Глава 2. «Обезличенный и всем незнакомый».

      В штабе «Кармы» время будто шло иначе. Здесь не было ни окон, ни дня, ни ночи — только ровный, холодный свет под потолком и гул систем вентиляции. Воздух отдавал металлом и озоном, пах медью, пылью, машинным маслом и кофе, заваренным наспех.              Минхо сидел в тени, у края длинного стола из стали, за которым собирались редко, но всегда в одно и то же время. Шли финальные приготовления и озвучивания планов. Террора. Пальцы в перчатках едва заметно касались поверхности — неосознанно, выверенно. Отсчитывали секунды методично в угоду профессиональной привычки. Его раздражали на поверхности разводы. Он терпеть не мог отпечатков и следов.              На стенах — многочисленные экраны. Они дрожали светом, показывая фрагменты сводок, новости, обрывки видеозаписей и прогноз погоды. Город гудел где-то за их стенами, но сюда не проникал ни один его звук. — Подручные Чхвэ устранены, — вкрадчиво произносит Минхо. — Остался один, его повязали. Он нежилец. К утру найдут его труп. Убьют свои же. Ход сделан. Что дальше по плану?       Молодой господин Хан смотрит прямо ему в глаза. Побледневшую радужку со шрамом на правом прикрывают кудри. Молчит. Мягкие черты его лица придавали миловидности, но, знающим о его личности и становлении главой клана, кроме страха он ничего не внушал. За молчанием скрывалась опасность, но страшнее всего становилось тогда, когда он начинал улыбаться. Смеяться.        — Кто? — одно лишь слово. — Полицейская, — она его уже раздражала. — Действовала одна. Видел её у отдела по тяжким в центре. — Почему не устранил?       Минхо не отвечает. Секунда дробится о последующие, пока его натренированное и исписанное шрамами тело напрягается.        — Не счёл целесообразным. Её убийство лишь внимание привлекло бы полиции и общественности.       В комнате мелькает короткая усмешка, за ней — тишина. И всё же Минхо не отводит своих глаз. Смотрит непреклонно. Прямо. В карих радужках переливом разгорается алый. — Что ж, — спокойно продолжает Хан. — Приступаем к финальным приготовлениям. Сынмин, продемонструй.       Парень не внушал угрозы при первом взгляде, был юн и худощав, однако, внушало его прошлое и послужной список. Бывший сотрудник отдела информационной безопасности Республики Кореи, отбывший срок за неповиновение и превышение полномочий. Занятный и уникальный случай.       На экранах сменяется картинка: подробный план центральных улиц и здания административного управления.        — Чанбин, чем занимается сейчас полиция, не подскажешь? — протягивает слова скучающе глава, устремляя взгляд на мужчину в форме. — Переполох из-за пропажи дочери Чхвэ, — он потирает устало переносицу, недавно вернувшись после службы. — Пока никаких подозрений в нашу сторону. — Занятно, — пауза. — Хёнджин, есть вести? О чём болтают сливки общества на твоих выставках? — Цепная реакция запущена, они напряжены после зачистки Призраком подручных Кима, — парень сидит напряжённо, чувствуя себя неуютно в обществе людей, больше привыкший к реставрации ценных картин. — Сейчас ещё дойдёт до них информация о наёмниках Чхвэ и пропажи его дочери. Начнётся хаос.       Минхо встречается с ним взглядом при упоминании своего позывного. Имени никто из присутствующих не знал. — Славно. Феликс? — Взрывное устройство почти готово, — техник скрещивает руки на груди. — Понадобиться ещё неделя. Ручаюсь, будет ярко, красочно и громко. — Чонин, как проходит оборот тел?       Самый юный из команды, но не менее пугающий. Минхо вообще предпочитал к нему не приближаться, отчасти из-за брезгливости от мысли о вскрытии тел, но в основном из-за убеждения, что он ёбнутый. — Сегодня Призрак порадовал, — уголки губ искривились в ухмылке до ямочек, пока её хозяин обвёл Минхо взглядом. — Я получил твой подарок. Органы быстро скупают, как никак товар ходовой. — Чанбин, нужен план патрулей на Хэллоуин, — он в ответ кивает. — Чего же вы все такие серьёзные? Близится ведь самый страшный праздник. Улыбайтесь. На этом собрание закончено.       Глава встаёт из-за стола, поправляя дорогой атласный костюм и разминая непринуждённо затёкшее тело. Обманчиво, он всегда собран. Разворачивается вальяжно на каблуках туфель и уходит по направлению к своему кабинету. За ним следует Бан. Правая рука и первый, с кем познакомился Минхо из отряда. Цепной пёс, преданный хозяину и безбашенный к тем, кто посмеет коснуться его лишь взглядом. Рэкетир, предпочитающий разговорам грубую силу и не знающий понятия жалости. Не повезло тем, кто перешёл ему дорогу. Их уже нет в живых.       Когда всё стихло и двери за последними закрылись, штаб «Кармы» вновь погрузился в вязкую, почти осязаемую физически тишину. Гул кондиционеров стал ровнее, экраны рябили серым светом. Минхо вышел последним.              Шум за спиной угасал, и с каждым шагом пространство будто вытесняло все чужие голоса. Он шёл медленно, будто каждое движение требовало всех мышц сосредоточенности. Всегда собран, никогда не расслаблен — не человек, а привычка к выживанию. Коридор уходил вглубь бетонного нутра здания, туда, где находились жилые блоки. Там жил в основном только он — сирота, лишённый дома, имени, прошлого. Обезличенный и всем незнакомый.              Комната встретила стерильностью: аккуратный порядок, тусклый свет, холод металла и отсутствие чего-либо личного. Лишнего. Живого. Всё вымерено — оружие на своём месте, одежда сложена с идеальной симметрией. Порядок заменял смысл.              Минхо впервые за день позволяет себе снять перчатки. Они сползают с пальцев второй кожей, оголяя скрываемые под ними слабость и уродство. Кожа там — бледная, словно чужая. Ожоги, испещрённые сетью старых рубцов, навевают воспоминания о том, как он с яростью сгребал в ладонях стекла осколки, пока пламя вокруг пожирало всё. Родное. Омертвлённое в прошлом. Больно не было, но только физически, — её вытесняла та, что оказалась гораздо сильнее. Таков ведь закон жизни? Он терпеливо сжимает запястья, проверяя чувствительность пальцев. Ничего. Абсолютно. Шрамы тянутся от запястий вверх, напоминая карту — дорожки к прошлому, в которое он больше не возвращался.              Душ находится глубже, за техническим коридором. Горячая вода ударяет по широким плечам, размывая последние остатки напряжения. Пар клубится, оседая вязкостью на коже и в мыслях. Он стоит, опершись ладонями о белый кафель, пока вода стекает по шрамам. Когда-то он боялся огня. Теперь же — бездействия.       Зеркало запотевает, и сквозь мутную пелену проступает отражение: высокий силуэт, белые, почти серебряные волосы, татуировка глаза между ключицами — символ «Кармы», наблюдающий даже тогда, когда закрыты его собственные.              Минхо смотрит на себя без эмоций, — со временем они атрофировались, почерствели и проявлялись лишь улыбкой перед выстрелом, — так долго всматривается, вымученно, с отвращением, что стекло начало казаться зеркалом не отражения, а памяти.       Воспоминания вспыхивают, как неисправный проектор. Плёнка этого непрошеного и болезненного для разума зрелища смята, разорвана, выжжена. Вечер. Усталость. Ночные подработки. Ноги ватные, трясутся в слабости после тяжёлой смены. Он в жалости к себе позволяет передышку в парке, теряя столь драгоценное и нужное время. Позволяет себе, будучи забитым непосильными проблемами и долгами подростком, помыслить о том, как же он устал. Пожалеть себя за то, что отказался от будущего, забросив учёбу и поступление в университет. Мерзость. Остаются смешные пару километров до дома, когда ночь внезапно перестаёт быть чёрной. Она ослепляет, отражаясь испугом и паникой в юных глазах багровым небосводом.       Адреналин устремляется по крови, отбиваясь бешенным пульсом в ушах. Пожар. Огонь — живой, хищный, лижет стены. Он бежит настолько быстро, как только может. Сбивает дыхание, падает на щебень, сдирая кожу, и сразу же поднимается в своей крови. Быстрее. Мать — бледная, неподвижная, глаза — разбитое стекло. Она прикована к инвалидному креслу, оторванная после смерти мужа от реальности. Минхо с отчаянием тащит её, захлёбываясь в слезах. Задыхается. Сил не хватает. Он жалко слаб. Голова кружится, всё вокруг мутное от дыма, но он так отчаянно пытается уцепиться обожжёнными руками за сознание, лишь бы не потерять его, иначе — гибель. Невозможно дышать в ядовитой смеси смрада горелой кожи и гари. Минхо истошно кричит, зовёт её по имени и на помощь, молится впервые за бренную жизнь богу, лишь бы спасти, выбраться. Но в ответ молчание. Его никто не слышит. Воздух режет горло, кожа трещит, а дом рушится под тяжестью жара, накрывая Минхо и мёртвое тело в руках обломками. Потом — гробовая тишина. Только запах горелого и вкус пепла во рту.              Горел весь неприглядный район, готовящийся властью под снос. Трущобы, уродующие город, в ту ночь затмили все огни центра. Пожарные приехали лишь под утро, чтобы потушить догорающие обломки, обезопасив город от распространения огня. Не для того, чтобы спасти. Они были мусором в глазах тех, кто стоял у власти, мешались под их ногами, и после отказа покинуть за бесценок свои дома, — их сожгли.       Он долго не мог выбросить этот вкус. Перебить его другими, забыть, привить новые. Он всегда и по сей день его преследовал.              Он моргнул — и пламя исчезло. Только пар, стекающий каплями. Минхо выдохнул, провёл рукой по запотевшему зеркалу. Лицо вернулось. Чужое, но мутно знакомое в прошлом.        — Не зацикливайся, — тихим шёпотом. — Оставь страх там, погребённым в могиле памяти.       Но страх не уходил. Просто сменил форму. Стал его верным спутником и ручной гончей, и когда настигнет нужный момент, он спустит цепи на виновников боли.       Он выключил воду, провёл рукой по волосам, стряхнув капли. Пальцы остановились у татуировки, где под кожей прожигал взгляд — символ и шрам одновременно. Свет стал ровнее, тишина плотнее.       Минхо натянул свежую чёрную рубашку, застегнул пуговицы до самого горла. Перчатки — последними. Без них кожа казалась чужой. Прикосновения вызывали отвращение — свои, чужие, любые. Он сел на край кровати, поджёг сигарету. Пламя на миг отразилось в его глазах, будто возвращая то, что сгорело вместе с домом.              Дым медленно растворялся в воздухе.       Меньше месяца до Хэллоуина.            Меньше месяца, чтобы завершить то, что началось десять лет назад.       Он не верил в спасение.       Но в возмездие — да.              Воздух в тренировочном полигоне вязкий, отяжелённый порохом и потом. Гильзы звенят и отскакивают эхом о бетон, рассыпаясь причудливым узором тусклого металла у ног. Хаён стреляет — коротко, без промаха, выстрелы заменяют дыхание. Вдох. Прицел. Выдох. Выстрел. Сердце подчиняется этому ритму, становится его частью, подстраиваясь стуком в грудной клетке к бешенному темпу. Среди глухих хлопков и запаха нагретого железа, она наконец-то может обдумать. Так её научил дедушка, вместо детских площадок выбирая тир, по стопам и наставлению которого пошла она. Его предсмертное желание. Её наивное обещание. И безупречное исполнение слов, когда-то давно, ещё в юности, сказанных в прошлом.              Цель опускается с тихим жужжанием. Пуля — точно в центр. Она опускает руку, выдыхает. Пальцы дрожат от усталости, но она не прекращает, меняет очередную обойму, вновь поднимая винтовку. Каждый выстрел — за мысль, за бессилие, за злость.       Чхвэ Джуми.       Вопиющий случай, поднявший на уши всё управление полиции. Хаён из обрывков слов складывает в голове пазл медленно. Похищение дочери высокопоставленного в должности лица — акт показательный и демонстративный. До сих пор нет запроса о выкупе, а значит, дело далеко не в деньгах, кто-то ставит свою власть выше в усмешку и как предупреждение. Если есть такие возможности в действии, то это лишь начало. Шаг в наступление перед бойней. Что-то грядёт. Что-то не даёт покоя. Что-то на подкорке сознания скребёт, заставляя действовать оперативно.       Она ставит винтовку на предохранитель и кладёт её на стол. С пальцев капает пот, ссадины стягивают кожу на костяшках. Нужно продумывать ход действий наперёд, прогнозировать, анализировать, доказать этой системе, что ещё не всё мертво. Быть силой в слабости, быть движением в застоялости. Быть быстрым умом в глупости бездействия.              Утро следующего дня встречает неприветливой серостью. Холодный свет, просачивающийся сквозь жалюзи, ложится на столы, на бесконечные кипы бумаг, на лица, уставшие за ночь. Отделение гудит. Телефоны звенят без остановки, кто-то бегает между кабинетами, листая документы на ходу. Впервые за всё время Хаён ощущала в этом месте жизнь — нервную, беспорядочную, и оттого не менее завораживающую.              Она снимает пальто, не успев даже повесить его на вешалку — к ней уже подбегает дежурный, бросив короткое: — Капитан в кабинете, не в духе. Лучше не подходи к нему сегодня.       Занятно. Она только кивает и под удивлённый взгляд направляется прямиком туда. Дверь приоткрыта. Внутри — запах сигаретного дыма и нервов вперемешку с бессонницей. Капитан сидит за столом, ссутулившись, с телефоном у уха. На другом конце кто-то говорит громко, с нажимом. Видно, по его бегающим глазам, более того, собеседника даже слышно.        — Да, уважаемый господин Чхвэ, мы делаем всё возможное. Обещаю. Я уже направил все силы на расследование.       Хаён медленно стучит. Стук. Стук. Стук. Наблюдает за тем, как того, кто всерьёз её не воспринимает, сейчас ставят на её же уязвлённое иерархией место. Увлекательно. Даже отрадно. — Разрешите…       Он жестом велит подождать, затем, кланяясь невидящему его учтивости собеседнику, кладёт трубку. Устало выдыхает и потирает переносицу.        — Кан, не вовремя. — Мне нужно разрешение на допрос, — произносит она упрямо. — Задержанный, связанный с делом о пропавшем клерке. Учитывая весь переполох и детали дела, последние происшествия могут быть связаны. Нужно проверить. — Какой допрос? — Я подавала запрос вчера, напрямую вам и письменно, — она выдерживает паузу. — После того, как вернулась с задержания непосредственно. — Кан, — он произнёс её фамилию тяжело, с усталостью. — Ты успокоишься хоть когда-то? Отставить.       Она не останавливается. — Могу узнать причину?       Мужчина молчит секунду, упрямо глядя в её глаза, однако, не выдержав её тяжести взгляда, трусливо и стыдливо отводит свои.        — Потому что поздно. Он мёртв. Тело из-за переполоха нашли только по утру в камере временного заключения. Записи стёрты.       Внутри что-то обрушивается стремительно, быстро, со звоном и гулом. Хаён не моргает. Последняя капля. Злость раскаляет тело до предела, рвётся наружу яростью, выражаясь зубов скрежетом. Капитан откидывается в кресле. Немыслимо. И этот человек твердит о профессионализме и опыте? Глупец, не видящий ничего, кроме своего огромного эго.        — Позвольте узнать, почему не предприняты меры? Почему отдел не оцеплён и не находится под следствием? Какого чёрта вы не допускаете даже мысли, что у нас может быть подставной? Как вы можете сидеть здесь, когда мы под прицелом неизвестного? Неужели, вы не боитесь? — Кан! — он повышает голос, однако Хаён перебивает. — Если вы собрались здесь подыхать, то я не согласна. Не тяните за собой остальных, гражданских, — девушка подходит к столу и над ним нависает, уперевшись руками. — Мне нужны данные о деле Чхвэ и её пропаже. Разрешение на все выписки из банка, где работал клерк. Вы должны прекрасно понимать, что это лишь демонстрация доминации над властью и её мнимой безопасности, а если вы даже не уловили этой связи, то извините за резкость, вам пора в отставку. Я об этом позабочусь с рапортом, будьте уверены в моей дотошности. — Угрожаешь? — Что вы, лишь предупреждаю о своих намерениях.       Её тень накрывает побледневшее от ярости и испуга лицо капитана, но иного донесения своих мыслей Хаён не нашла способа. Дедушка научил её постоять за себя. Они чувствуют лишь страх, повинуются ему, услужливо склоняя головы, и, раз так, она породит его по отношению к себе в их головах. Станет неудобной, поперёк горла, сломит каркас, выстроив новый из обломков. Вежливость по отношению к вышестоящим и старшим ещё нужно заслужить. — Младший детектив Кан Хаён, — пауза, к ней впервые обратились на вы. — Возьмите разрешение у дежурного. Вы допущены к следствию. Но если ваша самоуверенность не оправдается на практике, то вас ожидает увольнение, невзирая на показатели окончания университета. — Слушаюсь.       Коридор встретил её шумом. Но теперь этот шум настораживал. Казался фальшивым. Каждый в отделе был теперь под её подозрением. Она шла медленно, будто через вязкую воду.              «Поздно».       Поздно — значит, кто-то позаботился об этом. Хаён остановилась у окна, сложила руки на груди. Отражение в стекле — спокойное, почти равнодушное. Всё, что осталось — методичность. Думать. Считать. Если дверь закрыта, нужно найти другой вход. Если нет выхода — выломать. Если улики исчезли — значит, кто-то их спрятал, а значит, можно выследить. Решает метод и стратегия, благо она в этом была хороша.              Она повернулась к своему столу и подошла. Села, открыла ноутбук. На экране — дела, отчёты, схемы. Запрос на предоставление ордера направлен на проверку банковской системы и обнародование клиентов покойного. Нужно ускориться, но прежде покурить.              Здание банка встретило её ровным гулом кондиционеров и чистотой. Полы отполированы до зеркала, в стеклянных перегородках отражаются лица сотрудников — одинаковые, бесстрастные, с нарочитой вежливостью. Хаён предъявляет удостоверение у стойки охраны. Охранник на секунду замирает, взгляд его скользит от значка до её лица, потом обратно.        — Детектив Кан. Отдел по тяжким преступлениям. Мне нужен управляющий.       Он кивает, набирает номер. В зале становится немного тише — этого едва достаточно, чтобы заметить, но Хаён улавливает каждое движение, каждый взгляд, который настороженно останавливается на ней. Здесь не любят посторонних. Особенно таких, кто задаёт лишние вопросы о весьма влиятельных клиентах.              Управляющий появляется быстро — мужчина лет пятидесяти, его костюм аккуратно выглажен, улыбка выучена.        — Доброе утро, детектив. Пройдёмте.       Кабинет светлый, просторный, но неуютный. В нём пахнет кофе и страхом, умело замаскированным под профессионализм. Часы на стене ведут свой отчёт. Тик. Так. Хаён садится, вынимает из папки ордер и кладёт на стол.        — Мне нужен доступ к списку клиентов Юн Чжэ Сона. Работал у вас, отдел корпоративных счетов.       Мужчина берёт документ, взгляд его цепляется за печать. Лицо не меняется, но руки чуть напрягаются — движение почти незаметное, только костяшки бледнеют.        — Уточните, пожалуйста, причину. — Умер при подозрительных обстоятельствах. Следствие продолжается, — она говорит спокойно, не меняя интонации. — Есть основания полагать, что часть его клиентов могли быть связаны с коррупционными схемами. Я намерена это выяснить. — Насколько мне известно, расследование по линии полиции завершено, — он медленно складывает ордер и отодвигает в сторону. — Ошибаетесь. Интересно, откуда же у вас такая ценная информация? — она смотрит прямо. — Это дело теперь веду я, поэтому, будьте добры, не препятствовать следствию. Вы ведь знаете, чем это карается?       Тишина растягивается, воздух между ними густеет. Теперь Кан Хаён становится комфортнее в привычной ей среде.        — Я не уполномочен разглашать персональные данные клиентов, — произносит он, стараясь сохранить самообладание. — Вы же понимаете какие личности пользуются услугами нашего банка, после такого предполагаются огромные репутационные риски. Это недопустимо для нашей компан… — Тогда звоните сейчас же тому, кто способен. У вас десять минут. Отчёт пошёл.       Он сжимает губы в тонкую линию. Секунда — и в ней вся тяжесть негласного признания. Он понимает, что дальше сопротивляться бессмысленно.        — Детектив Кан, я прошу вас проявить благоразумие. Подобные сведения могут навредить вашему положению. — Моё положение меня не волнует. Меня волнует больше мёртвый человек, — она поднимается. — Он был вашим сотрудником, примерным семьянином, и его найденный разлагающийся от безразличия и бездействия труп будет на вашей совести. Ещё вот что интересно, не находите… Ваш уровень сервиса и ответственность по отношению к многоуважаемым и властным клиентам разве не предполагает того, что сотрудник, непосредственно связанный с ними, с их ценной и очень секретной информацией, при внезапной пропаже должен был вызвать переполох. Но вот незадача, никаких заявлений от вас не поступало. Ни одного. До сих пор.       Мужчина тяжело выдыхает, нервно сглатывая, и опускает глаза.        — Один момент.       Он нажимает кнопку вызова. Входит секретарь, приносит флешку в пластиковом конверте.        — Это всё, что у нас осталось в резервных копиях. — Благодарю за любезное сотрудничество, — берёт конверт, поворачивается к двери.       На улице воздух влажный, серый. Она засовывает флешку во внутренний карман пальто, достаёт сигарету из пачки, вставляет в губы и закуривает. Веки поддёргивает нервно в ожидании такси. Дорога до отделения тянется петлями.              Хаён проходит по возвращению мимо столов, не реагируя на остальных — в голове уже складывается план. В её фигуре было что-то пугающее, омрачённое и с голодом жаждущее. И этот аппетит никак не утоляется, а лишь ещё сильнее, с каждым мгновением, желает большего.              Она подключает флешку к ноутбуку, дожидается, отстукивая по поверхности старой привычкой пальцами, пока загружаются файлы. Недостающие пазлы. Всё выглядит аккуратно: таблицы, подписи, даты, суммы. Стерильно. Такая чистота всегда настораживает. Юн Чжэ Сон — его отчётность идеальна. Ни единой ошибки, ни несоответствия. Но между строк чувствовалось что-то чужое. Властное и опасное, учитывая разговор с управляющим.              Хаён медленно пролистывает список клиентов. Банковские номера, имена компаний, суммы переводов. Обычная картина корпоративной деятельности — пока взгляд не зацепился за одно имя.              Чхвэ Ён Сок.              Сердце на миг пропускает удар в сладко-горьком предвкушении. Нить прослеживается, оплетает силуэты шахматных фигур и их марионеток, повязываясь узлами на пальцах её рук. Нужно дёргать за них осторожно и умело, иначе высок шанс, что с той стороны, почуяв опасность, дёрнут, да так, что она лишится обеих конечностей, если не жизни. Но оттого и интереснее, когда ставки так высоки. Хаён не чуждо чувство азарта. Она им не просто наслаждается, а упивается.              Она открывает старые записи. Последние переводы от имени Чхвэ — ровно за неделю до пожара, уничтожившего жилой квартал на юге Сеула. Десять лет назад. Через три месяца после трагедии — там уже стоял первый комплекс его строительной компании.              Хаён закусывает губу, продолжая проверку. На имя Юна приходили переводы от подрядчиков, связанных с «Cheonhwa Construction». Небольшие суммы, аккуратно размазанные по благотворительным фондам. Отчётность выглядит безупречно — до последнего дня, когда он исчез. Словно его вырвали, заставили в страхе приехать, отбросив все дела.              Хаён закрывает глаза, надавливая усердно пальцами на виски. Факты складывались в узор. Сначала — мёртвый клерк, теперь — пропавшая дочь Чхвэ. Кто-то начал расчищать пыль со следов старого дела, раскапывая могилы и выворачивая сгнившее наружу, на обозрение публики. Вот только дело с клерком не вызвало опасений у Чхвэ, а это практически личный его финансовый секретарь, выполняющий не особо законные махинации для своего господина, а это значит… Владея опасной информацией для репутации главы корпорации, его пропажа не вызвала никакой реакции. Следовательно, убили его свои же.              Она вытаскивает флешку, кладёт её в карман и поднимается. Плечи затекли, спина ныла от напряжения. Ей хотелось вдохнуть свежего воздуха, но за окном было то же серое небо, что и утром. Хаён надевает спешно пальто и направляется к выходу. Интуиция и цепочка логики.              Если она права, Чхвэ не просто связан с исчезновением клерка.       Он — причина того, что мёртвых становится больше.       И недоброжелателей, которым он перешёл дорогу, у него много.       Нужно найти их.       Хаён направилась в центральный архив.