1. Золотой полдень.

Полдень растопился над Токио, разливаясь золотым сиянием по крыше старшей школы «Тоуо». Лучи солнца скользили по серому бетону, оставляя на коже тепло с лёгкой прохладой. Ветер гонял по крыше первые жёлтые листья и шуршал старыми заметками в углу. На бетонной надстройке, у самого края ограждения, развалился Аомине Дайки. Высокий, смуглый — даже в этом растрёпанном виде он выглядел неприступным. Рубашка расстёгнута, галстук болтается на шее мертвой петлей, ткань выбилась из-под ремня, словно тело уже вырвалось из рамок дисциплины, просто забыло сказать об этом остальным. Вместо подушки под затылком покоилась старая спортивная сумка. От нее несло застарелым потом, жженой резиной и школьной пылью, въевшейся в ткань намертво. Лицо Аомине было прикрыто потрёпанным глянцем. С обложки, уже начавшей блекнуть под прямыми лучами, во все тридцать два зуба улыбалась Хориучи Мако в ядовито-красном купальнике. Вообще-то, это была «взятка». Сакурай — вечно извиняющийся комок нервов — притащил журнал в отчаянной надежде, что Аомине хоть разок заглянет на тренировку, не дожидаясь, пока его притащат за шкирку. Но этот придурок всё перепутал: Дайки котировал Хорикиту Май, а не эту Мако. За такой косяк Сакурай честно схлопотал журналом по спине, но саму макулатуру Дайки всё же прихватил. Не выкидывать же добро. Он лениво пролистал страницы еще на лестнице, чисто оценить масштаб трагедии, а теперь использовал лицо модели как идеальный щит от солнца. Утренняя ссора с Сацуки сейчас ощущалась где-то на задворках сознания. Её вопли про тренировки превратились в безобидный зуд. Он просто выкрутил громкость её голоса в голове на минимум. Командный дух, связки, доверие — Аомине воротило от этих лозунгов. Какой, к чёрту, дух, когда ты в соло втаптываешь противника в паркет за четверть? Команда была массовкой. Тренерские схемы и поджатые губы Сацуки — просто шум, от которого удобно отгородиться журналом. Тишину, такую драгоценную и хрупкую, прорезали голоса — резкие, громкие, пропитанные той самой дешевой злостью, которая обычно заканчивается выдранными клочьями волос и размазанной тушью. Аомине нехотя сдвинул глянец с лица. Один глаз прищурился, ловя едкий солнечный зайчик от бетона. У ограды намечался «махач» — если, конечно, можно так назвать трёх наседок, которые облепили одну девчонку, пытаясь выклевать ей мозг. «Что ты о себе возомнила?!» «Думаешь, такая особенная?» «Да ты просто истеричка, вот и всё!» Девчонка в центре стояла как вкопанная. Худощавая, нескладная — но в её позе было что-то, от чего те трое мялись, как перед стеной. Они наседали, но не подходили вплотную — будто между ними и ею оставался невидимый барьер, который никто не решался переступить. Пиджак повязан на бёдрах, руки свободны — кроме той, что сжимала ремешок школьной сумки. Темные волосы падали на лицо, но не прятали его. Она не опускала взгляд. Наоборот, смотрела на них спокойно и прямо. И это бесило их сильнее всего. У них запал уже начал подгорать, они топтались на месте, чувствуя, как их «авторитет» тает под этим немигающим взглядом. Аомине заметил её кулаки — костяшки побелели, сухожилия натянулись. Она не просто стояла. Она ждала. Заводила, чувствуя, что сцена провалена, нервно кинула на бетон скомканную пачку жвачки — жалкий, мелкий жест. — Это предупреждение, — прошипела другая, но в голосе уже не было стали, только желание поскорее свалить от этого странного холода, исходящего от жертвы. — В следующий раз будет иначе. Они развернулись и покинули крышу. Дверь захлопнулась с противным лязгом, оставив после себя только вибрирующий воздух и липкое эхо их слов. Девчонка так и не шелохнулась. Она выдохнула — тяжело, надсадно, будто сбрасывала с плеч невидимый мешок с цементом. Прижала ладонь ко лбу, пытаясь унять пульсацию в висках. Прошлась и опустилась на бетонный выступ прямо под тем местом, где «плавился» Аомине. В этом золотистом мареве, пропитанном пылью и солнцем, он стал частью ландшафта. Она не видела его. Просто сидела, привалившись спиной к бетону. На колени упала книга с карандашом вместо закладки где-то на последних страницах. Аомине чуть сместился к краю надстройки — ровно настолько, чтобы разглядывать эту странную девчонку с высоты. Его взгляд, обычно скучающий, задержался на ней. Она читала. Не смотрела по сторонам. Не знала, что он здесь. — Неплохо осадила, — выдал он. Голос низкий, с хрипотцой, будто выдирали из горла вместе с остатками сна. Девушка вздрогнула — едва заметно, будто от сквозняка. Голову не подняла, только пальцы крепче сжали переплёт. — Я не осаживала. — Голос тихий, почти бесцветный. — Я просто… ждала. Он дернул углом губ. — Чё? Пока эти вороны свалят? — Нет, — её голос вдруг обрел плотность, стал твёрдым. — Ждала, пока они перейдут черту. Тогда всё стало бы проще. — Проще съездить по лицу? — Аомине приподнялся на локтях, и его тень накрыла её с головой. Она не шелохнулась. — Проще не сомневаться, — поправила она, и в её словах послышался привкус чего-то горького. — Когда переходят черту, уже не думаешь. Просто делаешь. Или не делаешь. Но внутри уже чисто. Без вот этого всего. Незнакомка наконец задрала голову. Её взгляд врезался в его тёмно-синие, заспанные глаза. В её глазах не было страха или благоговения перед «великим асом». Только легкое, едва уловимое удивление — как будто она нашла редкое насекомое там, где ожидала увидеть пустую стену. — Я не думала, что здесь кто-то есть, — обронила она, и её голос вплёлся в стрекотание шальной осы. — Тут… тихо. Она обвела взглядом их скромное убежище. Ржавые перила, облупившийся бетон и свалка из старого школьного хлама в углу: скелеты парт с выщербленными столешницами, какие-то ящики. — Жаль, что раньше сюда не заглядывала, — добавила она почти про себя. Аомине снова грохнулся на спину, закинув руки за голову. Солнце тут же вцепилось в его лицо, лучи прожигали веки, превращая всё перед глазами в пульсирующее кроваво-красное марево. — Ну да, — буркнул он, не открывая глаз. — Надо было пораньше им дорогу перейти. Глядишь, и нашла бы местечко. Девушка промолчала. Только краем уха он уловил, как она едва заметно усмехнулась — короткий, сухой звук. Тишина затянулась. Аомине ждал. Обычно люди не вывозят таких пауз. Они начинают ерзать, нести какую-то пургу, лишь бы не слышать собственного пульса в ушах. Оправдываются, объясняют, почему их только что чуть не смешали с грязью. Парень. Сто пудов какой-то парень. Из-за кого ещё устраивают такой цирк. Территория и самки — классика. Он лениво провел языком по зубам, вспоминая, сколько раз он сам здесь ошивался. Сначала это был просто побег от Сацуки — от её вечного «Дайки, надо тренироваться», «Дайки, нельзя быть таким сычом». Потом крыша стала его личным государством. Его бетонной пустыней посреди школьного муравейника. Достаточно времени, чтобы понять: на крышу не ходят махаться. Для этого есть задний двор или глухие углы у спортзала. Там он сам не раз вбивал доходчивые истины в чужие головы. Но это место жило по другим законам. Сюда поднимались пропадать. Или искать тех, кто тоже пропал. Он вспомнил, как однажды спугнул тут парочку, пытавшуюся в «неловкое единение». Бежали они быстро. Наверное, потом по школе поползли слухи о злом духе, который дремлет на крыше в обеденный перерыв. Его это устраивало. Предсказуемая пустота — лучшая компания. До сегодняшнего дня. — Я сюда обычно заваливаюсь поспать, — буркнул он, окончательно ломая остатки хрупкой тишины. — Самое нормальное место во всей этой гребаной школе. Девушка подняла голову. С её ракурса был виден только его локоть. Его слова не были вежливым приглашением. Это был маркер: «Ты переступила черту. Это не твоё место». — Я могу уйти, — сказала она. — Если вторглась в твою… территорию. Не люблю мешать. Он уже собирался отмахнуться. Пусть уходит. Пусть остаётся. Какая разница. Но вместо этого просто промолчал. Пауза затянулась. Он не сказал «уходи». Этого хватило. Тут ветер решил, что пауз маловато. Он дунул по-хозяйски, вырывая из её книги какой-то листок. Бумажка закружилась между ними, как контуженный мотылёк. Аомине, включив свою звериную грацию, почти свесился вниз головой и перехватил её в полете. Он мельком глянул на обрывок. Карандашные зарисовки, какие-то нервные символы на полях — то ли шифр, то ли просто хаос в чьей-то голове. Он не стал вникать, просто протянул бумагу вниз. Когда она забирала листок, их пальцы столкнулись. — Спасибо, — кивнула она. Аомине начал откидываться назад, но гравитация сегодня играла за другую команду. Что-то выскользнуло. Не выпало, а именно дезертировало из-под его руки. Журнал шлепнулся ей прямо на колени. Раскрылся смачно, на самом «интересном» месте, будто специально подставив глянцевое нутро под солнечный свет. Она опустила взгляд. На странице — девица в красном купальнике, выгнутая так, будто у неё вместо позвоночника резиновый шланг. Поза — за гранью здравого смысла и анатомии, сплошная пластмассовая «красота». Чуть наклонив голову, она рассматривала это… не смущенно, не с отвращением. Скорее так, будто изучала какой-то редкий вид плесени под микроскопом. — Хм… — выдала она. Звук был почти научным. — Какая… познавательная литература. Аомине завис на секунду. Потом рванул вперёд — так резко, что чуть не полетел вниз. Выхватил журнал из её рук и захлопнул с таким звуком, будто прихлопнул таракана. Девушка подняла на него взгляд. Совершенно невозмутимый. — Я всё понимаю, — произнесла она с легким кивком. — Это, должно быть, сложный аналитический материал. Не для среднего ума. Он отвернулся. — Это не моё. Голос прозвучал неубедительно даже для него самого. Он сунул журнал в сумку и задёрнул молнию. «Там даже не Хорикита Май», — мелькнуло в голове, пока он смотрел на голубей, которые выясняли отношения на карнизе. Она кивнула — так серьезно, что это уже граничило с издевкой, но в её глазах не было злобы. — Конечно. Этот журнал выглядит как один из тех агрессивных видов прессы, которые сами нападают на прохожих и запрыгивают в сумки в поисках убежища. — Ага. Именно так и было, — пробормотал он. И вопреки всему, угол его губ дернулся. Он прищурился, пытаясь рассмотреть буквы на обложке — те плясали, как мелкая мошкара, слишком далеко, чтобы разобрать хоть что-то вразумительное. — А ты что читаешь? Девушка молча развернула книгу, подставляя обложку под его прицел. — «На маяк», Вирджиния Вульф. В библиотеке выцепила... — голос звучал тихо, почти сливаясь с фоновым гулом города. — Почти финиш. — «На маяк»... — он повторил это медленно, словно пробовал незнакомый напиток. — И про что это? Она замерла, вглядываясь в страницы. Потом подняла взгляд и не отвела, даже когда он навис над ней всей тяжестью. — Про то, как время течёт сквозь пальцы, — сказала она медленно. — Люди смотрят друг на друга, пытаются зацепиться за что-то настоящее, а реальность утекает. Иногда делаешь всё как надо, выкладываешься, а всё равно сидишь в зале и смотришь чужой спектакль. Он вскинул бровь. — Значит… если сцена — мусор, а декорации горят, нужно просто продолжать смотреть? — Иногда — да, — она перевела взгляд с его лица на горизонт. — Но не ради кого-то. Ради себя. Чтобы не превратиться в эхо чьих-то ожиданий. Он вжался локтем в бетон. — И чем эта тягомотина закончилась? Спросил и сам не понял, зачем. Вроде безразлично получилось. Она не ответила. Вместо этого сказала: — Знаешь… иногда мне кажется, что мы все просто ищем свой маяк. Что-то… что докажет, что всё было не зря. Не просто так. Аомине промолчал. Он никогда не верил в эту чушь про маяки. Его собственный давно погас. Осталась только пустая площадка и кольцо без вызова. Он лениво выудил из кармана старую раскладушку. Маленький дисплей полоснул по глазам ядовитым светом. Сообщение от Сацуки. Опять. «Дай-чан, после уроков ждем в зале. Тренер хочет поговорить». Он коротко цокнул. Раздражение шевельнулось где-то под рёбрами — не злость даже, а так, кислая досада на мир, который вечно чего-то требует. Требует быть асом, требует присутствия, требует, чтобы ты просто был. Телефон сухо клацнул. Сацуки снова осталась где-то там. Вместе с залом, тренировками и всей этой душной правильностью. Он не глядя запихал телефон в сумку. Сон сбежал. Растворился, оставив после себя только липкую скуку. Аомине подался назад, стекая по бетону, пока голова не свесилась с края надстройки. Мир перевернулся: небо оказалось внизу, город — где-то сверху. Дома поплыли ломаными пятнами, и только девушка осталась неподвижной. На фоне этого хаоса она казалась единственным, что не двигалось. Он соскользнул ниже — резко, но удержался, зацепившись ногами за выступ. Она даже бровью не повела. Ни вздоха, ни движения. Как стена. Как будто он швырнул мяч, а тот не отскочил. Тогда он протянул руку. Медленно, почти лениво — и зацепил пальцами прядь её волос. Тонкая, тёплая, скользкая. Она просто отодвинула его руку. Без агрессии, без брезгливости — как смахивают пылинку с рукава. И только потом повернула голову. Их взгляды столкнулись. По загривку пробежал холодок. Он резко выпрямился, едва не стукнувшись затылком о бетон. Мир встал на место. Она не дрогнула. А он — дрогнул. И это бесило больше всего. — Не дочитала? — бросил он, пытаясь склеить разбитую тишину обломками обычных слов. — Если не будешь отвлекать, — сказала она, и её голос прозвучал не как упрёк, а как спокойное, почти отстранённое утверждение, — я закончу быстрее. Он уже сидел нормально, по-турецки, обхватив одну ногу руками. Плечи расслаблены, взгляд блуждает по горизонту, но всё его нутро, как чуткий радар, было настроено на её частоту. — А я-то думал, ты из этих… многозадачных. Читаешь, говоришь, взглядом сверлишь… — Ты слишком в меня веришь. Пугает. — Просто проверяю, на какой отметке у тебя предохранители выбивает. — И как? — незнакомка на секунду оторвалась от страницы. — Нашёл красную черту? Он посмотрел сверху вниз на её макушку. Темные волосы, пробор, спокойный наклон головы. — Нет пока. Но я не тороплюсь. Уголок её рта дрогнул. Он свесил ноги с края надстройки. Его тяжелые кроссовки маячили почти рядом с её лицом, как два огромных белых буксира. — Ты часто читаешь такое? — спросил он. — Какое «такое»? — уточнила она. — Ну… — он покрутил в воздухе кистью, ловя ускользающий смысл. — Где всё не в лоб. Где надо вывихивать мозг, чтобы понять, кто на ком стоял. — Иногда, — она перевернула страницу с сухим шелестом. — Когда хочется не просто потреблять текст, а… вскрывать его. Разбираться. Он прищурился. — В чём именно? — В людях. В том, почему они делают больно или почему молчат. В себе. И в том, какого черта всё вокруг устроено именно так, а не иначе. — Я обычно читаю что-то… по консистентнее, — добавил он спустя пару секунд, глядя на то, как солнце бликует на стеклах далеких высоток. — Без двойного дна. — Да, я видела, — в её голосе прорезалась мягкая, как кошачья лапа, ирония. — Журналы с голыми женщинами. — Они не голые, — поправил он, с трудом сдерживая непослушную улыбку, которая уже рвалась наружу. Это… эстетика. Чёртова Хориучи Мако… — Безусловно, — согласилась она, и в этом «безусловно» было столько скрытого смеха, что Дайки захотелось либо спрыгнуть вниз, либо отобрать у неё книгу. — Чистое искусство. Мелодия звонка — рассыпчатая, электронная, по-японски вежливая — разрезала воздух, напоминая, что время на этой крыше не стоит на месте, оно просто взяло паузу. Девушка закрыла книгу. Короткий хлопок — и история замерла на полуслове. Она поднялась, и он мазнул взглядом по её силуэту. Ветром рвануло подол её юбки, пиджак на плечах сел как влитой. — Эй. Она замерла. Ветер перебирал её волосы, как чётки. Медленно, почти нехотя, обернулась. — Что? Аомине не сразу ответил. Просто смотрел — лениво, из-под полуопущенных век. Потом кивнул на книгу в её руках. — Не дочитала. Не вопрос. Не просьба. Констатация факта. Цубаки опустила взгляд на томик, потом снова подняла — на него. Солнце цеплялось за ресницы, превращая взгляд в нечто слепящее. — И что? Он пожал плечами и откинулся обратно на сумку. Руки за голову. Глаза в небо. — Ничего. Просто сказал. Повисла тишина — густая, горячая, наполненная только далёким гулом города и скрипом его кроссовок, когда он поудобнее устроил ноги. Она стояла, не двигаясь. Книга в опущенной руке, пальцы всё ещё сжимали переплёт. — Сегодня мой последний день. Думаю, Сайто-сэнсэй и его биология переживут мой демарш. Он помолчал. Внутри что-то щёлкнуло — глухо, едва слышно. — Последний день? — Завтра утром я улетаю. В Бристоль. Буду учиться там. Аомине моргнул. Слово повисло в воздухе. — Я ещё утром забрала документы. Директор сказал, что я уже могу не посещать уроки. Но мне хотелось, — она чуть задержала дыхание, подбирая слова, — растянуть этот день. Перед тем как всё снова станет… другим. Он молчал. Смотрел в небо. Потом сел прямо — одним рывком. Посмотрел на неё сверху вниз. Откинулся обратно на локти. — Ну так читай. Маяк сам себя не закончит. — А ты? — спросила она тихо. — Всегда так спокойно прогуливаешь? — Не то чтобы спокойно. — Он хмыкнул, запрокинув голову. — Им нужны мои очки. Мне нужен сон. Иногда они орут, конечно. Но это их проблемы. Он помолчал. Потом добавил: — Я всё равно приду, когда захочу. А захочу — не приду. Это единственное, что в этом душном муравейнике принадлежит мне. — Странно звучит, но я понимаю. Он покосился на неё. — Хотя нет. Не понимаю. Просто верю. Он ничего не сказал. Но угол губы дрогнул. Девушка наконец опустилась на бетон — туда же, где сидела раньше. Привалилась спиной к стене. Книга легла на колени. Аомине спружинил с надстройки одним движением. Короткое сальто, мягкий призем. Выпрямился, стряхнул невидимую пыль с формы. Девушка трижды хлопнула в ладоши — сухо, механически. — Вау. Зрелищно. — Привычка. Он присел рядом — достаточно близко, чтобы чувствовать исходящую от неё странную прохладу, но не настолько, чтобы спугнуть её тишину. — У тебя кроссовки скрипят ужасно, — заметила она, открывая книгу. Он замер на секунду. — Чего? — Как старый пол в дешёвом хорроре. Угол его рта дёрнулся. — Нормально они скрипят. Я тебя, кстати, в школе раньше не видел. — А я тебя да, — она не изменилась в лице. — Даже чаще, чем хотелось бы. Он повернул к ней голову. — Знаешь меня? — Как не знать того, кто приносит школе очки. — Она пожала плечами. — Аомине Дайки. — А тебя-то как звать? — он прищурился. — Аманэ Цубаки. Она раскрыла ладонь. Провела пальцем по центру — коротко, без нажима. — Пишется как 椿, — едва шевеля губами говорила она. — Камелия. Цветок, который падает целиком, не распадаясь на лепестки. Палец завис над ладонью. — И 天音 — «звук неба». Или «небесный звук». Она опустила руку. — А твоё? Дайки посмотрел на свою ладонь. Мозоли, шрамы, жёсткая кожа. Он усмехнулся и просто сказал: — Аомине Дайки. «Синяя вершина» и «великий свет». — Оно тебе подходит, — сказала Цубаки. — Звучит так, будто его обладатель рождён совершить что-то великое. Дайки сжал кулак и убрал руку в карман. — Ага. Великое. — Он выдохнул это без тени триумфа. Все эти «гений», «ас», «чудовище» — просто шум. Когда слишком долго на вершине, уже не понимаешь, зачем туда забирался. Победы стали механикой. Единственный, кто мог его победить, был он сам. Дайки хотел что-то сказать, но сжал челюсть и отвёл взгляд. Цубаки ничего не спросила. Но что-то в её молчании изменилось — будто она услышала то, что он не произнёс. Он откинулся на локти. — Рассказывай дальше про свой «Маяк». Кто-нибудь из них добрался до конца или все там застряли?