5. Вечерняя вспышка.

Фестиваль гремел. Басы били в грудь, гирлянды мигали над головой так, что резало глаза. Запах карамели мешался с бензином и горячим маслом. Людей было столько, что толпа не шла, а текла, и пробиться сквозь неё можно было только силой. Аомине пер вперёд, не глядя по сторонам. Знал, что она за ним — и всё. Толпа перед ним мялась, расступалась, будто сама понимала: лучше уступить. Он даже не специально — просто шёл, и этого хватало. Аманэ держалась в двух шагах, хватаясь взглядом за его затылок. Не отставала. Это работало ровно до третьего киоска. А потом залипла. На секунду, не больше — стенд с масками. Лисы, тэнгу, какие-то совсем детские, блёстки. Потянулась к лисьей, просто так, без причины. А когда обернулась — его уже не было. Толпа сомкнулась. Чужие плечи, спины, рюкзаки. Она шагнула вперёд, потом в сторону, привстала на цыпочки — бесполезно. Со всех сторон только головы и затылки. Музыка орала так, что собственного голоса не слышно. Она позвала — сначала тихо, потом громче. Бесполезно. Басы съели всё. Выбралась к краю, где народ уже не так давил. Встала у столба с гирляндами, прижалась спиной. Рядом ларьки — маски, сладости, брелоки. Уставилась на витрину с котами-рыбами, не особо вникая. Просто ждала. Не паниковала — просто стало неприятно. И чуть обидно. Не на него, а на себя. За то, что засмотрелась, за то, что не успела. Коты-рыбы всё ещё маячили перед глазами, когда прямо перед ней нарисовались двое. Откуда взялись — непонятно. Тот, что повыше, в лисьей маске — широкий, плечистый. Сердце дёрнулось: «Дайки». Но маска уже уехала на затылок. Чужое лицо. Лет двадцать, светлые патлы, пирсинг, ухмыляется как хозяин жизни. Не он. Ясное дело. От обоих несло пивом и приторным одеколоном. Лисья морда подошла вплотную. Аманэ не повернула головы. Смотрела мимо — сквозь толпу, сквозь гирлянды. — Эй, ты глухая? Я спросил, как тебя зовут. Молчание. — Слышь, чего игнорируешь? Мы же нормально подошли. Ни слова. Ни взгляда. Парень в маске переглянулся с дружком. Ухмылка сползла, сменившись чем-то растерянным. Она даже не злилась. Просто не замечала. — Да ладно тебе. — Он попытался сменить тон, почти заискивая. — Хочешь, маску сниму? Хочешь, угощу? Ты только скажи что-нибудь. Аманэ медленно перевела взгляд — не на него, в сторону. Парень проследил — ничего, только толпа. Он шагнул ближе и протянул руку. На его плечо легла чужая ладонь. Тяжёлая. Как бетонная плита. — Отошёл. Парень вздрогнул и обернулся. Слова застряли в горле. Перед ним стоял Аомине — высокий, смуглый. На лице ни злости, ни напряжения. Только спокойствие. И от этого спокойствия веяло чем-то гораздо более страшным, чем от любого крика. — Ты чё, её парень? — ухмылка у парня вышла кривая, неуверенная. — Слушай, мы ж ничего такого. Просто общаемся. Иди куда шёл. Аомине не двинулся. Второй шагнул было вперёд и осёкся. Что-то в этом лице заставило его замереть. Взгляд. Слишком прямой. Слишком уверенный для человека, которому двое против одного. — Ладно. Пошли. — Чего? Мы ж просто... — Пошли. Первый глянул ещё раз — и осознал. Стянул маску, скомкал в руке. Шагнул в толпу. Второй — за ним. Аомине повернулся к Аманэ. Она уже смотрела на него — спокойно, без испуга. Так же, как тогда. Только теперь вокруг была не крыша, а толпа, и вместо трёх девчонок — двое придурков, которые уже растворились в толпе. Но взгляд у неё был тот же. — Я как раз собиралась показать им лунную походку, — сказала она. — Думаешь, они бы оценили? — Нет. Но пока они пытались понять, что происходит, я бы успела уйти. — А если бы не успела? — Тогда пришлось бы тебе показывать. У тебя выходит страшнее. Они бы точно сразу разбежались. Он хмыкнул. Она чуть приподняла бровь, но улыбку уже не прятала. Аомине огляделся — толпа вокруг снова сомкнулась, гудела, текла. — Ладно, — сказал он. — Больше не теряйся. Взял её за руку — крепко, по-деловому. Ладонь горячая, сухая. И потащил в толпу, теперь уже не отпуская. Они попытались смотреть концерт. Вернее, он попытался — ему-то было видно: сцена возвышалась над толпой, залитая неоном, музыканты двигались в такт басам. Аманэ встала позади, приподнимаясь на цыпочки, но перед ней была сплошная стена из спин и затылков. Со сцены било чем-то в духе вижуал кей — гитарный рёв, синтезатор, высокий вокал на грани крика. В воздухе дрожали огни раскладушек, поднятых над головами. Пахло разогретой тканью, чужим потом и сладкой ватой. Аомине хмурился. Фестиваль был просто предлогом. Повод не расходиться. Не говорить «ну всё, пока». Не думать о завтрашнем самолёте. Он покосился на Аманэ. Она не жаловалась. Не пыталась пробиться ближе. Просто стояла рядом — и этого ей хватало. Кто-то наступил ей на ногу — она поморщилась, но не отступила. А потом какой-то парень с рюкзаком, протискиваясь к сцене, грубо толкнул её плечом, даже не обернувшись. Она пошатнулась — и в этот момент Аомине взял её за плечи и придвинул к себе, отгораживая от потока. Одного толчка хватило. — Всё. Хватит. — Что? Он молча кивнул куда-то вверх. Она проследила за его взглядом и увидела колесо обозрения — огромное, светящееся, медленно вращающееся над парком. Кабинки висели в воздухе, как фонарики. — Пошли. И он повёл её за руку сквозь толпу. У самого входа на колесо стояла парочка — парень и девушка, которые явно собирались занять ближайшую кабинку. Аомине ускорился — просто перешёл на шаг быстрее, — и они успели первыми. Парень что-то возмущённо крикнул в спину. — Мы только что украли у них кабинку, — заметила Аманэ, когда дверца захлопнулась, отрезая шум фестиваля. — Ничего. Переживут. — Вообще-то это было невежливо. Он покосился на неё. — Хочешь выйти и уступить? — Нет. — Она села на сиденье и поправила юбку. Аомине усмехнулся. В кабинке было тихо. Только лёгкий скрип металла и ветер, свистящий в щелях. Они сели друг напротив друга. Она вздрогнула и схватилась за край сиденья. — Ты что, боишься? — Нет. Просто непривычно. Кабинка слегка покачивалась. Он не стал смеяться — просто откинулся на спинку и стал смотреть в окно. Через минуту она расслабилась, но продолжала сидеть. Окно было огромным — от пола до потолка, — и город внизу просматривался отлично. Но ей хотелось большего. Не просто смотреть — а быть внутри этого вида. Чувствовать высоту не через стекло, а всем телом. Она поднялась — сначала неуверенно, держась за край сиденья, потом сделала шаг к стеклу. Кабинка качнулась, но она устояла. Прижалась ладонью к холодной поверхности и замерла. Огни тянулись до самого горизонта — жёлтые, белые, красные, — и в них не было ничего от дневной серости. Ночная Симокитадзава лежала внизу, как россыпь драгоценностей на чёрном бархате. Где-то вдалеке, над центром, уже начинали распускаться фейерверки — пока робко, пробными залпами. — Красиво, — выдохнула она. Аомине поднялся и встал рядом. Теперь они смотрели на город вместе — плечом к плечу, — и в стекле их отражения накладывались на огни. Бледные, почти прозрачные. Но настоящие. — Сильно испугалась? — спросил он. — Когда потерялась? Аманэ помолчала, глядя в окно. — Не очень. Знаешь, я однажды терялась гораздо серьёзнее. — В каком смысле? — В детстве. Мне было лет пять. Мы с мамой были на рынке — это ещё в Киото, мы тогда жили в Японии. Она отошла к прилавку с рыбой, а я увидела женщину в таком же пальто, как у неё, и пошла за ней. Просто взяла и пошла. Женщина свернула в переулок, потом ещё в один, а когда обернулась — это была совсем не мама. — И что ты сделала? — Ничего. Стояла и смотрела на неё. Она спросила: «Девочка, ты чья?» А я не ответила. Просто развернулась и пошла обратно. Он приподнял бровь. — Не заплакала? — Не-а. Просто пошла обратно по тем же переулкам, мимо лавок с рыбой, мимо овощных рядов. Там пахло солью и водорослями, и я запомнила этот запах. По нему и вернулась. — Нашла маму? — Нашла. Она уже с ума сходила. Бегала по рынку, кричала моё имя. А я вышла к ней из переулка — спокойная, даже не запыхалась. Она схватила меня в охапку и плакала. А я стояла и не понимала — почему она плачет? Я же вернулась. Кабинка чуть качнулась. Он смотрел на неё — на спокойный профиль, на лёгкую улыбку. — Тебе понравилось? — Что? — Искать дорогу самой. Без взрослых. Она повернулась к нему. — Да. Мне понравилось. Я тогда впервые почувствовала, что могу справиться. Что мир большой и чужой, но я в нём не теряюсь. Мама потом ещё месяц водила меня за руку, даже в соседний магазин. А я ждала, когда снова смогу идти сама. — Поэтому ты сейчас не испугалась. В толпе. — Наверное. Но ты всё равно нашёл меня раньше, чем я начала искать дорогу. — Я просто выше ростом. Она тихо рассмеялась. А потом сказала: — Я тогда на рынке прошла мимо прилавка со сладостями. Рисовые шарики на палочке, в цветной глазури. Остановилась, посмотрела. И подумала: «Попрошу у мамы, когда вернусь». И пошла дальше. — Попросила? — Да. Она купила мне три штуки. Сказала: «За то, что вернулась». — Аманэ чуть повела плечом. — Мне кажется, она тогда впервые поняла, что я не пропаду. И испугалась этого сильнее, чем того, что я потерялась. Он ничего не ответил. Просто смотрел на неё. — Ты и сейчас такая, — сказал он наконец. — Какая? — Сама по себе. Не пропадёшь. Она встретилась с ним взглядом. — Иногда мне кажется, что я только и делаю, что ищу дорогу. Из одного города в другой. Из одной школы в другую. И каждый раз самой. — А сейчас? — Сейчас меня нашли. Это другое. Кабинка пошла на спуск. Фейерверки за окном вспыхнули с новой силой. — У меня тоже было, — сказал он. — Что? — Терялся. Только наоборот. Она повернулась к нему. — Мать таскала меня по всем торгушкам в Токио. Я ждал, пока она мерила свои платья. Бесило. Она: «Стой здесь». Я стоял. Потом всё же понял — ей нужна была дочь. Аманэ молчала. — Мне было шесть кажется. Вышел из магазина, увидел пацанов с мячом — пропал. Играл до ночи. Потом какой-то мужик спросил, чей я. Ну и началось: охрана, мать в истерике. А я стоял и не вдуплял. Чего это она? Я же не терялся. Просто играл. — И что потом? — Перестала меня с собой таскать. — Он пожал плечами. — Наверное, поняла, что дочери из меня не выйдет. Он сказал это без злости, просто как факт. Аманэ услышала то, что было под словами — старую, давно затянувшуюся трещину. Она ничего не ответила. Просто стояла рядом. А через минуту спросила: — А когда ты понял, что баскетбол — это твоё? Не просто игра во дворе, а всерьёз. Он не ответил сразу. Кабинка проходила верхнюю точку, и город внизу казался игрушечным. — В средней школе было по-другому. Мы играли вместе. Команда. А потом я стал сильнее. Всё кончилось. — Ты же и сейчас в команде. — Я просто выхожу и забиваю. Это я. И они. Не вместе. Он замолчал. Смотрел в окно. — Выхожу — и уже знаю счёт. Механика. Не баскетбол. — И что теперь? — Обожаю и ненавижу. — Обожаешь — за что? — За то, что это моё. Единственное, где я не сомневаюсь. Ты, мяч, кольцо. Никто не лезет. — А ненавидишь? — За то же самое. Когда игра не вызывает — ты один. Выходишь и уже знаешь, как кончится. Ешь, а вкуса нет. — Тебе нужен кто-то равный. — Да. Чтобы я снова почувствовал. Чтобы на последних секундах не знал — чей мяч попадёт. Чтобы сердце колотилось от страха. Проиграть. — И ты ждёшь. — Жду. Может, дурак. Она чуть заметно улыбнулась. — Ты не дурак. Ты просто ждёшь правильного противника. Он фыркнул. — Звучит как предсказание от той старухи. — Нет. — Она покачала головой. — Я видела, как ты играешь. Он повернулся к ней. Внимательнее. — Ты была на матче? — Один раз. В мае. Я только перевелась и уже слышала про тебя отовсюду. Стало интересно. Пришла — хотела увидеть, что ты за человек. А тебя не было. Он хмыкнул. — Я часто опаздываю. Прихожу сразу — игра кончается слишком быстро. — Я почти ушла. — Почему не ушла? — Сначала — из упрямства. Думала: ты всё-таки выйдешь, и я посмотрю. А потом... — она чуть нахмурилась. — Потом я разозлилась. На тебя. — На меня? — Я смотрела на площадку. Та команда — соперники — они играли всерьёз. Выкладывались. Они заслужили, чтобы против них вышел сильный игрок. Из уважения. А ты где-то сидел и ждал, пока игра станет «интересной». Это было нечестно. Он молчал. — Я подумала: ладно. Ты — эгоист, которому плевать на других. Но я хотя бы увижу, из-за чего весь этот шум. — И? Она посмотрела на него. — Ты вышел в конце второй четверти. Взял мяч — и я забыла, как дышать. Он чуть прищурился. — В смысле? — В прямом. Ты играл так, будто тебя душили, а ты вырвался. Агрессивно. Даже зло. Как будто мяч был твоим личным врагом. Я смотрела и не могла отвести взгляд. Это было... страшно и красиво одновременно. Я никогда такого не видела. Он молчал. Не отводил глаз, но и не отвечал. — И тогда я подумала: вот человек, которому всё можно. Не потому что он гений — а потому что он так чувствует игру. Но он этого не ценит. И это... обидно. Он ничего не ответил. Вообще. Просто смотрел в окно, и челюсть была сжата. Она уже решила, что перегнула. Отвела взгляд. Молчание затянулось. На полминуты, казалось, на целую вечность. А потом он сказал — тихо, не глядя на неё: — Если бы я знал, что ты там сидишь — может, пришёл бы раньше. — Ты даже не знал, кто я. — Всё равно. Она не ответила. Просто стояла рядом. Плечо к плечу. Кабинка ползла вверх. Он не отодвинулся. Фейерверки за окном вспыхнули с новой силой — золотые, зелёные, красные, — и их отблески упали на стекло. Но он смотрел не на них. Он смотрел на неё — на то, как огни отражаются в её глазах, как она дышит — ровно, спокойно, будто ничего не происходит. Она почувствовала этот взгляд и повернулась. Их лица оказались близко — ближе, чем он думал. Она не отодвинулась. Просто замерла и смотрела на него в ответ. — О чём думаешь? — спросила она. Голос прозвучал тише обычного. — О том, что ты уедешь. И о том, что я, наверное, идиот. — Почему? — Потому что весь вечер хочу тебя поцеловать и не делаю этого. Она не отшатнулась, не отвела глаз. Смотрела прямо, открыто. В этом взгляде было всё, что он хотел знать. И вопрос. И ответ. И разрешение. — Почему не делаешь? Он выдержал паузу. Потом наклонился — медленно, давая ей время передумать. Она не передумала. Он коснулся её губ своими — мягко, но без колебаний. Ладонь легла на её затылок. Он целовал её долго, не спеша, будто пробовал на вкус всё, что не сказал за день. Она отвечала — сначала осторожно, потом смелее, — и её пальцы сжали ткань его рубашки на груди. Когда они отстранились — на сантиметр, не больше, — он услышал её дыхание. Частое, неровное. Она открыла глаза не сразу. Они стояли, прижавшись лбами, и молчали. За окном глухо гремели фейерверки — как далёкий прибой. Её пальцы всё ещё сжимали его рубашку. Его ладонь всё ещё лежала на её затылке. Входить в эту тишину словами не хотелось. — Я думала, ты никогда не решишься, — сказала она шёпотом. — Я тоже. Она тихо рассмеялась, и он почувствовал этот смех губами. Он держал её лицо в ладонях, она не отстранялась. Фейерверки вспыхивали один за другим, но они не смотрели. Они смотрели друг на друга — и в этом взгляде было всё, что они не скажут вслух. Что завтра будет больно. Что сегодня — стоило того. Что некоторые вечера остаются навсегда. Кабинка пошла на спуск. Где-то внизу заиграла музыка. Аомине нехотя разжал руки и выпрямился, но она осталась рядом. — Жалеешь? — спросил он, глядя в окно. — Нет. — Она тоже смотрела на город. — А ты? — Нет. Когда кабинка начала спускаться ниже, Аомине глянул вниз и чуть заметно поморщился. Та самая парочка, которую они обогнали у входа, стояла у турникета. Парень скрестил руки на груди и смотрел прямо на кабинку — тяжело, с вызовом. Девушка рядом с ним поджала губы и сверлила их взглядом, будто они лично испортили ей вечер. — Что там? — спросила Аманэ. — Эти двое. Которых мы обогнали. — И? — Смотрят. — Как? — Как будто мы украли у них последний шанс на счастье. Аманэ чуть прищурилась, разглядывая парочку. — Кажется, они хотят нам что-то сказать. — Я не хочу это слушать. — Тогда что ты предлагаешь? Аомине несколько секунд смотрел вниз, потом перевёл взгляд на неё. — Ты быстро бегаешь? — Что?.. Дверца открылась. Аомине сжал её руку. — Бежим. И они побежали. Прямо мимо ошарашенной парочки — парень даже рот открыл, но не успел ничего сказать, девушка только ахнула. В спину им понеслось что-то возмущённое, но Аомине даже не обернулся. Он тянул Аманэ за собой, лавируя в толпе, и слышал, как она смеётся — тот самый смех, живой, громкий, совершенно искренний. И сам не заметил, как начал смеяться тоже. Они выбежали за пределы фестиваля, туда, где толпа редела, а музыка становилась просто далёким фоном. Остановились у какого-то сквера, тяжело дыша. Аманэ всё ещё смеялась, придерживаясь за его руку. — Ты видел их лица? — выдохнула она. — Видел. Поэтому и побежал. Он смотрел на неё — раскрасневшуюся, взлохмаченную, совершенно не похожую на ту собранную девушку с крыши, — и чувствовал, как внутри что-то отпускает. Они стояли в тишине сквера, и дыхание постепенно выравнивалось. Фейерверки за спиной всё ещё гремели, но теперь это был просто шум — далёкий, почти невесомый. — Знаешь, — сказала Аманэ, — я после всего этого проголодалась. — Я бы тоже поел, — ответил он и замолчал. Не потому что сказал лишнего — а потому что вспомнил, что в карманах пусто. Она заметила — не слова, а то, как он после них сунул руку в карман, будто проверяя то, что и так знал. — Я угощаю, — сказала она. Он нахмурился. — Я не хочу, чтобы ты платила. — Я знаю. Но я всё равно заплачу. — Она чуть склонила голову. — Ты сегодня угостил меня хот-догом. — Оба съел я, вообще-то. — Ты купил нам кофе. Никто не считал, кто кому сколько должен. Это один вечер. Один раз. — Ты будешь помнить, что я не смог заплатить. — Я буду помнить, что мы сидели в кафе. А кто платил — какая разница? Я улетаю завтра. У меня не останется здесь ни одной живой души, которой можно было бы похвастаться, что я кормила великого аса Аомине Дайки. А моё мнение о тебе от этого не изменится. — И какое у тебя мнение? Она выдержала крошечную паузу. — Что ты высокий. Красивый. Целуешься неплохо. И не умеешь принимать помощь. Он моргнул. — Неплохо? — Я выразилась точно. Он выдохнул через нос — тепло, без спора. — Ладно. Но только чай. — Чай и что-нибудь сладкое. — Она уже потянула его за руку. — Там на окне герань. Я запомнила. — Ты запомнила герань? — Я запоминаю всё, что мне нравится. Он не нашёлся, что ответить. Она уже шагала вперёд, и ему ничего не оставалось, кроме как идти за ней. Ладонь в ладони. Ночной город вокруг. И странное чувство, что всё действительно будет хорошо — не потому что есть план, а потому что она так решила.