Глава 3. «Игра в хищника и жертву».

      Небо над кладбищем свинцовое, низкое. Оно всегда пахнет в своей непоколебимой стабильности холодом и смертью. Покоем. Нерасторопностью. Осенний ветер тащит по земле иссохшие листья. Молчание, хоть и невыносимо громкое, кажется после шума города комфортным. Минхо стоит неподвижно. На табличке выцветшие буквы, кое-где облупившаяся краска, но он помнит их наизусть.       Имя отца.              Он приходит сюда с глупой периодичностью. О его памяти больше некому было позаботься, кроме него. Стоит непоколебимо, пока пальцы не начинает ломить от холода, пока дым не осаживается на лёгкие плотным слоем, будто это и есть единственное, что связывает их теперь — не кровь. Пепел. Гарь. Боль.              Отец был человеком правильным. Чести. Честным до глупости. В том и была его трагедия. Он всегда говорил, что «справедливость — это не слово, а выбор». И Минхо верил в это. В чистоту формы, в правду, в долг. Был ребёнком наивным, веря, что если добр к этому миру, то и к тебе вернётся оно. Он так гордился, хвастал в школьных стенах о том, какой у него отец и семья. Следил, как он завязывает перед службой галстук, как расправляет плечи и надевает кобуру, а после, замечая его внимательный взгляд, скромно и смущённо улыбается.       Тепло. Оно было светлым, чистым и мягким. И обладали им только его с матерью голос и шершавые руки. Он хотел быть таким же — прямолинейным, честным, правильным. Пока его наивность не растоптали.              Дело об отце закрыли через две недели. Он умер при исполнении. Тело похоронили без почестей, без флага, без правды. И тогда мир начал покрываться первыми трещинами. Он не посмел заплакать, ведомый быть сильным, встать насильно на ноги и искать работу. Быть взрослым будучи подростком. Мать не выдержала. Плакала. Долго, бесшумно, сжимая в ладонях китель. Минхо всё ещё так отчётливо помнил, как её глаза становились пустыми, стеклянными, как шаги замедлялись, как однажды она просто не смогла встать. Депрессия её поглотила. После пожара от неё не осталось даже праха. Под обломками её тело догорело, когда его бессознательное выбросило на порог.              Скитался долго, просил о помощи у администрации города, приходил в участок, требуя правды. Страховка не покрыла ничего, он даже остался должен. Его считали оборванцем и грязью под ногтями. Мальчик, пропахший гарью и страхом, с обожжёнными руками и с повзрослевшим взглядом. Тогда, когда он в очередной раз сидел на обочине тускло освещённой улицы, к нему подошли двое — в чёрных куртках, с мягкими голосами и обещаниями о помощи. Он не стал сопротивляться.       Слова про справедливость звучали знакомо.       Они говорили, что забирают у тех, кто наверху и этого не достоин.       Что очищают мир.       Он хотел верить. Хотел снова найти смысл.       И верил. До последнего.              Мафия дала кров, ложное ощущение дома. Сначала были поручения — тихие и мелкие. Неприметные и не вызывающие подозрения. Информация. Наблюдение. Потом кражи. Они медленно подталкивали осунувшееся тело к пропасти. Шаг за шагом. Потом — оружие. Он стрелял метко. Без колебаний. Находил в этой механике действий некое успокоение и стабильность, в которой так нуждался. В мишенях не было лиц, только кружки на сером фоне и цель попасть точно в центр.       Пока однажды не оказалось — лицо есть.              Он сопротивлялся, в ужасе пятился, но «задание есть задание и его нужно выполнить». Мужчина, женщина, ребёнок. Обычная семья. Знакомая даже спустя годы. Его старого школьного товарища, которая хоть и из жалости, но его подкармливала после смерти отца. Не была равнодушной. И именно тогда мир окончательно начал трещать по швам вместе с его рассудком.              Он не смог.              Всё кончилось в тот вечер, когда он вернулся.       Дождь тогда шёл без остановки. Сквозь него не было видно света, только мутные отблески неона, расползающиеся по лужам. Минхо шёл, не чувствуя ног. Шёл осознанно на убой. Каждый шаг отдавался болью под рёбрами, но он не останавливался.              Клан ждал.       Внутри жарко. Пахло табаком, алкоголем и жиром. Смех, фальшивый и громкий, гремел под потолком. Было всё это привычным, вот только в нём что-то изменилось. Сломалось с хрустом, трещинами и осколками.              Он вошёл — тихо, без слов, мокрый насквозь. Десятки глаз повернулись к нему. Кто-то усмехнулся, кто-то сжал рукоять ножа. Он боялся. Не их. Себя.        — Вернулся, — бросил кто-то из угла, лениво, с насмешкой.       Он не ответил. Только прошёл дальше, чувствуя, как в груди медленно закипает то, что невозможно сдержать. Из комнаты вышел глава. Чистая рубашка, запонки, сигарета между пальцев. Голос — низкий, вкрадчивый, умеющий убеждать и внушать страх.        — Почему не выполнил приказ, мальчик?       Минхо поднимает глаза. Взгляд пустой, тусклый, как у человека, которого изнутри выжгли живьём. От прежнего него ничего не осталось.        — Потому что не знающие цену смерти, никогда не познают ценность жизни.       Секунда.       Молчание тянется, будто резина.       Потом — хохот. Громкий, грязный, унижающий.        — О чём ты говоришь, юнец? — кто-то швыряет в него окурок, попадая в ворот.       Он не двигается. Глава подходит ближе, глядя с усмешкой.        — Знаешь, что следует за неповиновением?       Первый удар — в живот. Воздух вырывается из лёгких, но он не падает. Второй — в челюсть. Скрип зубов, медный вкус крови. Он медленно поднимает голову. Глаза умиротворённо спокойные.              Движение. Резкое, неестественно быстрое. Загнанный зверь в тупик начинает скалиться. Пальцы врезаются в запястье ближайшего, сдавливают с остервенением, кость под ними хрустит с причудливым звуком, пока второй рукой он перехватывает лезвие. Оно режет по выжженной поверхности до крови, но Минхо не чувствует боли. Умело перекручивает нож за рукоятку, а после — рывок. Хруст. Рёбра ломаются под напором. Безжизненное тело падает. Первый.       Кровь горячая, пахнет железом и сладостью. Она капает с его рук на паркет, пока двое к нему приближаются. Минхо блаженно улыбается. Рассудок трусливо прячется от нечто, что сильнее его в этот момент. Жажда выжить. Любой ценной. Он знает цену смерти, как никто другой, оттого так и цепляется за жизнь.       Выстрел. Уклоняется от пули. Она со свистом вонзается в стену за спиной. Щепки летят в стороны, пока Минхо продолжает двигаться по инерции. Руки впиваются в чужое горло, бьёт с размаха в пах, противник складывается пополам. Пальцы впиваются в лицо, цепляясь крепче, а после окровавленные ладони со всей силой сдавливают в разных направлениях. Хруст шейного позвонка оглушительный. Второй.              Идёт бесстрашно напролом, беря разгон. Двигается безумно, непредсказуемо, не давая третьему и секунды прицелиться. Заламывает его руку, даже не пытаясь отобрать ствол, и подставляет дуло к подбородку. Минхо смотрит ему прямиком в глаза и улыбается, сжимая свободной рукой его пальцы. Выстрел. Кровь брызжет на его лицо, пока он спокойно забирает пистолет и направляет его на четвёртого. Выстрел в лоб.       Пятый кидается сзади — Минхо хватает его за волосы, вжимает лицом в край стола. Удар. Ещё. Ещё. Ещё. Кровь вязкая течёт по дереву, стекая вниз. Шестого оглушает прикладом на развороте корпуса, толкает его тело навстречу выставленному на него лезвию в дрожащих руках седьмого. Не останавливается, наваливает труп на него, лишая равновесия. Тот пытается в панике подняться под его пристальным взором, встать жалко на колени, а после на ноги, но Минхо не позволяет этого сделать. Выстрел. В магазине остаётся одна пуля, судя по весу.              Восьмой оказывается проворнее, защищая главу за своей спиной. Тот стоит оцепенело, пока его сигарета обрушивается пеплом. Мужчина, в попытке сбить Минхо с ног, поскальзывается на лужи крови своих соратников и на долю секунды теряет координацию. Этого достаточно. Минхо перемещает одну ногу через его плечо, шагая к главе и не отрывая своего взора от него, а после смыкает массивные бёдра на шее. Дёргает ими, прокручивая голову. Хруст. Тело падает позади. Он надвигается методично и неторопливо. Дуло направлено в переносицу. Последний выстрел. Магазин пуст. Забирает сигарету с рук, пока тело не успело упасть на пол, а после впервые в жизни затягивается.              Табак трещит в свёртке, оседая на языке горечью. Он стоит посреди побоища. Кровь на полу собирается в неровные круги, отражает тусклый свет ламп. Он садится прямо на труп главы, вновь прислоняя фильтр к губам, и затягивается до боли. Дым режет глаза своей едкостью, но он не моргает. Смотрит на свои руки. Дрожат. От усталости или от осознания — неважно.              Он стал тем, с кем когда-то боролся его отец.        — Прости, — произносит он мысленно.       Серый гранит под пальцами холоден и шершав даже сквозь перчатки, не как камень — как память. Воздух пахнет мокрой землёй, металлом и табаком. Лист падает к ногам, задев штанину и остаётся лежать — единственное движение в этом застывшем мире. Минхо моргает — раз, другой. Зрачки сужаются, когда взгляд снова фокусируется на надгробии. Сколько он стоял так, провалившись в собственную память?        — Извините, — женский голос выдёргивает его резко.       Он поднимает взгляд. Перед ним — девушка. Тёмные волосы по плечи, чёлка чуть закрывает глаза. Липкая дрожь пересчитывает позвонки. Разбитая губа уже успела зажить с последней их встречи. Он помнит отчётливо её взгляд тогда, несколько недель назад, в его сторону. Хаён стоит неподвижно, случайно забредшая и нашедшая его. Немыслимое совпадение. — У вас не будет лишней сигареты? — спрашивает спокойно, не глядя на него, а куда-то в сторону, на безликие кресты дальше по аллее.       Минхо молчит. Пальцы машинально тянутся к пачке, перчатки шуршат кожей о кожу. Он достаёт одну, протягивает. Она берёт — осторожно, кончиками пальцев. Их взгляды встречаются в эту секунду. Хаён вставляет сигарету в изгиб губ и наклоняется к любезно протянутой им зажигалке. Звук её короткий, щёлкающий. Пламя выхватывает из полумрака туманности черты её лица — ровные, спокойные. Она делает затяжку, выпускает дым медленно, сдержанно.        — Благодарю, — пауза. — Тут редко кто бывает. Удача вас встретить, не правда ли?       Хаён обходит его фигуру и направляется к соседней могиле. Кладёт кроваво-алые розы у мрамора. Каждое её движение расслаблено, но взгляд… он сдавливает своей тяжестью и проницательностью. Минхо чувствует, как внутри инстинктивно напрягается, но на его лице ничего не отражается.        — Простите, — говорит через какое-то время она, гася о подошву ботинок сигарету. — Не хотела вам помешать. Всё же быть здесь — что-то крайне интимное. Уязвимое.       Убить. Её надо в эту же секунду застрелить. Стереть её существование с лица земли.        — Кан Хаён, а вы? Полагаю, что Ли, — её взгляд перемещается на табличку с именем его отца. — Полицейский, как и мой покойный дедушка. Всё же есть что-то общее даже у двух незнакомцев.       Она тянется к карману, Минхо молниеносно нащупывает пистолет под пальто, готовый к выстрелу в голову.        — Вот, — в её ладони леденец в прозрачной плёнке. — Благодарность за сигарету, помогает перебить горечь и запах, жаль, что вы не разговорчивы. Так бы пригласила на кофе, уж больно вы симпатичен.       Минхо медленно забирает его с осторожностью, пока она достаёт новый и кладёт в рот. Следит, как она уходит — размеренно, будто растворяется в дымке тумана. Тишина возвращается.              Два дня.       До Хэллоуина.       До террора.       До возмездия кармы и справедливости.              Штаб. Как всегда — ровный гул мониторов, множественные лица в тенях, схемы на столе, которые уже не кажутся картой, а скорее сценарием. Минхо тихо перебирает листы с патрульными маршрутами — узоры служебной рутинной безопасности, теперь превращённые в шахматную доску.              План был простой по слову и громоздкий по смыслу: на Хэллоуин, в самый пик праздника, когда улицы пестрят масками и громкой музыкой, вывести на показ то, что живёт за фасадом. На экраны обращение каждому, а в частности власти. Предупреждение, что «Карма» начинает действовать открыто. Поддержка с высоты — его наблюдение и контроль. Минхо говорит мало; его голос в таких комнатах обычно звучит вкрадчиво и подобно металлу. Ему отводится роль снайпера: держать высоту, наблюдать и действовать в нужный момент.        — Патрули сместятся на южный сектор после трёх, — произносит Чанбин. — Центр перекроют. Они настороже и наготове, чувствуют волнения и что что-то грядёт. Вызваны многие подразделения.       Сынмин кивает, не нуждаясь в пояснениях. На его мониторах мигают маршруты, цифры и имена — но это были не инструкции, а в какой-то степени музыка. Каждый шаг подстроен под ритм чужих шагов: кто куда уйдёт, кто где задержится, где у каждого патрульного закреплённое за ним место. Он знает, где их слабые места в наблюдении и посеет хаос, отключив камеры и рации. Коммуникацию.              Минхо безучастно наблюдает за всеми. Ему важен не общий шум, а промежутки — паузы, где решаются судьбы. Он уже представляет умиротворённую высоту: то место, где здания встречаются с облаками и где мир кажется плоским, как карта. Понятным. Там, на крыше, будет холод и прозрачность, которую не даст ничто. Там — возможность видеть, не будучи увиденным. Созерцать окончание его пути.              Ему выдают карту — для ознакомления: где расположены основные цели, какие здания перегородят обзор, где первые ряды полиции начнут сопротивление и где их выгоднее обездвижить. Подстрелить. Убить. Имена, написанные чернилами, были чужими, кроме одного. Кан Хаён. Он запоминает не строки, а силуэты с их местоположением. И всё же, она никак не выходит из головы, отпечатавшись в сознании своим взглядом. В его кармане брюк до сих пор лежит леденец в прозрачной обёртке, который он так и не решился попробовать.              Ночь обещает быть громкой. Музыка, фейерверки, мигание экранов и тысяч лиц — идеальный фон, чтобы спрятать то, что должно случиться. Коммуникация проходила в коротких фразах. Операция — «Карма».              Мотоцикл ревёт под мясистыми бёдрами в плотно прилегающих к ним брючинах, город расплывается искривлённым силуэтом. По стеклу шлема стекает дождь; свет — размытый, но манящий ускориться. Минхо повинуется его зову и набирает ещё скорости. Стрелка спидометра устремляется к пределу, пока мужчина в классическом костюме умело маневрирует среди машин. Он старательно выбрал лучший костюм и любимую рубашку для похорон старой власти. Адреналин согревает приятно кровь, пылая адским пламенем в зрачках. Его мысли в этот миг не были звонкими — они — как утяжелённый шаг. Шлем сменяет маска кицунэ, сделанная на заказ. В центре Каннама высотки вздымаются плотной стеной; одна из них — недостроенная, с обрушенными краш-платформами и временными лесами — идеальна для его засады.       Холод бетонной плиты, суета толпы, эхо её голосов радостных — всё это теперь становится фоном для его ожидания. Он занимает место в тени монтажной рамы, ощущая под ладонью шероховатость бетона. Вокруг — пустые каркасы, железные арматуры, и город под ними, как живой организм, неспокойный и уязвимый. Руки движутся точно, движения легки — это не инструкция, а привычка: держать под контролем вес и тишину. Всё.              Он не думает об имени цели, не считает трупов, их за его спиной скопилось слишком много, не мечтает о мести. Его мысль холодная и детальная: видеть, следить, выжидать. Внизу, в лабиринтах света, начинаются празднования.       Ночь собирает по крупицам звуки. Ветер бросает в лицо запахи: бензин, жареную уличную еду, тонкую сладость алкоголя. Он прислушивается. В ухе — щелчок связи, короткая команда, и мир на мгновение сужается до одного момента — выжидания. Минхо делает глубокий вдох — без сожаления, без страха. Выстрел с глушителем.              Камера города дёргается, как животное, и первый из патрулей поворачивает в нужную ему сторону. Сеть смыкается. Нити переплетаются. Представление, начавшееся с вызова, им же и продолжается.       Он держит прицел как продолжение тела — спокойный, почти бессердечный инструмент. В окуляре мир сжимается до полосы: огни, лица, движущиеся пятна массы. Он водит взглядом по этим пятнам, отмечая точки, где ритм нарушается. Там, где люди останавливаются, жмутся в группы, где образуются щели — там пролегают ходы, которые им нужны. Его внимание — в тонких паузах между ударами музыки и взрывами фейерверков: в этих паузах рождается выбор и новый выстрел.       Минхо скользит глазами по ночному полотну, картографируя, запоминая. Он не ищет людей — он ищет знаки. Тени, жесты, взгляды, которые выдают страх или уверенность. Каждое мелькание записывается, откладывается как пометка.              И вдруг — не в прицеле, а в углу поля зрения — движется фигура, не похожая на остальных. Она останавливается в стороне, почти сливаясь с толпой, но при этом от неё исходит не инертность, а сосредоточенность. Хаён сверяет время на наручных часах, пристально наблюдая за всем.              Минхо сначала равнодушно уводит в прицеле взгляд вслед за группой, но что-то цепляет внимание снова: манера держать сигарету, ставшая неосознанно якорем привычка в его воспоминаниях теперь. Она монотонно курит, вдыхая табачный дым. Минхо ловит этот ритм и, неосознанно, смещает прицел в её сторону.              Теперь она в центре. Сквозь оптику он видит не лицо массовки, а отдельную жизнь: опущенные плечи, ровная спина, пальцы в ссадинах и синяках, держащие сигарету, и способ, которым она следит за пространством вокруг, не отрываясь. Её глаза — тёмные, внимательные — не отвлекаются на костюмы и маски; они считывают, соединяют, строят карту в уме. Она не глупа и в этом отчего-то для него привлекательна. Интересна. Умные люди всегда опасны и увлекательны в одинаковой мере.       Врезается деталь: леденец в прозрачной обёртке. Хаён его распаковывает и заменяет им сигарету, когда его до сих пор лежит в кармане брюк, даже сейчас, — странный, чужой след, который теперь будто подпирает её силуэт в памяти и отзывается любопытством.              Минхо сжимает пальцы в перчатках. Его мысль делает шаг назад и тотчас возвращается: наблюдать за ней выгоднее, чем действовать сейчас. Она скорее возможность, чем угроза; загадка, которую хочется развернуть и увидеть, что под ней спрятано. Вкусить её конфетную сладость, а после раздробить до мелкой крошки зубами. Он любил умных людей — за их непредсказуемость, что рождается из мысли. Она кажется именно такой: пугающей и манящей одновременно. Он не нажимает на спуск. Вместо этого опускает прицел на мгновение, переводя дух и приводя в трезвость мысли. Вставляет в губы сигарету и медленно возвращает его на место. Внизу продолжает идти спектакль: музыка, фейерверки, тысячи голов. Ветер поднимает сигаретный дым, и он видит, как её силуэт уходит в толпу, растворяясь точно так же, как и пришёл.              Хаён знает повадки хищника, его манию выслеживания и обожжённые руки. Его прошлое она обнародовала в центральном архиве несколько недель назад, изучив дело о пожаре десятилетней давности. Много потерпевших, не меньше пострадавших, однако наиболее яркой гибелью отличилась одна семья. Ли. И связующее звено прошлого и настоящего тошнотворно знакомое — Чхвэ и его строительная империя, которая спустя непродолжительное время начала строительство на окровавленных и сгоревших до тла руинах.              Как же найти того, кого не существует? Кто официально мёртв, а его тело было ошибочно опознано среди таких же изуродованных некогда активного и сильного мафиозного клана. Кто-то его полностью вырезал в одну дождливую ночь с особой жестокостью. Интересно, не правда ли? Хаён тогда нашла это дело увлекательным, рассматривая снимки пушечного мяса от следствия. Призрак не имеет формы и тела, личности, за которую можно зацепиться, но у него, как и у всех было и есть... прошлое.              Игра в хищника и жертву. Но какое же распределение ролей?              Она не спешила встретить его. Ли Минхо. Она создавала маршрут, где встреча неизбежна. Могила отца — единственное, что у него осталось и куда он всегда возвращался. Нужно было лишь понять периодичность. Даты посещений кладбища, время фиксации камер, погода. Любые детали были собраны Хаён по крупицам и из пыли особо кропотливо. Она на его загадочной личности зафиксировалась, пытаясь познать мотивы. Опередить его. Быть не на шаг, а на десятки впереди.              Ветер режет. Город под ногами дрожит светом и шумом.              Минхо двигается почти бесшумно — ритмично, точно, как часы, заведённые до предела. Он меняет позицию, проверяет прицел, фиксирует углы видимости. Внизу — фейерверки и музыка, над ним — тьма, глухая и прозрачная. Он потерял Хаён из виду и это странно настораживало.              Шаг.              Лёгкий, едва слышный. Уверенный в своём подступе. Минхо разворачивается мгновенно — рука на пистолете, взгляд в прорези тени, где не должно быть никого. Но кто-то уже там. Стоит неподвижно, направляя в ответ оружие. Жертва стала хищником, сменив позиции и правила игры.              Силуэт. Тёмное пальто, волосы, спутанные ветром, чёлка, прикрывающая глаза. Хаён с холодным спокойствием выходит из тьмы так, будто всегда в ней жила.        — Ну здравствуй, призрак, — произносит негромко. — Или же Ли Минхо. Давно не виделись.       Внутри — треск, короткий, но весьма ощутимый, как искры от оголённых нервов. Давно не произносили его имени. Обнажили. Всё же следовало её тогда пристрелить. Он сжимает рукоять сильнее.        — Откуда ты знаешь это имя?       Шаг.       Ещё один.       И пронизывающий взгляд. — Из старых дел, — девушка снимает пистолет с предохранителя. — Признаюсь, тебя было сложно вычислить, но оттого и не менее увлекательно. Что вы планируете? Где Чхвэ Джуми? — Ты знала, что я здесь. Похвально, — голос хриплый, низкий, как гул металла под напряжением.       Связь со штабом пропала совсем недавно, теперь нашлась причина и даже самостоятельно показалась.        — Не была уверена какая конкретно крыша, поэтому подготовила многие, — Хаён приближается. — Но всё же на эту была самая большая ставка. Невежливо игнорировать вопросы.       Рывок. Идти на Призрака напролом чистое безумие, он наиболее непредсказуем в ближнем бое, особенно учитывая судьбу клана. Крайне жесток именно в прямом столкновении. Но Хаён готовилась всё это время, сбивая костяшки в кровь и изучая план крыши. Она движется быстро, почти нечеловечески —холодный металл лезвия, которое она выхватила из щели в стене, скользит вдоль его руки, срезая ткань. Его парадная и любимая рубашка рвётся на ласкутки. Он перехватывает её запястье, сжимая в перчатках кожу до покраснения, и делает шаг вперёд — и теперь она почти касается его грудью.              Секунда.       Воздух гудит.       Она бьёт коленом — он блокирует, поворачивает её корпус, прижимает к стене.        — Почему одна? Где остальной отряд?       Он видит ответ в её глазах — не страх. Любопытство. Чистое, холодное. Знакомое. Его тормозит их сходство. Он отвлекается на долю секунды — и этого хватает. Хаён вырывается, ловко уходит из захвата его рук, ударяет прикладом в бок по рёбрам, резко сбивая его дыхание. Минхо всё равно держится крепко на ногах, но она не останавливается. Берёт не силой, а частотой ударов, играя с выносливостью и выстраивая стратегию боя. Целится в бедро, но он выбивает пистолет одним точным ударом. Хватает обеими руками её ладони, с яростью смотря в лицо, на что она лишь в ухмылке расплывается и бьёт вперёд головой. Падает на колено, хватает её за бедро, сжимая, и в тот же миг она разворачивается, оказываясь сверху. Второе колено упирается в его грудь. Её дыхание частое, но взгляд всё такой же спокойный. Рубашка на его теле разорвана, татуировка между ключиц — глаз — светится в тусклом огне фейерверков.        — «Карма», — шепчет она. — Знак точно такой же, как у дедушки. Вот почему он говорил о ней не болтать.       Он смотрит снизу вверх, зрачки сужены, в них злость, но и странное возбуждение. Она сидит на его бёдрах, крепче удерживая своим весом, из-за чего его тело реагирует против его воли мгновенно. Тесно. И в этот миг он перехватывает инициативу — резко переворачивает её, меняя положение. Теперь сверху он. Пистолет у её щеки. Его дыхание горячее, обжигающее. Минхо испытывает смешенные и неизвестные ранее эмоции.        — Попробуешь вырваться и последнее, что ты услышишь — выстрел.       Тишина падает на их тела. Она не отводит взгляда. Смотрит упрямо, как и он на неё.        — Я пойду с тобой.       А дальше — неизбежное. Карточный домик спокойствия города начинает рушиться. Экраны вспыхивают с обращением неизвестных в масках с громкими заявлениями и грязными доказательствами виновных. Старые дела, судьбы, трупы, коррупция и требование правосудия. Финальное предупреждение и демонстрация силы за неповиновение и игнорирование требований.       Время 3:25.       Здание административного управления вспыхивает пламенем. Стёкла летят в стороны вместе с осколками затхлых устоев.              Теперь каждый в городе и за его пределами знал, что из себя представляет праведный гнев «Кармы» и то, что кем бы ты ни был, она непременно настигнет. Ночь Хэллоуина обнажила лица настоящих чудовищ. Самых страшных зверей, стоящих на вершине пищевой цепи, а именно — людей.