6. До десяти.

Кафе стояло на углу набережной и узкого переулка. Два этажа, деревянные рамы, вывеска, написанная белой краской от руки. Вдоль фасада выстроились керамические горшки с геранью, и ветер с океана трепал алые лепестки. Аманэ коснулась ближайшего цветка и вошла внутрь. Аомине задержался на секунду и шагнул следом. Внутри пахло корицей и старым деревом. Вдоль стен на полках громоздились пластинки без конвертов. Из радио тихо сочился джаз с помехами. Над барной стойкой горел оранжевый абажур с бахромой, и свет от него был мягким, медовым. В этом свете даже облупившаяся краска на автоматах казалась уютной. За стойкой скучал парень в фартуке с крашенными волосами. Когда они вошли, он скользнул взглядом по их школьной форме, потом на часы над дверью, потом снова на них. Ничего не сказал. Только бровь чуть дёрнулась. Аманэ сделала вид, что не заметила. Аомине заметил, но ему было плевать. Она прошла к витрине. За стеклом, в мягком желтоватом свете, лежали эклеры, тарты и пирожные с кремовыми шапками. Фисташковый эклер наклонился набок, и сбоку вытек густой зелёный крем. Аманэ склонила голову. Аомине встал рядом, засунув руки в карманы. — Долго выбираешь. — Там фисташковый и шоколадный. Думаю, какой взять. — Она покосилась на него. — А ты что будешь? Он глянул на холодильник — тот тихо гудел, и сквозь запотевшее стекло виднелись бутылки. — Кофе. Холодный. — И всё? — И всё. Она посмотрела на него. Чуть дольше, чем нужно. Едва заметно вздохнула и повернулась к официанту. — Два эклера, пожалуйста. Шоколадный и фисташковый. Чай и кофе. Холодный. Вон тот, в стеклянной бутылке. Они сели за столик у окна. На подоконнике спал толстый черный кот, свернувшись в идеальный круг. Аомине сдёрнул пиджак, бросил на спинку стула и закатал рукава. Аманэ сняла свой аккуратно и сложила на соседнем сиденье. Потом порылась в сумке, вытащила что то маленькое, зажала в ладони и поднялась. — Я отойду на минутку. — Куда? Она посмотрела на него. Он и сам уже понял — дурацкий вопрос. — В уборную. Скоро вернусь. Она повесила школьную сумку на угол спинки стула. Лямка соскользнула почти сразу, едва она ушла. Сумка шмякнулась на пол с мягким стуком. Из неё выкатилось несколько вещей. Аомине нагнулся. Собрал вещи по одной. Расчёска. Проездной — на фото она не улыбалась. Тюбик, бледно-розовый, без этикетки. Колпачок сдвинулся и наружу выскользнуло лезвие. Маленькое, узкое, аккуратно спрятанное в корпус. Он замер. Повертел в руках. Не блеск для губ. Ножичек. Почти игрушечный, но острый. Посмотрел на него, потом на проход, куда она ушла. Ничего не сказал. Закрыл колпачок, сунул обратно в сумку. Потом взял записной блокнот. Он был толстый, с потёртой обложкой и загнутыми уголками. Видно, что она таскала его с собой давно и не жалела. При падении блокнот раскрылся, и Аомине невольно глянул на страницу. Там были рисунки. Странные. Люди с огромными глазами, крошечными ртами и длинными, как стебли, шеями. Деревья похожие на чертежи, дома которые держались на одних линиях. И в то же время всё узнавалось сразу: школьный коридор, птица на проводах, чей-то профиль — острый, скуластый. Ниже — записи. Короткие, отрывистые, будто сделанные на ходу. 10 сентября «Сакурай из 2-B уронил поднос в столовой. Извинился семь раз. Семь.» «В учительской пахнет растворимым кофе. Такой же пил папа в Тоскане.» «Сайто-сэнсэй говорит, что я недостаточно стараюсь.» «Хотели исключить из кружка за пропуски. Ямада-сенпай вступился. Сказал, что я рисую лучше всех.» «На перемене девочки говорили о призраке на крыше. В прошлый раз был в спортзале». Он не стал читать дальше. Закрыл блокнот. Сложил всё обратно в сумку. Аккуратно. Даже аккуратнее, чем лежало. Сумку повесил на спинку стула, теперь уже надёжно. Принесли заказ. Официант поставил на стол бутылку холодного кофе — запотевшую, в каплях. Чайник с чаем, две чашки, два эклера на блюдце. Аомине открыл бутылку. Крышка щёлкнула. Глотнул. Холодный, горький. Нормально. Аманэ не возвращалась. Эклеры лежали на блюдце. Фисташковый сполз набок, и зелёный крем блестел под лампой. Шоколадный держался ровно. Аомине посмотрел на один, потом на другой. Потом в окно. Потом снова на эклеры. Они всё ещё были там. В проходе пусто. Из динамиков тянулся джаз. Официант за стойкой уткнулся в телефон и тихо смеялся. Аомине подождал ещё. Потом протянул палец, зачерпнул крем с фисташкового. В рот. Замер. Вытер палец салфеткой. Развернул блюдце так, чтобы вмятина оказалась к окну. На губе остался зелёный след. Стёр большим пальцем. Откинулся на спинку стула и стал ждать. Аманэ не было. Он допил кофе, глянул на эклеры, в проход. Затем встал и двинулся через зал. Заглянул за угол, где была женская уборная. Дверь прикрыта. Он остановился поодаль, не подходя вплотную. Прислушался. Тишина. Только кран подтекал где-то внутри. Он уже шёл обратно, когда заметил лестницу. Она пряталась в углу, перекрытая шторой из деревянных бусин — коричневых, потёртых, с выцветшим узором. Аомине остановился. Протянул руку, тронул занавесь. Бусины качнулись и застучали друг о друга — сухо, дробно, как далёкий барабан. Он даже не сомневался. Она там. Больше просто негде. Раздвинул штору и полез наверх. Второй этаж оказался маленьким — теснее, чем он ожидал. Тут уже играла другая музыка — необычная, не джаз, а что-то синтезаторное, пульсирующее. Вдоль стен стеллажи с пластинками, от руки написанные ценники, две деревянные кабинки для прослушивания. В одной из них сидела Цубаки. Он заметил её не сразу. Она сидела боком, и тёмные волосы упали вперёд, почти полностью скрыв лицо. Только пальцы жили своей жизнью. Вырисовывали невидимые узоры на колене. Наушники обнимали голову, торшер рядом лил мягкий свет на плечо. Он остановился у стеллажа, не стал подходить сразу. Чуть сместился в сторону, чтобы увидеть её лицо. Глаза закрыты, губы приоткрыты, брови сведены — не сердито, а так, будто музыка рассказывала что-то важное, и она боялась пропустить хоть ноту. У соседнего стеллажа парень в странной шляпе задумчиво вертел в руках конверт с пластинкой, бормотал что-то себе под нос и, кажется, вообще не замечал ничего вокруг. Аомине обогнул его и подошёл к кабинке. Потом постучал пальцем по стеклу. Она вздрогнула, открыла глаза. Увидела его и улыбнулась широко, так что блеснули зубы. Он открыл дверцу. — Ты меня выследил, — сказала она громче обычного. — Ты исчезла. Я пошёл искать. Это спасательная операция. — В кафе?! Он наклонился и стянул наушники с её головы. Их глаза встретились. — А теперь еще раз. Тише. Она выдохнула. Он всё ещё держал наушники в руке, потом присел на свободный край стула, боком к ней. — Я говорила громко? — Чуть громче, чем надо. Она потёрла ухо и подвинулась, освобождая место, чтобы он сел нормально, а не ютился с краю. — Двигайся, — сказала она и поманила его ладонью. — Тут ещё одни наушники есть. Она протянула ему конверт — чёрно-белое фото, короткая стрижка, прямой взгляд. Имя в углу: Маки Асакава. — Знаешь её? Он покачал головой. — Я заметила ее на дальней полке. У неё взгляд такой... будто она уже всё про тебя поняла. Он хмыкнул. — Послушай. Она осторожно надела наушники ему на голову, поправляя дужку, чтобы сидели удобнее. Он потянулся помочь, и его ладони легли поверх её пальцев. Он тут же их убрал. — Ты музыку включать собираешься? — спросил он. — Уже включила. Ты просто не слушаешь. — Слушаю. Только тихо пока. В наушниках у обоих плыл низкий, прокуренный голос. Он слушал, но смотрел не на проигрыватель, а на неё. Она сидела рядом, опустив глаза на конверт, и просто слушала, чуть нахмурившись. Он разглядывал её профиль, то, как наушники мягко сжали волосы у виска. Потом она подняла взгляд. Он тут же отвёл свой. Носок его кроссовка мелко подрагивал, почти незаметно. Дайки уставился на крутящийся диск. Цубаки разглядывала его лицо. Меж бровей залегла тонкая складка. Он не хмурился сейчас, но эта линия уже жила там постоянно. Челюсть чуть выдвинута вперёд, будто он то ли собирался что-то сказать, то ли держал это что-то за зубами. Он не смотрел на неё. Но знал, что она смотрит. И кроссовок дрогнул опять. Он стянул наушники. Музыка ещё играла. Она тоже стянула. — Ну? — спросила она. — Не знаю. Поёт так, будто ей плевать, слушаешь ты или нет. Аманэ чуть склонила голову. Ничего не сказала. Просто смотрела на него с лёгкой улыбкой. — Что? — Он выдержал её взгляд, но первым отвёл глаза — на пластинку, которая всё ещё крутилась. Она нахмурилась, расправила плечи и низким голосом, с ленцой протянула: — «Неплохо осадила». Он фыркнул и покачал головой — не ожидал, что она запомнила. Да ещё и с его интонацией. — Я спал. А ты меня разбудила. — Ты сам заговорил. Он поставил палец на вращающийся диск — звук поплыл, исказился. — И что? Не понравился? — Он снял пластинку, начал крутить в пальцах. — Я этого не говорила. — Но и не сказала, что понравился. — А надо? Он придвинулся ближе. Колени соприкоснулись. Она не отодвинулась. — Надо. Для статистики. — Какой статистики? — Кому я сегодня понравился. Официанту — нет. Парню в дебильной шляпе — вряд ли. Остаёшься ты. — Он загнул пальцы, перечисляя, но смотрел прямо на неё. Она сделала вид, что задумалась. Поджала губы, посмотрела в потолок. Потом снова на него — и задержала взгляд на морщинке меж его бровей. А он смотрел на её закушенную губу. — Мне надо подумать. Это серьёзный вопрос. — Думай быстрее. Чай стынет. Она не ответила. Посмотрела на его губы. На секунду. Потом резко выпрямилась. — Ой, точно. Мои эклеры. — Вспомнила наконец. Он легонько коснулся пластинкой её макушки — не ударил, даже не стукнул, просто приложил, как кладут руку на плечо, только не рукой. Она улыбнулась, и ресницы дрогнули. Пластинка с тихим шорохом ушла в конверт. Маки Асакава глядела с обложки — спокойно, понимающе, будто действительно всё про него знала. Аманэ замерла в дверях кабинки на секунду, будто хотела обернуться. Но не стала. Просто вышла. Она села за столик, взяла фисташковый эклер и откусила. Глаза расширились на секунду, будто она ожидала одного вкуса, а получила совершенно другой. Потом медленно выдохнула. — Так вкусно, — сказала она негромко. Скорее себе, чем ему. Аомине сел напротив и отпил слегка остывший чай. Взгляд сам скользнул к эклеру в её руке, к тому самому боку, где ещё полчаса назад красовалась вмятина от его пальца. Теперь крем растёкся обратно, будто ничего и не было. Никаких улик. Он спрятал улыбку в уголках губ. Почти незаметно. — Ты сладкоежка, — сказал он, подперев щёку ладонью. — Нет. Редко ем сладкое. Поэтому каждый эклер — событие. Она повертела надкушенный эклер в пальцах, разглядывая его. — Этот — точно. Потом протянула эклер к нему. — Попробуешь? Он качнул головой. Но взгляд задержался не на эклере — на уголке её губ, где блестел крем. — У тебя тут. — Он ткнул пальцем в воздух, показывая на своё лицо. Она слизнула, но промахнулась. Крем остался на месте. Он молча взял салфетку и протянул ей. Она вытерла, и уголок её губ дрогнул. — Спасибо. Она огляделась. Официанта за стойкой не было. Только пустая кофемашина и забытая тряпка на краю. Тогда она вздохнула, полезла в сумку и достала тот самый тюбик. Сдвинула колпачок — внутри лезвие. Маленькое, узкое, аккуратное. Она разрезала эклер быстро и ровно. Аомине проводил взглядом знакомый предмет. На его лице ничего не дрогнуло. Просто смотрел, как она управляется с лезвием, как спокойно её руки двигаются. Ничего не сказал. Аманэ перехватила его взгляд и на секунду замерла. — Тебя это не удивляет? — Я уже сбился со счёта, сколько раз ты меня удивила. Она вытерла ножичек салфеткой и убрала обратно в сумку. Потом подняла на него глаза. — Для чего он тебе? — спросил он негромко. — На всякий случай. Пригодился ведь. Он не стал уточнять, что за случай. Просто кивнул, глядя ей в глаза. Она положила половину на блюдце перед ним и, не сказав ни слова, отвернулась к окну. Кот на подоконнике лениво приоткрыл глаза и уставился на неё. Она продолжила есть свою половинку, поглядывая на кота, и вдруг отломила крошечный кусочек эклера и протянула ему. Кот потянулся, обнюхал и начал осторожно слизывать крем с её пальца шершавым языком, чуть щекотно. Она улыбнулась уголком губ. Аомине опустил взгляд на свою половину эклера. Потом перевёл на неё — на её палец, который кот всё ещё облизывал, на лёгкую улыбку, которую она даже не прятала. Он взял эклер и откусил, продолжая смотреть на них обоих. — Вкусно? — спросила она негромко. — Нормально, — отозвался Аомине. Она покосилась на него. — Я вообще-то у кота спрашивала. Аомине хмыкнул в чашку. Аманэ чуть почесала кота за ухом. Затем он, недолго думая, спрыгнул с подоконника и грузно приземлился прямо на ее колени. Она тихо ойкнула — кот был тяжёлый и совершенно не церемонился. Потоптался, выпуская когти, покрутился, устраиваясь поудобнее, и наконец замер, довольно свесив лапу. Аманэ сидела, боясь пошевелиться. — Какой наглый и самодовольный котяра, — отметил Аомине. — Похож на тебя. — Я бы согласился, если бы тоже сейчас лежал вот так на твоих коленях. — Ну так попроси. Может, разрешу. — Серьёзно? — Нет. Но ты попробуй. Он улыбнулся. Она тоже. Кот заурчал громче и прикрыл глаза с видом абсолютного превосходства. Аомине смотрел на эту довольную морду и где-то глубоко внутри ему завидовал. Аманэ оглядела зал. Аомине крутил стеклянную бутылку из-под кофе — медленно, рассеянно. Горлышко постукивало по столу. За дальним столиком девушка с короткой стрижкой и множеством серёжек в ухе увлечённо рассказывала что-то, размахивая чайной ложкой, и двое парней смеялись. У стойки парень в шляпе пил кофе, глядя в одну точку. В углу, у окна, взрослая пара то переходила на шёпот, то срывалась на громкие фразы. Аманэ различила китайский — быстрый, резкий, с шипящими окончаниями. Женщина с красными бусами на шее и такой же помадой скрестила руки. Мужчина снял очки и тёр переносицу. Аманэ смотрела на них. На то, как женщина отворачивается к окну. Как мужчина тянется к её руке и отдёргивает пальцы. Аомине перехватил её взгляд. Бутылка в его пальцах замерла. — Это китайский? — спросил он. — Да, — ответила она, не оборачиваясь. — Какие ещё языки знаешь? Она повернулась к нему. Кот на коленях недовольно перевернулся. — Китайский, корейский. Французский — но там такая грамматика, что проще выучить китайский заново. — Она закатила глаза и отмахнулась. — Английский уже как родной. Итальянский… — поморщилась и почесала кота за ухом, — хуже всех. — Почему? — В школе было тяжело. Хорошо, что мы были там летом и я пробыла недолго. Успела выучить только «спагетти», «грацие» и «скузи» — это «извините». Самое полезное слово. Он усмехнулся краешком губ. Бутылка в его пальцах сделала последний оборот и замерла. Она проводила её взглядом, потом посмотрела на него. И, не говоря ни слова, потянулась через стол, стараясь не потревожить кота. Пальцы сомкнулись на стекле, она убрала её подальше от его рук. — Теперь у тебя нет бутылки. Что будешь делать? Он откинулся на спинку стула. Ладони легли на колени. — Просто сидеть. — Он выдержал паузу, не отводя взгляда. — И смотреть на тебя. Тишина сгустилась. А потом она произнесла — мягко, с лёгкой тенью улыбки: — 그럼 계속 봐.¹ Он моргнул. — И что это значит? — Хочешь знать? — Она слегка подалась вперед. — Тогда наклонись ближе. Он опёрся локтями о стол и двинулся к ней. Теперь они сидели лицом к лицу, и воздух между ними сгустился, стал тёплым, почти осязаемым. Она смотрела на него, и улыбка тронула её губы помимо воли — уголками, едва заметно. Он был слишком близко. Слишком наивно ждал. Она чуть склонилась, на мгновение опустила взгляд на его губы. Он почувствовал тепло её дыхания, когда она прошептала: — T'as vraiment envie de savoir? ² — Ты издеваешься? — Возможно. Он опустился на стул, выдохнул. По её лицу было ясно: не скажет. Он хмыкнул и скрестил руки. Ладно. Пусть будет так. Она протянула ему эклер, держа его тремя пальцами — легко, почти невесомо. — Держи. Тебе же нужно чем-то занять руки. Он скользнул взглядом с эклера на неё. Вместо того чтобы взять, обхватил её запястье, легко, но уверенно, пальцы легли на тонкую кожу, туда, где бился пульс. Она замерла. Дайки наклонился и откусил прямо из её рук, не сводя с неё глаз. Крем остался в уголке его губ, и Цубаки невольно проследила, как он слизнул его, быстро, почти незаметно, но она заметила. Он отпустил её руку. Цубаки задержала взгляд на эклере, на неровном крае, на отпечатке его зубов, и поднесла к губам. Откусила с того же бока. Ничего не сказала. Аомине издал короткий смешок. Этот эклер был точно лучше первого. Аманэ заметила стаканчик с одноразовыми палочками на краю стола, потянулась, взяла одну. Зажала в зубах, собрала волосы в высокий пучок и одним движением просунула палочку. — Тут стало жарко. Шея открылась — длинная, бледная. Аомине смотрел. На секунду ему показалось, что в волосах блеснули гранаты, но он моргнул, и это снова была просто палочка с синим узором. Она поправила пучок, несколько прядей всё равно выбились. Аомине всё ещё смотрел на неё, когда громкий хлопок по столу разорвал тишину. Кот испуганно спрыгнул с коленей Аманэ и метнулся за стойку. Она вздрогнула и обернулась на звук. В углу, у окна, сидела та самая пара. Мужчина ударил ладонью по столу, сильно, наотмашь, и теперь замер, глядя на свою руку, будто сам не ожидал от себя такого. Женщина напротив не шелохнулась. Потом тихо, на китайском, сказала что-то, коротко и резко, поднялась и пошла к выходу. Дверь звякнула и закрылась. — Бесит, когда так делают, — сказал Аомине. — Как? — Орут при всех. Как будто это что-то докажет. Теперь он сидит один, она свалила. И кому легче? Цубаки перевела взгляд с мужчины на него. — Ты говоришь так, будто сам никогда не злился. — Я злюсь. Но не при всех. Он осёкся. Потому что было. Пару раз срывался. Но сам не лез. — Почти не при всех, — поправил он. — Просто не люблю, когда мне пытаются что-то доказать. Или навязать. Тогда я не молчу. Аманэ посмотрела на него, потом на мужчину за пустым столиком. Тот как раз подозвал официанта и попросил счёт. — Она вышла, но дверь не хлопнула. Если бы хотела уйти навсегда, хлопнула бы. А так — просто вышла. Может, ждёт, что он догонит. Аомине проследил за её взглядом. — А он сидит. И кто, по-твоему, виноват? — Я видела только конец. Ссоры так не работают. Начало всегда где-то раньше. Намного раньше. — Она перевела взгляд на него. — А ты как думаешь? Ты же тоже смотрел. — Я думаю это не моё дело. У них свои заморочки, у меня свои. Он снова потянулся к бутылке. Пальцы нашли её почти на ощупь, начали крутить медленно, без цели. Аомине поднял на неё глаза. — Твои родители тоже так? Орут? Цубаки чуть качнула головой. Провела пальцем по краю чашки с остатком чая, на котором уже собралась тонкая плёнка. — Нет. Они не ругаются. Мама не позволяет. Но это не значит, что они всегда слышат друг друга. Просто у нас это тише. Без хлопков по столу. Она замолчала, и чашка под её пальцами чуть сдвинулась. — Она у меня молодец. Но иногда мне кажется, что она забыла, кто она без нас. Без папы. Без меня. И это страшно. Аомине ничего не ответил. Только бутылка в его пальцах замерла. — А твои? — спросила она. — У них тихо или громко? Он издал короткий смешок, и в нём промелькнуло что-то двусмысленное, но она не уловила. Взял бутылку, покрутил в пальцах. — Они вообще не ругаются. Может, и стоило бы. Хоть иногда. Вспомнили бы, что они вообще-то семья, а не соседи. Горлышко стукнуло. Он замолчал. Бутылка закрутилась быстрее. — Им бы развестись. Давно уже... Бутылка сорвалась, грохнулась об пол и разбилась вдребезги. Осколки веером разлетелись по плитке. Он пригнулся, быстро глянул на её ноги, убедился, что всё в порядке, и только потом потянулся к осколкам. — Не трогай, — она перехватила его руку. — Да я просто... — Порежешься. Но маленький осколок всё же чиркнул по указательному пальцу, и на коже выступила кровь. Цубаки, не сказав ни слова, зажала его палец в своей ладони — крепко, сильно, будто это могло остановить не только кровь, но и всё, что рвалось наружу. К ним уже спешил официант. Остановился над столиком, перевёл взгляд с осколков на их руки, потом на лица. Аманэ подняла на него спокойный взгляд и чуть склонила голову. — Извините. Это вышло не нарочно. Официант выдохнул, махнул рукой и ушёл за метлой с совком. Цубаки всё ещё держала его палец. Кровь уже почти остановилась, но ладонь не разжимала — будто забыла. Дайки посмотрел на их руки, на её пальцы, сжимающие его, и хмыкнул. — Даже бутылка не выдержала. А эти двое до сих пор вместе. Прикинь. Она ничего не сказала. Только провела большим пальцем по его костяшке — легко, почти невесомо. И отпустила. Официант вернулся с совком, быстро и молча убрал осколки, потёр затылок и глянул на часы. — Ребята... почти десять. А сегодня этот фестиваль... сами понимаете, полиции больше обычного. Он говорил без злобы. Аомине закатил глаза. Аманэ кивнула. Официант ушёл. В углу зашевелился мужчина. Положил на стол купюры и направился к выходу. Дверь звякнула и закрылась за ним. — Как думаешь, догонит? — спросил Дайки, глядя на дверь. Она перевела взгляд с двери на него. — Хочу верить, что да.