Эпилог. «Доверие в пепле мира».

      Сеул медленно зализывал свои рванные раны, нанесённые глубоко и в самое уязвимое место «Кармой». Кровь с них гнилая сочилась громко заведёнными делами месяцами, постепенно очищаясь. Фейерверки с дымом взрыва давно уже рассеялись, но их эхо всё ещё звучало где-то под кожей города и в памяти людей. «Карму» ненавидели, презирали за грязные и беззаконные действия, но одновременно с этим — боялись и восхищались. Злодеем в масках с экранов подрожали. Людям открыли глаза, показав восемь навечно наблюдающих и созерцающих. Как бы ни относились к «Карме», какие мысли и чувства она не вызывала, в её силе никто не смел ни на секунду сомневаться. Она её продемонстрировала ярко и показательно.         Кан Хаён подала в отставку практически сразу после теракта, кинув папку последним своим словом на стол капитана. Возможно, она сначала звучно прилетела ему пощёчиной и только после оказалась на горизонтальной поверхности, но в угоду его жалкого достоинства мужчины об этом не разглашали. В ней были доказательства его причастности к покрыванию Чхвэ, нарушении полномочий и их превышений, убийства бывшего наёмника, причастного к смерти клерка. Хаён тогда заперла на несколько часов кабинет на замок, в допросе она была безжалостна и вела его за плотно закрытой дверью… мучительно долго. Плоды были — в тюрьму он практически сбежал добровольно, а в каком состоянии — не имело значение для преступника и предателя.         Минхо стоит у окна, вдумчиво наблюдая, как капли стекают по фасаду близ стоящего здания. Снаружи моросит дождь со смесью снега, стекло мерцает в отблесках сигаретного дыма, который трусливо от него ускользает в уличный холод. На столе — разложены карты, фотографии, коды. Он всё так же в перчатках — привычка, маска, вторая кожа. Только теперь в комнате не один. Давно заметил её присутствие, но виду не подаёт, намеренно игнорирует его и показательно равнодушен к ней.   — Ты опять не спишь, — говорит Хаён тихо, подходя ближе. — Поделишься сигареткой?         Девушка не дожидается ответа и забирает свёрток с его губ, едва касаясь их подушечками пальцев. Они холодные в сравнении с её теплом. Её руки мягкие. Минхо запоминает неосознанно это каждый раз. Случайные прикосновения, которые он всегда ненавидел и избегал, сейчас же почему-то так желал и жаждал. Даже если это и едва уловимое мгновение.         Она изменилась. Волосы отрасли чуть длиннее, черты лица заострились, но взгляд — собранный, тяжёлый, тот же — единственный, который смог его обнаружить не по его воле. Тот же, что смог его зацепить и отмечаться в памяти надолго. Она была права тогда на кладбище — у двух незнакомцев есть общее. Было в какой-то мере извращённой игрой узнавать прошлое друг друга, когда каждый из них и так знал его.   — Не спиться тоже? Луна сегодня полная, красивая, правда? — Хаён улыбается, выдыхая дым. Он льнёт к её губам с новой затяжкой.         Засматривается, а после отводит смущённый взгляд в сторону. Он отвечает не сразу. Дым медленно стелется между ними, поднимаясь, словно застенчивый занавес.   — Красивая, — негромко отвечает.         Хаён смеётся тихо, почти беззвучно с его показательного спокойствия, опираясь плечом о подоконник. В свете уличных фонарей её кожа кажется прозрачной, а ресницы отбрасывают незамысловатые тени. Однако, их хочется разглядывать. Рассматривать. Несколько прядей прилипают к щеке, намокшие от дождя — она, как всегда, не удосужилась вытереться.         Минхо переводит взгляд — хотел что-то сказать по поводу нового задания, она ведь для этого пришла без приглашения в его комнату, но не успел. Одна капля, скатившаяся с кончика её волос, падает на кожу и медленно катится вниз, по скуле. И прежде, чем он успевает осознать, рука сама тянется вперёд.         Перчатка касается её лица. Аккуратно. Трепетно. Нежно. Хочется сильнее. Он проводит пальцем вдоль следа капли, стирая влагу с её щеки. Она замирает от неожиданности действий. Сигарета в её пальцах догорает до фильтра и падает в пепельницу.         Хаён знает, почему он поначалу не впускал её в свою комнату. Почему здесь неизменный идеальный порядок. Почему всегда, без исключения, он в выглаженной одежде. Почему навечно прячет ладони за кожаными перчатками. Почему так брезгует и ненавидит прикосновения. Почему отрёкся от имени и стал призраком. С его равнодушно холодных слов узнать подробности его прошлого было невыносимо болезненно. Ведь за холодом всегда скрывается нечто травмирующее.         Молчание.       Взгляды.       Дыхание.       Пальцы медленно отрываются от её кожи.   — Прости, — произносит он, будто сам себе. — Рефлекс.         Воздух между ними становится вязким. Осязаемым. Снаружи дождь усиливается, бьёт по стеклу частыми ритмами, будто считывает их молчание. Минхо делает шаг ближе. Хаён внимательно за ним наблюдает. Её пальцы медленно дотрагиваются до его руки — к перчатке, к тому барьеру, за которым он всегда прятался.   — Снимешь? — просит тихо.         Минхо закрывает глаза, будто в этом жесте — вся смелость, на которую он способен. И всё же подчиняется. Кожа, огрубевшая, со следами ожогов и шрамов, кажется почти чужой. Уродливой. Но когда её ладонь касается его — впервые без преграды — это ощущается не больно. Приятно. Хочется ещё.         Он с осторожностью переплетает пальцы, подносит неуверенно к своей щеке, а после — ластится, будто кот. Касается несмело губами, их холодом прижигая свежие ссадины и целуя каждую костяшку. А после открывает глаза. Смотрит уязвлённо, но с присущей ему силой. Долго. Терпение и сдержанность пропадают в тот миг, когда их губы встречаются. Трепетное касание. Тишина между ними сжимается до точки соприкосновения их тел, где становится невозможным различить — чьё дыхание тяжелее. Минхо снова касается её щеки, мажет губ мягкостью и упругостью по ней, но теперь без колебаний. Пальцы скользят по коже, запоминая каждую линию.         Его губы вновь находят её — сначала робко. Неопытный. Потом — настойчивее. Поцелуй углубляется, становится живым, прерывистым, влажным. В нём нет прежней сдержанности, только смятение и долгожданное тепло. Голод. Жажда. Он тянет её за волосы на затылке ближе, миллиметры сгорают в раскаленном до предела воздухе, Минхо чувствует, как из-под одежды исходит жар. Хочется разорвать в клочья и стереть её жалкие преграды в ничто.         Хаён отвечает ему не мягкостью — силой. В её поцелуе нет уступчивости, только уверенность. Она держит его за ворот рубашки, и ткань под её пальцами натягивается, сминается и по швам трещит. Дождь за окном усиливается, капли бьют в стекло, как пульс, под который они движутся к постели. Свет фонарей рвётся сквозь ливень искрами, ложится на их лица, на руки, языков переплетение. Минхо теряется во времени, в ощущении, как этот миг стирает все его прежние границы. Возведённые от всех стены.         Желание быть ближе — в каждом вздохе, в каждой дрожи пальцев, которыми он касается её плеч, шеи, скользит по коже ниже, оставляя следы тепла. Нависает над ней и склоняется вплотную, впечатывая в пахнущие морозной свежестью шёлковые простыни. Два силуэта фигур тонут в их волнах. Серебристые волосы рассыпаются на её груди, пока ладонь сжимает её упругость и влажностью язык мажет по выпирающему из-под тонкой ткани соску. Прикусывает его твёрдость, дразня и лаская свой чуткий слух ответной реакцией на его действия. Пальцами нетерпеливо стягивает одежду. Она лишняя. Рвёт в нетерпеливости и обещает шёпотом у изгиба шеи купить новую, целуя мочку уха. Мурашки. Влажность его дыхания. Хриплые стоны. Хаён ему не уступает, снимая торопливо с него рубашку. Под ней — шрамы, напряжённые мышцы и пирсинг на левом соске. Она обхватывает его металл губами, пока он опускает руку дальше. Ниже. Под нижнее белье мокрое насквозь. Рванный вдох. Его мышцы перекатываются по торсу к паху, там заметное через плотную ткань брюк возбуждение с выпирающими венами. Звук ширинки. Остатки одежды летят в сторону.         Оголённые тела — провода. Искрятся, дрожат и посылают россыпь мурашек по коже. Палец скользит внутрь. Медленно с хлюпающим звуком двигается взад-вперёд, пока Минхо упирается локтём над её головой. Целует в распухшие губы, оттягивая нижнюю зубами и одновременно добавляя второй палец. Ускоряет движения. Господи, как же он до мурашек хрипло стонет. Бёдра Хаён пробивают судороги и конвульсии, предвещая скорое окончание.   — Я намерен тебе отомстить за порванную мою любимую рубашку, — улыбается, вынимая пальцы.         Хаён хотела воспротивиться, но вид того, как он слизывает со своих пальцев её смазку, выбил из неё все мысли.   — Скажи же, чего ты хочешь, — его шёпот обжигает шею, где разгораются алые засосы и следы укусов. — Не молчи, милая. Я так хочу тебя… услышать.         Он скользит головкой по влажным складкам клитора, дразня опускаясь ко входу и едва ощутимо надавливая на него, а дальше — замирает, смотря лукаво сверху вниз на размякшее от ласок тело. Ухмыляется, чувствуя, как Хаён сжимается даже от таких его касаний, и трётся носом у ключицы. Сжимает на ней кожу зубами, прикусывает с мокрым звуком губ. Толчок. Упругий. Тесный. Он выбивает из её лёгких остатки кислорода с громким стоном. Чувствуется даже внутри его рельефность и твёрдость. Заполненность. Ягодичные мышцы сокращаются в повторе действий и в поиске темпа, пока её пальцы зарываются в серебро его волос и ногти царапают на широкой спине полосы. Это лишь заставляет его ускориться. Комнату заполняют пошлые в своей громкости шлепки — его мясистые бёдра бьются о её ягодицы с каждым толчком. Пот стекает дорожками по выпирающим мышцам, подсвечивая их рельеф в полупрозрачном свете. Прекрасен.         Его холодные руки заставляют выгнуться, обхватывая талию и приподнимая корпус чуть выше, для более глубоко угла проникновения. Он входит всей длиной, закусывая до крови нижнюю губу, но стон — шершавый и грудной, — всё равно вырывается с его уст. Они оба не сдерживаются. Оголены перед друг другом во всех смыслах. Обнажены в своих слабостях, уязвимостях и зависимостях. Блаженная дрожь пробирает тела, сокращает мышцы, и тепло яркой вспышкой разгорается внутри пламенем.         Минхо обвивает её тело в объятиях и целует в висок, пока Хаён созерцает полными любви глазами созидание доверия в пепле мира. Безоговорочного. Яростного в своей покорности слепости. И столь искреннего и желанного ею, что по щекам стекает благодарными слезами.   — Минхо, ты теперь не один. Для меня ты не призрак — человек. Тёплый, родной и любимый.       Хаён касается его руки на своём животе, сплетая пальцы. — Спасибо, что подарил свои касания. Я буду их хранить.