Судьбушка

      В квартирке стоял запах нагретого пластика и осеннего дождя. Маруся включила ноутбук, поставила перед Зигфридом кружку с кофе.       На экране мелькали лица, раскрашенные блёстками и грустью: подростки в клетчатых рубашках, парни с обесцвеченными волосами, девочки с чёрными стрелками на пол-лица. Фоном шла песня — звонкая, немного неестественная, фальшивая, с детской интонацией: «Я в танце погибну, от судьбы я не убегу…»       Зигфрид наклонил голову, как пёс, не понявший команды.       — Это что такое — заговор?       — Это — «Пошлая Молли», — засмеялась Маруся. — Мне Лёша рассказывал про то, как было восемь лет назад. Тогда все танцевали так, будто завтра конец света.       — А сегодня — что?       — Не знаю даже… Наверное, просто осень.       Зигфрид посмотрел в окно. Серые крыши Купчино тянулись в бесконечность, как ледяные поля его родных Северных земель. Только здесь пахло асфальтом, а не сосной, и в небе вместо воронов стрекотали время от времени вертолёты.       Зигфрид всё ещё удивлялся мелочам. Тёплый пол продолжал манить, гладкий камень, под которым, по его убеждению, жила приручённая саламандра. Порой Маруся подсаживалась рядом. На ней была тонкая майка, тёплые носки с ромбами и серьги с крошечными розами. Волосы пахли мятным шампунем.       — Ты стал каким-то грустным…       — Нет, что ты. Не волнуйся, пожалуйста. Это не продлится долго, уверен.       Как же ему нравился звук её голоса — немного уставший, чуть насмешливый.       Через несколько дней Маруся вновь показала ему Ютуб. Сначала Зигфрид считал это чем-то вроде говорящего зеркала — оттуда действительно говорили, спорили, пели, ругались. Алгоритмы предложили «ностальгические треки 2017 года». Он слушал, как эти певцы жалуются на жизнь, на любовь, на скуку, и кивал — будто понимал.       — Почему они все такие печальные? — всё ж спросил.       — Здесь тоже бывает страшно взрослеть, думаю, — ответила Маруся.       Её волосы блестели от света экрана. Зигфрид поймал себя на мысли, что перестал бояться этих странных предметов — проводов, кнопок, лампочек, вовсе то было не ведьмовство.       Однажды поехали с Марусей в некую «Ионотеку» вечером, когда Лёша был в командировке. Маруся сказала, что там «атмосфера». Зигфрид представил некое капище, и в чём-то оказался прав.       На входе охранник равнодушно махнул рукой, и Зигфрид впервые в жизни услышал слово «фэйсконтроль».       Внутри пахло пивом, табаком и сладкой резиной. Свет мигал костром, и из прямоугольных жилистых существ лилась музыка — громкая, бессмысленная, но живая.       «Мы с тобой не будем никогда, никогда, никогда…»       Зигфрид стоял, не зная, куда деть руки. Маруся, смеясь, потянула его на танцпол.       — Просто двигайся, — крикнула сквозь шум. — Как будто хочешь согреться!       Он попробовал. Поначалу неловко, сдержанно, но потом позволил себе чуть больше — шаг, поворот, случайное касание плеча. Маруся плясала рядом — быстро, порывисто, словно давно привыкла, словно гнала свою собственную тоску по былому.       В ясных глазах отражались вспышки света — белые, синие, красные. Зигфриду показалось, что он снова в бою. Только теперь врагов нет, и всё, что остаётся — просто дышать. Они, конечно, выпили — «для храбрости». Вино было дешёвое, но голова шла кругом. Зигфрид смеялся, вспоминая охоту, зимние пиры, рассказывал про своего конюшего, который уверял, будто куры чувствуют грозу.       Маруся слушала и улыбалась, а в глазах у неё блестело что-то совсем иное.       В какой-то момент зазвучала новая песня — медленная, гладящая по сердцу морской водой. Маруся повернулась к Зигфриду, протянула руку, стащила с табурета.       — Пойдём.       «Когда ты устанешь стрелять врагов, казнить друзей, иди ко мне и смотри…»       Он не знал, как здесь принято, но позволил ей положить ладонь себе на плечо. Прижалась ближе. Тепло её тела пробивало ткань рубашки, чувствовал, как бьётся чужое и близкое сердце. Всё было просто и страшно.       — У нас танцевали по-другому, — прошептал он.       — А у нас теперь — вот так, — ответила она, не отводя глаз.       Положила голову ему на грудь, осторожно обнял её за локти. Музыка звенела, словно время решило остановиться.       «Когда ты стоишь у этой черты, из тысячи слов есть всего четыре: «Нет ничего кроме любви»...       Зигфрид хотел сказать что-то — про небо, про судьбу, про то, что ей обязан жизнью, — но не нашёл слов.       Поцелуй случился сам собой. Был коротким, тёплым, чуть пьяным. И после него стало неловко дышать.       Маруся отстранилась, посмотрела на Зигфрида — удивлённо, точно впервые увидела.       — Прости, — сказала тихо. — Со мной что-то случилось, видимо, и…       — Понимаю, — шепнул кротко. И правда ведь — понимал.       Стояли молча, пока снова не заиграла музыка, громкая, быстрая, без слов. Люди вокруг танцевали, смеялись, пили. А Зигфрид думал, что, возможно, между всеми мирами всегда есть одно и то же — короткое касание губ, и то ощущение, от которого всё внутри становится мягким и ненужным.       Под утро шли по Лиговскому, и воздух был густой, влажный, свет витрин переливался, как чешуя. Маруся держала в руках телефон, Зигфрид — бутылку воды.       — Ну и как тебе? — спросила.       — Шумно, живо. У вас тут пьяные люди… как звёзды. Все падают, но почти никто не гаснет.       Маруся остановилась, посмотрела на него.       — Знаешь, ты иногда говоришь так, будто читаешь стихи.       — Я просто не умею иначе.       — И правильно, — она кивнула. — Здесь все забыли, как это — говорить красиво.       Они молчали. На горизонте, где кончались дома, поднималась лёгкая дымка — утренний туман или пар от Фонтанки. Где-то гремел трамвай. Зигфрид подумал, что этот мир странен, но совсем не враждебен к нему. Что здесь, как и в его старой жизни, люди ищут одно и то же — тепло, взгляд, прикосновение, пусть даже через века.       А когда они доехали до их дома в Купчино, Маруся нежданно попросила:       — Не говори Лёше, ладно?       — О чём?       — Просто не говори.       Позже, в тишине кухни, Зигфрид налил себе вина. На подоконнике мерцали огни города. Он открыл ноутбук и снова включил тот старый ролик. На экране молодые люди пели про то, что жизнь — это миг, и надо танцевать, пока можно.       Зигфрид улыбнулся. Пожал, точно б мысленно, руку тому барону, которым был когда-то. И подумал, что, может, даже в Купчино можно быть живым.       Он пригубил вино и впервые за долгое время засмеялся. По-настоящему.