.       — Я вернусь через две недели, до Монцы. У меня будет несколько дней.       — Я буду тебя ждать, Кими, — просто ответила она.       Он улыбнулся, но в глазах осталась какая-то неуверенность, будто осталось ещё что-то, что тревожило его.       — Ливия…       — М?       — Когда я вернусь… покажешь мне свои миланские эскизы?       Её сердце растаяло окончательно и бесповоротно. Эта фраза значила нечто большее, чем просто приглашение на свидание. Ливия провела пальцем по линии его челюсти, смахивая отросшие кудряшки за уши.       — Только если ты прокатишь меня на старом Fiat 500, — с лукавой улыбкой сказала она. — Если папа даст тебе ключи.       — Он даст, — усмехнулся Кими. — Я починил ему карбюратор.       Кими поднялся и протянул ей руку, помогая встать. Они собрали плед и пустую бутылку, собираясь уезжать с этого островка, который стал новой главой их, теперь уже переплетающейся, жизни.       — Allora… — начал он.       — Allora. — Он наклонился и поцеловал её ещё раз.       — Notte, Ливи.       — Buonanotte, Кими.       Он уже развернулся, чтобы уйти, растворившись в тени арки, но Ливия окликнула его, останавливая. Антонелли повернулся, вопросительно глядя на Россини, которая неуверенно трепала край своего платья.       — Тогда, на крыше… — её голос дрогнул, но она заставила себя договорить. — Когда я сказала, что ты станешь слишком важным… Ты был прав. Я не это имела в виду. Я… я просто испугалась.       — Я тоже.       Ливия смотрела ему вслед, пока его шаги окончательно не стихли в лабиринте улиц. Внутри, там, где была пустота и творческий кризис, что-то сдвинулось. Она медленно достала телефон, найдя в контактах свою подругу. Пальцы быстро набрали сообщение, всё ещё немного дрожа от переполненных эмоций.       Livia Rossini: Кажется, я останусь дома до сентября.       Sofia Rodrigez: Кажется, я не удивлена, fidanzata…