Пропадай

      Телега покачивалась на колдобинах северной дороги, и каждое её движение отзывалось в спине Зигфрида чем-то вроде удара молотка по железу. Он был жив, но этот факт уже не казался благом. Жив — значит, чувствует. А чувствует — значит, болит.       Дорога шла меж серых сосен, облитых дождём. С иных же, редких, ветвей о чём-то шептались тонкие ольховые листья. Княжье княжество, как называли эту землю, больше походило на вымерший угол карты, куда Бог не заглядывал лет двести. Тут всё было вяло, устало так. Только небо над головой — густое, свинцовое, словно забывшее про солнце.       Рядом с телегой брёл доктор Жюль — сгорбленный, с неестественно чёрными кудрями, в поношенной шляпе с пером, которое давно потеряло половину бородок. Он держал в руках котелок с мазью и ругался себе под нос по-провинциальному, будто спорил со Всевышним о качестве местной грязи.       — Тише ты, — пробормотал он, обернувшись к вознице. — Костями трясёшь… У меня тут барон северных земель, понимаешь ли, весь как пирог подгорелый.       Возница хмыкнул и потянул вожжи. Зигфрид приоткрыл глаза. Мир качался, чуть мутный, с красноватым отливом, будто его обожгли тем же пламенем, что и щёку Зигфрида. Половина волос у него сгорела, оставив жалкую бахрому на виске. Вторую половину доктор зачем-то смазал каким-то сладким маслом — теперь она блестела и пахла мёдом.       — Мёд на голове, — произнёс он хрипло. — Звучит почти как титул. Рыцарь Карамельной башни.       — Лучше быть мёдом, чем углём, — устало отозвался Жюль. — А то магистр Рудольф так поджарился, что я до сих пор не уверен, где у него грудь, а где плащ.       Говорил он легко, почти без почтительности, но с какой-то профессиональной грустью, словно давно привык к подобным проказам.       На другой телеге, позади, стонал Рудольф. Когда-то он казался Зигфриду самим воплощением воли — хоть и невысокий, а бронзовый, с серым взглядом северного камня. Теперь его голова лежала в луже крови, а сам он изредка сипел, как мехи кузнеца.       Всё закончилось для них слишком быстро. Сначала — тишина. Потом — треск. Потом — пламя, рыжее, жирное, расплавленное стекло.       А в том пламени — тень человека в синей одёже, странного кроя, без герба, без доспехов, с криком, больше похожим на площадной.       Его звали как-то по-детски. Лёша, кажется. Или Лешак, как шептали солдаты.       Смешной юнец, безродный, но при нём был зверёк, зелёный, с глазами, как янтари в болотной воде. Сначала в рядах нарочито смеялись: мол, враки всё, притащили просто заморскую ящерицу. Потом — перестали.       — Вы опять вспоминаете, — сказал Жюль. — Видно по глазам.       — А как не вспоминать? — Зигфрид попробовал приподняться, но тело словно налилось камнем. — Сколько нас было… тридцать? Пятьдесят? А теперь — сколько там нас в живых?.. А всё тот парень, с зелёной тварью!       Жюль пожал плечами.       — В этом и сила. Всё великое порой начинается с глупости.       Они ехали ещё долго. Лес редел, дорога вилась вдоль озера, серого, как ртуть. Где-то далеко, на том берегу, виднелись деревянные башни — княжеский град Филимонов. Сюда-то они и тащились, чтобы усмирить проклятых московитов.       Княжество было маленькое, как пригоршня, но гордое-прегордое. Князь Филимон, говорят, когда-то сам ходил в ратники, а теперь сидел в башне и пил отвары Жюля, от плутоватым же доктором выдуманных хворей. Солнце, дескать, его раздражало, звуки — тоже, а дочь его, Маруся, единственное утешение, была светла, как купающееся весеннее солнце в ряске.       О ней Зигфрид слышал ещё до похода. Говорили, что глаза у неё — утренняя роса на клинке, а голос — будто колокольный звон, только мягче, мягче. Для таких глаз и такие походы устраивают.       Но Зигфрид ехал не ради девичьих очей, а ради славы. И славу получил свою — в виде ожога.       — Я вот думаю, — сказал он, глядя в бесконечное небо. — Может, так и должно было быть? Орден наш сжечь, чтобы не плодились мы, как сорняк.       — Философия у вас проснулась, — проворчал Жюль, доставая флягу. — Это бывает после хорошего жара.       Он подал флягу, и Зигфрид сделал глоток. Брага была русская, густая, с привкусом сажи.       — А ты, Жюль, — спросил он. — Почему не убежал, когда всё вспыхнуло?       Доктор усмехнулся, не глядя.       — Потому что я не герой, а ремесленник. Это герои, вон, умирают, а ремесленники потом собирают их по частям.       Сказал это буднично, лишь в голосе было что-то усталое, точно повторял чужие, давно забытые слова.       Под вечер обоз добрался до предместий. Нежданный весенний снег сыпал мелкий, липкий. Деревья чинно молчали, почти не шевеля ветками. Только у ворот стоял мальчишка с деревянным копьём. Увидев рыцарей, он побледнел, потом вдруг перекрестился и убежал.       — Хороший приём, — фыркнул Зигфрид. — Тепло, хлеб, женщины бегут от нас, как от чумы.       — Может, и к лучшему, — ответил Жюль. — С вашими-то ранами, господин барон, вам всё равно не до женщин.       Ночевали в старом амбаре. Доски скрипели, пахло овсом и дымом. Снаружи ветер раскачивал ставни, и где-то за холмом ухал филин. Зигфрид лежал на спине, слушая, как Рудольф во сне зовёт кого-то — то ли Бога, то ли того самого зелёного зверя.       — Ты ведь видел его? — спросил он у Жюля. — Дракона.       Жюль замялся, потом кивнул.       — Видел. Маленький. Ему и года, может, нет. Но пламя у него — как у кузнечного горна.       — Как он мог быть настоящим? Как же…       — Вы же видели, барон, — усмехнулся доктор. — Вы горели от пламени чудовища, а люди из других миров как с неба падали — чем не легенда?       Зигфрид отвернулся и промолчал. Сон, как назло, не шёл.       Позже, когда прошли дни и ночи, а снег стих, Зигфрид лежал уже в своих покоях и смотрел в потолок, где золотистые узоры походили на языки пламени. Ему казалось, что он снова слышит шипение угля и видит, как рыжее пламя дьявольски пляшет на его коже.       И где-то там, за толщею живительной воды, человек по имени Лёша, пришелец с юга, смеётся, подбрасывая угля своему дракону. И смех его звучит так, будто сам воздух — песня, которой ещё никто не придумал слов.       В углу потрескивала свеча, а под потолком жужжала муха — видимо, единственное живое существо, которому здесь нравилось.       Зигфрид лежал неподвижно, как мумия. Руки и грудь перевязаны, шея в бинтах, голова — мешок с лекарственной кашицей. Пахло мёдом, смолой и смертью. Попробовал пошевелиться — из груди вырвался сип.       — Слу-уга! — хрипло произнеслось наконец.       Из-за ширмы показалась фигура — то ли мальчишка, то ли старик с лицом мальчишки. Маленький, косоглазый, в поношенном кафтане.       — Господин барон?       — Воды, — голос Зигфрида скрежетал, точно песок на зубах. — И зеркало.       — Зеркало?..       — Ты не ослышался. Принеси. Хочу посмотреть, остался ли я человеком или…       Слуга потоптался.       — Господин доктор сказал — не тревожить…       — Я — твой господин, бестолочь. Принеси.       Мальчишка вздрогнул, исчез за дверью и вернулся с чашей воды и маленьким зеркальцем, треснувшим посередине. Поставил чашу на табурет, подал зеркало дрожащими руками.       — Уйди, — Зигфрид мотнул головой. — Стой за дверью. Если услышишь крик — прибежишь. Если не услышишь — всё равно…       Слуга кивнул и исчез. Зигфрид остался один. Долго не решался поднять зеркало. Лежал, ощущая, как бинты пульсируют на лице, словно живые. Потом вздохнул, взял зеркало в ладони.       Посмотрел.       Мир качнулся.       На него глядел кто-то другой — бледный, с обожжённой щекой, которая пошла коркой, с правым глазом, затянутым белёсой плёнкой. Волосы обугленные, губа рассечена. Один из зубов, передних, отсутствовал.       — О, Господи… — выдохнул он.       Провёл пальцем по щеке — кожа осыпалась, как сажа.       — Барон Северных земель… — с горечью пробормотал Зигфрид.       Смех вышел сухим, как кашель.       Сжал зеркало — и оно треснуло окончательно. Осколок впился в ладонь, кровь выступила и закапала на простыню.       — Ах ты, зараза! — выругался. — Как же это… как же жить-то теперь…       Он метнул зеркало в стену. То звякнуло, разлетелось. Один осколок попал в картину — в лоб ангела, оставив тонкую полосу.       Слуга выглянул, побледнев.       — Господин?..       — Убирайся! — рявкнул Зигфрид. — Вон!       Слуга исчез так быстро, будто растворился. В комнате стало тихо. Только свеча потрескивала, и где-то в углу шуршала мышь.       Зигфрид медленно опустился обратно на подушки. Из раны на ладони капала кровь. Он не вытирал — пусть течёт. Всё равно постель уже пропахла мазями и горем.       Мысли текли вязко. Зигфрид вдруг вспомнил её — Адель. Дочь герцога фон Тильманов. Хрупкая, с руками, тоньше веточек. Он когда-то целовал эти руки, немного боясь. Адель говорила тихо, как если бы слова были для неё чем-то стыдным.       — Вы должны быть смелым, Зигфрид, — говорила она. — И добрым.       Он и был. Смелым. А вот что добрым — не уверен.       И глупым — совершенно точно.       Теперь она, наверное, слушает сводки, где сказано, что «рыцарский орден потерпел поражение от местной московитской нечисти». И, может, даже плачет. Хотя, скорее, от облегчения. Ведь не придётся теперь выходить замуж за урода.       Зигфрид представил, как она увидит его — с обожжённым лицом, с пустым глазом. Как отступит, как уронит платок.       «Адель, это же я, ваш Зигфрид».       «Нет. Не вы это, не вы».       Сердце сжалось. Он повернулся на бок — боль резанула, но он не остановился. Закрыл лицо в подушке. Пахло лекарствами и потом. И подушка вдруг стала какой-то слишком мягкой, будто звала. И Зигфрид зарыдал. Без звука, но так, что тело вздрагивало.       Глупо было бы плакать — рыцарю, барону. Но плакали ведь даже стены — капля за каплей. Почему бы и человеку не разразиться слезами? Время растянулось. Свеча догорела. Снаружи ветер выл, что псалом.       В дверь тихо постучали.       — Господин барон?       Он не ответил.       — Господин доктор велел спросить, живы ли вы.       — Нет, — сказал Зигфрид. — Передай: помер.       — Так и сказать?       — Так и скажи. Пусть порадуется.       Молчание. Потом шаги отдалились. Зигфрид повернул голову к окну. Там — ночь. За окном — снег, луна, стылое дерево. Всё чистое, чужое.       — Лё-ша, — прошептал он. — Чёрт бы тебя побрал, чужак. Что ты сделал с нами, со мной?       Но внутри он знал — не пришелец виноват. Ни дракон, ни князь. Сам. Всегда сам. Он был из тех, кто идёт туда, где обещана слава, а получает лишь ожог.       К утру его нашёл Жюль.       — Ну, вы, я смотрю, бодры, — доктор втащил табурет, сел, осмотрел следы: кровь на полу, разбитое зеркало, картину с трещиной. — Ах, поработали же…       — Хотел убедиться, что жив, — пробормотал Зигфрид.       — И убедились?       — К несчастью.       Жюль кивнул.       — Вот и я каждое утро то же самое думаю.       Он достал бинты, сменил повязки, замотал порезанную ладонь.       — Глаз я ваш излечу. Но будет шрам, — сказал он. — Красивый. Женщины любят шрамы.       — Но не такие же…       — Главное — не показывать, как вам больно.       Зигфрид усмехнулся.       — Ты, Жюль, старый подлец.       Когда доктор ушёл, он снова остался один. Тишина стала вязкой. Вспомнил, как всё начиналось — чистые доспехи, вышитые на камзоле лебеди, герб, орденские речи, смех товарищей. А теперь — бинты, мази, гной. Смешно. Он, барон северных земель, стал трупом, который ещё разговаривает. Глянул на свои руки — пальцы дрожали.       И вдруг понял, что больше не знает, что делать. Встать — не может. Сражаться — не с кем. Любить — некого. Только лежать. Лежать и ждать, когда сойдёт последний бинт.       За окном раздалось клекотание — будто смех. Он приподнялся, выглянул. Над лесом, далеко, мелькнул огонёк. Рыжий, живой. Зигфрид замер.       Пламя скользнуло по облакам и исчезло. А Зигфрид лёг обратно и вдруг улыбнулся.       — Ну что ж, значит, мир всё ещё сходит с ума. Значит, я не один.       И впервые за долгое время ему стало чуть легче.       Выздоравливать оказалось скучнее, чем умирать. Смерть хотя бы обещает финал, а жизнь после ожога — одно бесконечное «ещё чуть-чуть потерпи».       Зигфрид лежал в кресле у окна, укутанный в одеяло, и смотрел, как за стеклом течёт северный снег — мокрый, тяжёлый, будто устал падать. На подоконнике стояла миска с водой, от которой пахло уксусом.       Доктор сидел в углу, листал какой-то потрёпанный трактат по медицине, а больше — по колдовству, и мурлыкал себе под нос.       — Когда я говорил, что вы будете жить, — сказал он, не отрываясь от страниц. — Я не предполагал, что вы начнёте этим злоупотреблять.       — Я просто смотрю, — скупо ответил Зигфрид. — В окно.       — Это уже тревожно. У людей вашего темперамента после долгих раздумий обычно начинаются религиозные прозрения. Или войны.       Зигфрид усмехнулся.       — Я слишком ленив для войны сейчас…       Прошло три месяца с той ночи, когда рыжее пламя выжгло половину ордена. Раны затянулись, шрамы затвердели, волосы на правом виске выросли заново — короткие, трава после пожара. Повреждённый глаз снова начинал видеть — мутно, как сквозь воду, но всё же видеть.       Порой Зигфрид вспоминал, как всё началось. Тот берег озера был холоден всегда, даже летом, там всегда стоял лёгкий туман. Зигфрид тогда как раз объезжал границу своих земель, когда заметил: у воды стоит человек.       Незнакомец был босой, в странной синей одежде, не из шерсти, не из кожи — гладкой, как ткань для знамён. Волосы русоватые, глаза живые, беспокойные. В руках — странный оранжевый короб. И вдруг из камня, куда важно ткнул сапогом, вылез зелёный зверёк — будто ящерица, но крупнее, крупнее… Зигфрид тогда ещё вспомнил древние сказы о драконах, повёл себя будто б нервная девица… Стыдно.       С тех пор он знал: где-то есть дверь. Не миф, не символ, а настоящая — на том берегу, у тростника и лопухов. И если туда вошёл один — то может войти и другой.       — Вы опять задумываете что-то безумное, — сказал Жюль, не поднимая головы. — Вижу по глазам.       — Не безумное. Исследовательское. Я хочу, — начал Зигфрид. — Вернуться на тот берег. Понять, как он перешёл. Может, там вход.       — В ад?       — В иной мир. Где всё иначе. Где огонь рыжий и люди смеются, даже когда горят.       Жюль вздохнул.       — Я, конечно, немолод, но не настолькo, чтобы отправиться вместе с вами, господин барон.       Зигфрид слабо улыбнулся.       — Я пойду один.       — Вот только тело у вас, может, и зажило… А душа — вряд ли.       Чтобы хоть чем-то занять себя, Зигфрид стал рисовать. Сначала — на стенах, потом — на пергаменте. Он помнил, как выглядел тот пришелец, и пытался воссоздать его одежду. Выводил узкие штаны, странную рубаху с длинными рукавами, без пуговиц, обувь без шпор.       — Что это за балаган? — спросил Жюль, увидав наброски.       — Это иноземное платье. Хочу заказать такое.       — Зачем?       — Хочу понять, каково это — быть не отсюда.       Доктор фыркнул, но всё же позвал портного.       Портной пришёл смиренный, седой, с ниткой на руке и запахом воска. Зигфрид показал ему рисунок.       — Сможешь сшить?       — М-м… ткань странная, господин. Что это за материя?       — Не знаю. Сделай похожее. Пусть будет шерсть, но тоньше. Цвет — как утреннее небо.       Портной кивнул, с сомнением, но поклонился.       Через неделю костюм был готов. Когда Зигфрид впервые надел его, Жюль едва не поперхнулся вином.       — Вы похожи на пьяного менестреля, которого раздели и завернули в занавеску!       — Привыкай, — сказал Зигфрид. — Так одеваются пророки.       — Или сумасшедшие. Разница невелика.       Со временем ему позволили выходить в сад. Зигфрид бродил между голых деревьев, в своём новом одеянии, и чувствовал, как мир вокруг смотрит на него с подозрением. Слуги крестились, девушки шептались.       Зигфрид же усмехался. Пусть. Всё, что новое, всегда смешно. Иногда он садился у пруда и смотрел в воду — надеясь увидеть то же дрожание, что и на том берегу. Вода оставалась обычной. Только отражение смотрело устало и чуть безумно.       Месяцы шли. Зима медленно сдавалась. На высокие башни капала вода, вороны кричали лениво.       Глаз, обожжённый когда-то пламенем, теперь различал цвета. Сначала смутно, потом чётче. Мир возвращался к нему — но уже не тот. Всё будто выцвело: золото стало медью, синий — серым. Зигфрид, конечно, говорил об этом Жюлю.       — Это просто рубец на зрительном нерве, — объяснял доктор. — Мир тот же. Это вы стали другим.       — Тем лучше, — хмыкнул Зигфрид.       Жюль лишь усмехнулся.       Когда волосы отросли до прежней длины, Зигфрид вызвал парикмахера. Тот был молод, из местных, говорил шепеляво и боялся прикасаться к барону.       — Подравняй, — сказал Зигфрид. — Чтобы я не пугал женщин и зеркала.       Парикмахер дрожал, как осиновый лист, но сделал всё ловко. Белые пряди казались невесомыми, тонко обрамляли лицо с длинноватым тонким носом и усталыми светлыми глазами.       — Ну? — спросил Зигфрид.       — Лучше, господин. Теперь вы и правда похожи на себя прежнего…       Зигфрид довольно фыркнул.       Иногда по вечерам он надолго засиживался у камина. Да и Жюль порой приходил, приносил вино. Они молчали, потом начинали перешучиваться.       — Помнишь, как ты меня выхаживал? — спрашивал Зигфрид. — Я тогда думал, что умру.       — А я так надеялся, что заплатят вперёд.       — Заплатили?       — Нет. Но вы живы, это даже дороже. Хотя, честно говоря, не для всех.       Иногда смеялись. Иногда пили молча.       Но каждый раз, когда угли тлели в камине, Зигфрид видел в них рыжее отражение — и понимал, что всё ещё не отпустил.       Весной, когда лёд на озере треснул, он снова вышел к воде. Стоял на том же месте, где когда-то видел пришельца.       Воздух был прозрачный, с запахом хвои. Зигфрид закрыл глаза — и на мгновение показалось: где-то совсем рядом звучит смешок, лёгкий, как ветер. Смех чужака.       Он открыл глаза — никого. Только озеро.       — Лёша… — сказал он тихо. — Если ты всё ещё где-то здесь, мерзавец, — подай знак.       В ответ тишина. Только капли тающего снега падали с веток. Но Зигфриду вдруг почудилось: по поверхности воды пробежала дрожь. Та самая, зеркальная. И Зигфрид впервые за долгие месяцы почувствовал, что жив — не потому, что дышит, а потому что ждёт, пусть и чего-то невозможного.       Позднее вечером он вернулся в покои. Жюль спал в кресле, с открытой книгой на животе. Зигфрид укрыл его плащом, налил себе вина и сел к окну.       Снег больше не шёл. Луна висела низко. Он взял перо и стал рисовать — линию берега, силуэт человека у воды, маленького дракончика. И приписал внизу:       «Если граница есть, значит, найдётся и путь. А если путь есть — значит, я ещё не закончил».       Зигфрид усмехнулся, поставил точку и не почувствовал боли. Только тихое, странное любопытство — то, с которого, кажется, и начинается всякая магия.       Следующий день выдался серым и вязким, как негодное молоко. Зигфрид стоял на крыльце замка, в своём новом одеянии — узкие тёмные штаны, длинная шерстяная рубаха, высокий ворот, под которым прятались шрамы. На нём это смотрелось неестественно, словно барона переодели в шута. Признался в этом самому себе давно, но привычке не изменил.       — Господин, вы точно хотите туда идти? — спросил Ханс, тяжёлый, как дуб.       — Ещё как хочу, — ответил Зигфрид. — Если уж сгорел — должен знать, от чего.       Петер, тощий, сутулый, с глазами, вечно виноватыми, поёжился:       — Говорят, вода там мёртвая.       — Тем более…       Зигфрид взял плащ, накинул капюшон. Ветер пах болотом и железом. До озера добрались под вечер. Небо, низкое и медное, висело над ними скорбно, но вода была спокойной и казалась странно глубокой.       — Тут вы встретили его, да, господин? — спросил Ханс.       — Здесь, — сказал Зигфрид. — Прямо у того камня.       Он спрыгнул вниз, на влажный песок.       Птицы не пели, даже комары держались подальше. Зигфрид стоял у воды, молчал. Вассалы переглядывались.       — Может, не стоит? — прошептал Петер. — Всё это как-то… не по-людски.       — А по-людски, Петер, — ответил Зигфрид, — Это как? Сидеть у камина и ждать смерти?       Снял сапоги, ветер бил по лицу. Ханс шагнул вперёд, неуверенно.       — Господин, я не позволю вам лезть туда одному.       — Тогда стой и смотри, — произнёс Зигфрид. — Если не вернусь — продай кобылу, но не трать на похороны.       Он сделал шаг в воду. Холод обжёг. Второй шаг — колени. Третий — грудь. Зигфрид вдохнул — и нырнул. Вода сомкнулась над ним мгновенно, мир исчез. Остались лишь пузырьки, вязкие тени и чувство, будто тащат вниз за волосы.       Зигфрид пытался грести, но течение было живым. Оно звенело, шипело, тянуло — будто кто-то под водой ждал и смеялся. Свет сверху превратился в зелёную ленту, потом и она пропала.       Зигфрид видел — или ему казалось — огромную тень, скользящую мимо. Плавники, как занавеси, чьи-то глаза, как луны. Рыбы с человеческими лицами, усмехающиеся. Он рванулся вверх, но силы уходили, лёгкие горели.       Зигфрид подумал: «Так вот каково это — умереть второй раз».       И тогда — удар. Свет. Он вылетел из воды, как выброшенная сетью рыба, и ударился о что-то твёрдое, холодное. Воздух пах солью, ржавчиной и… жареными сосисками?       Зигфрид кашлянул, открыл глаза — и увидел над собой небо. Не медное, не вечно-серое, а в странных, неестественно ярких пятнах света.       Сбоку кто-то кричал:       — Эй! Мужик! Ты живой?!       Перевернулся. Сначала разглядел блестящие железные цепи, какие-то фонари, тёмную воду, застывшую у бетонной набережной.       Затем — двоих людей. Парень и девушка. Парень — в длинном и плотном плаще, с растрёпанными волосами и зелёной бутылкой. Девушка — в странной накидке поверх недопустимо короткого синего платья.       И тогда Зигфрид узнал.       — Лёша…       Парень моргнул, пригляделся.       — Ну надо же. Барон Какой-то собственной персоной. А я думал, ты там сгорел окончательно.       Зигфрид открыл рот, но только закашлялся, выплёвывая воду. Маруся присела, подала руку, мелькнули голые колени, и Зигфрид зажмурился.       — Осторожней, прошу вас, — попросила она.       Они помогли Зигфриду сесть. Ночь вокруг была яркая, точно праздник: вдоль воды светились гирлянды, играла непонятная громкая музыка, пахло морем. Чудные люди смеялись, кто-то проходил мимо, даже не оборачиваясь.       — Где я?.. — выдохнул Зигфрид.       — Питер, чувак, — улыбнулся Лёша. — Две тысячи двадцать пятый год. Конец света уже прошёл, теперь просто скучно.       Зигфрид посмотрел на них.       — Маруся?.. Это же вы, княжна?       Она отвела взгляд, будто стыдно.       Зигфрид хотел ещё что-то спросить, но не смог. В горле стоял солёный ком — вода, тоска и все несказанные слова за эти месяцы. Лёша сел рядом, глотнул из бутылки и внимательно осмотрел Зигфрида.       — Слушай, ну ты, конечно, красавчик. Этот твой «лук» — прям постапокалиптический хипстер. Свитер зачётный, кстати, сам шил?       — Портной, — прохрипел Зигфрид.       — Ага. Уважуха. Только, барон, ты сейчас выглядишь так, будто сбежал с феста реконструкторов, но заблудился во времени.       Маруся тихо сказала:       — Лёш, не издевайся. Он же испуган.       — Да ладно тебе, — Лёша хмыкнул. — Он парень крепкий. Огонь, вода, и теперь вот — Севкабель. Это, между прочим, ещё один круг ада.       Хлопнул Зигфрида по плечу.       — Расслабься, друг. Ты жив. Ну, относительно.       А Зигфрид всё смотрел по сторонам. Странные железные птицы, что летали над городом. Люди с огнями в руках — стеклянными, как амулеты. Гул, не похожий ни на ветер, ни на трубы. Мир был жив, но чужд. И всё равно в нём что-то пульсировало — то же безумие, что однажды вызвало рыжее пламя.       — А дракон… — выдохнул. — Где он?       Лёша усмехнулся.       — Дома. Остался с мамкой. Всё норм.       Он подмигнул.       — Если вдруг вернёшься — передай твой король мой пламенный привет.       Зигфрид нахмурился.       — Что ты такое говоришь?       Лёша легкомысленно рассмеялся, а Маруся присела ближе, глядя Зигфриду в лицо.       — Эти шрамы… — она едва коснулась пальцами его щеки. — Это всё из-за нас. Прости.       Он отвернулся.       — Уж кого, а не вас мне винить, княжна.       Повисло молчание. Только шум воды и далёкая музыка — ритм, который бился в сердце ночи.       Лёша встал.       — Так. Плачем потом. Сейчас — греться. У нас недалеко «Порто кафе». Там есть плед, чай и настолки.       Он подал Зигфриду руку.       — Пойдём. Тут не Средневековье, у нас за простуду не сжигают. Пока.       Зигфрид встал. Ноги дрожали. Ветер хлестал в лицо, но воздух был сладкий — как после грозы. Они пошли вдоль набережной, яркие краски отражались в лужах.       Города этого Зигфрид не знал, но в нём было что-то древнее, точно сама его сущность помнила, как тонут миры.       — И что ты теперь делать будешь? — спросил Лёша, когда они вошли в тёплое помещение.       Зигфрид замялся.       — Не знаю. У меня нет ни дома, ни титула.       — Отлично, — сказал Лёша. — Значит, всё возможно.       Он кивнул на сцену, где парень с длинной лютней пел что-то невнятное.       — Можешь стать актёром. Лицо у тебя — огонь. Шрамы — это бренд. Девчонки обожают трагических героев.       Зигфрид усмехнулся — искренне. Маруся принесла чай, села рядом. Почувствовал — пальцы дрожат.       — Мы ведь… не должны были так встретиться, — прошептала она.       — Но как-то получилось…       Ночь за окном густела. Ветер дул с залива. Зигфрид пил чай, кутаясь в плед и чувствуя, как тепло медленно возвращается в тело. В голове шумело — то ли от усталости, то ли от того, что мир больше не делился на реальный и волшебный. Посмотрел на Лёшу и Марусю. Они смеялись, перебрасываясь словами, словно ничего невероятного не произошло.       — Может, — сказал тихо. — И правда остаться.       Лёша поднял бровь.       — Вот и славно. Я тебе ещё не показал же, что такое интернет.       Маруся прыснула.       — Ты ужасен.       — Зато реалист.       Позже, когда уже вышли из кафе, город дышал тёплым туманом. На воде отражались огни моста. Лёша протянул Зигфриду тонкую бумажную скрутку, что горела на конце красным огоньком.       — Хочешь попробовать?       — Это что, ваш яд?       — Практически. Но узаконенный.       Зигфрид взял, вдохнул дым — закашлялся. Лёша хлопнул его по спине.       — Видишь? Уже почти свой.       Зигфрид улыбнулся. Мир был безумен, но жив. И, возможно, это стоило того, чтобы остаться.       Долго всматривался в воды залива. Где-то там, под толщей воды, всё ещё шевелились чудовища и старые воспоминания. Зигфрид хотел им сказать: «Я вернусь». Но понял — не стоит. Пусть спят.       Когда же шли вдоль пирса, Лёша вдруг обернулся.       — Эй, барон. Если тебя кто спросит — скажи, мол, актёр. Люди здесь верят в кино больше, чем в чудеса.       Зигфрид кивнул.       — А ты кто теперь?       — Я? — Лёша ухмыльнулся. — Простой нахимовец, который однажды вынырнул не совсем там.       Маруся взяла их обоих под руки. Трое шли в темноту, под дождь и радужный свет, и казалось, что где-то далеко, за гранью света, старый мир медленно, благодарно закрывает за ними дверь.