Птицы у людей кормятся

      В комнате было душно, хотя окно было приоткрыто. С улицы тянуло мокрым асфальтом и чем-то сладковато-химическим, из тех запахов, что сразу выдают районную котельную. За окном фонари вычерчивали бледные ореолы в тумане, автобусная остановка напротив казалась аркой из жёлтого света.       Зигфрид лежал на диване — на том самом, где провёл слишком много бессонных ночей за последние месяцы. Простыня комкалась под ним, спина ныла, и каждый вдох отдавался в груди неровным эхом. Завтра утром — переезд. Озерки, съёмная квартира, новая попытка начать всё иначе. А ночь всё тянулась и тянулась, как не отпетая молитва.       Повернулся на бок. За стеной что-то поскрипывало — вероятно, Лёша ворочался, бормоча во сне. Лишь лампа на кухне, оставленная включённой, бросала прямоугольник света на паркет.       Зигфрид закрыл глаза — и почувствовал, как тишина потянула его вниз, туда, где начинаются сны, тяжёлые, вязкие, старый мёд.       Сначала было озеро. То самое — за замком, между чёрных холмов, где вода всегда оставалась гладкой, даже когда по небу шли ветра северных морей. Лебеди плыли вдоль берега, белоснежные, и в их отражениях дрожали звёзды. Герб их рода — два лебедя, летящих навстречу друг другу, крылья сомкнуты, между ними — золотая корона.       Зигфрид помнил, как отец, барон Густав фон Бильбахер, показывал ему этот герб на выцветшем гобелене:       — Это не просто птицы, сын, а души предков. Мы несём их, пока можем.       Отец стоял прямо, даже когда боль в ногах ломала кости. Раны старых битв не отпускали, тело его было изтерзано. Но голос оставался ровным, и Зигфрид, ещё тогда мальчишка с прямыми волосами до плеч, слушал, как слушают закон.       Отец умер рано. Сердце сдалось — не выдержало ни холода, ни воспоминаний. Мать после похорон молчала, глядела на озеро, будто ждала, что вода принесёт ей его отражение. Когда баронессу нашли — дом был тих, свечи догорели, занавески колыхались от ветра.       Тогда Зигфрид решил стать рыцарем. Не ради славы, не ради ордена, а ради того, чтобы хоть как-то оправдать их жизни.       Он видел себя в юности — стройным, с прямым копьём, в белом плаще с гербом, стоящим на коленях перед магистром Рудольфом Одноруким. Тот был низок ростом, с массивными плечами, суровым лицом и железным протезом вместо правой руки. Протез скрипел, когда он брал кубок. Взгляд у него был тяжёлый, словно измерял достоинство каждого.       — Барон фон Бильбахер, — произнёс Рудольф. — Сын достойного воина, поклявшегося служить королю и небу.       Поднял левую руку, положил на плечо Зигфрида и тихо добавил:       — Но кровь не делает человека рыцарем. Делают поступки. Не забудь этого.       Зигфрид не забывал. Но Рудольф всё равно не подпускал его близко. Не позволял садиться за один стол.       Говорил:       — Ты слишком молод, чтобы делить хлеб с мужчинами, которые видели смерть.       Однажды, на пиру, когда все пили горячее вино, Зигфрид стоял у стены, держа шлем под мышкой. Слышал, как смеялись, как рассказывали истории о дальних походах. Рудольф, заметив его, кивнул — не злобно, но холодно:       — Стоять — тоже честь. Кто-то должен держать зал, пока другие отдыхают.       Эти слова потом эхом отозвались в каждом сне, где он оставался один. А потом — война.       Чужие знамена у горизонта, дым из деревень, мечники, чьи лица он не запоминал. Всё это — часть службы, часть долга.       Зигфрид не считал, сколько раз он убивал. Только запомнил — первый. На поле, в грязи, под мокрым небом. Парень, совсем юный, едва старше Маруси. Меч вошёл легко, как в ткань. Зигфрид стоял, глядя на кровь, и понимал, что назад уже не шагнуть. Не отшатнуться.       Сны его с тех пор стали странными. Иногда он видел ту девушку — ту, что сожгли в замке на севере, обвинённую в колдовстве. Её лицо он помнил: длинные ресницы, губы что-то шептали, когда пламя дошло до волос. Он не вмешался. Тогда ещё верил в уставы, в порядок, в то, что если суд решил — значит, правильно. Теперь, спустя века и жизни, Зигфрид знал: тот огонь был первым, кто вошёл в его душу.       Ночь сменилась другим сном. Он видел хоромы князя Филимона — бревенчатые стены, терема с башенками. Армия Зигфрида подошла к ним по притоптанной прибрежной траве. Всё было тихо. Мечи звенели только при касании — коротко, звон колокольчиков. Князя взяли в плен, а во дворе собрались люди. В центре — костёр. Понял, что знает, кто там стоит, на срубе.       Маруся — простоволосая, в грубом сером рубище. Глаза — голубые, но мутные от ужаса. Вокруг шумела толпа, священники читали приговор, и кто-то шептал: «Ведьма».       Сердце Зигфрида колотилось, как бешеное. Он кричал — не слышно, беззвучно. Люди не слушали. Пламя лизнуло её подол, и дым поднялся к небу.       Зигфрид рванулся вперёд — и проснулся.       — Ты чего, милый мой? — тихо, испуганно.       Сел, хватая воздух. Пот заливал лоб, подушка упала на пол. В груди стучало, точно кто-то бил изнутри. В дверях стояла Маруся — босая, в длинной футболке, с растрёпанными волосами. Свет из коридора очерчивал её силуэт.       — Ты кричал, — сказала она. — Опять эти сны?       Зигфрид кивнул, не в силах говорить. Она подошла ближе, села рядом, положила ладонь на его лоб. Кожа у неё была тёплая.       — У тебя жар.       — Просто… — провёл рукой по лицу, чувствуя, как дрожат пальцы. — Старое. Ничего.       — Опять видишь наш прежний мир… — замялась. — Да?       — Да. Озеро. Лебеди. И… — он осёкся.       — И что?       Зигфрид посмотрел на неё, на мягкие черты лица, на синие глаза, в которых отражался свет от кухни.       — И ты.       Маруся не испугалась, только чуть нахмурилась.       — Мне снилось, что тебя… — выдохнул. — Что тебя сожгли.       Маруся не улыбнулась. Тихо, осторожно провела по его волосам.       — Надо тебе фильтры от прошлого поставить, а то даже во сне от него не отдыхаешь, — попыталась пошутить она, а в голосе дрогнуло.       Зигфрид засмеялся, и смех этот оборвался кашлем. Маруся достала с полки маленький блистер таблеток, встряхнула.       — Возьми. Это просто успокоительное.       Зигфрид послушно проглотил, запив водой из стакана. Потом взял её руку.       — Спасибо.       — За что? — она удивилась.       — За то, что приходишь.       — А куда мне деться? — улыбнулась краем губ. — Всё равно завтра вместе вещи грузить.       Зигфрид хотел что-то ответить, но просто посмотрел на её пальцы. Они были тонкие, с маленькими заусенцами. Он наклонился и коснулся их губами. Нет, не жест галантности — просто как признание вины.       Маруся не отдёрнула руку, скользнула пальцами по его щеке, где тонкий след ожога блеснул под светом.       — Здесь у нас тепло. Здесь никто не сжигает.       Зигфрид закрыл глаза. Её прикосновение было тихим, как дыхание воды у старого озера.       — Завтра переедешь, — сказала Маруся. — Начнёшь заново. В Озерках красиво. Там парк, утки, «Пятёрочка» через дорогу.       — И лебеди?       — Ну… пластиковые. В пруду у ТЦ. Почти как твои.       Вновь усмехнулся. Но в груди что-то всё ещё тянуло — то ли память, то ли застарелое горе. Маруся откинулась на спинку дивана, не убирая руки.       — Ты как будто между мирами. Тут — и там. Наверное, тяжело.       — Не тяжело. Просто… пусто, когда понимаешь, что назад нельзя.       Повернулась, глянула прямо в него.       — А вперёд можно.       Секунда — и всё внутри сдвинулось. Он понял, что может сидеть так вечность — смотреть, дышать, слушать, как капает в раковине вода.       — Спи, — сказала она. — Я рядом.       Зигфрид опустил голову на Марусино плечо. Мягкая ткань футболки пахла шампунем и кофе. Сердце билось ровнее.       — Маруся, — шепнул он. — Мне иногда думается, что всё вокруг — сон, в котором я просто застрял.       — Может, — ответила она. — Но если застрял, то не зря.       — Почему?       — Потому что я здесь.       Зигфрид усмехнулся.       — Ты, значит, мой хранитель?       — Я твоя аптечка, — мягко подтолкнула его плечом. — И чайник. И плед.       Зигфрид тихо засмеялся. Потом внезапно сказал:       — Мне снились ещё и наши земли. Озеро, белые лебеди… Они символизировали души предков. Отец говорил, что мы несём их, пока можем.       — И?       — Думаю, я не донёс.       Маруся едва сжала его ладонь.       — Ничего, донесём вместе.       Ночь текла медленно. С улицы донёсся шум — кто-то катил самокат, потом хлопнула дверь парадной. Ветер шевелил штору. Зигфрид уже почти спал, когда услышал Марусино дыхание рядом. Сидела, опустив голову, глаза прикрыты, и всё её лицо казалось мягким, мирным.       За окном начинал бледнеть рассвет. На подоконнике лежали новый паспорт, ключи от новой квартиры, наушники. Всё было просто, обыденно, однако в этой простоте вдруг появилось нечто утешительное.       Может быть, теперь его работа — просто жить. Без ордена, без герба, без долга. Просто — дышать, пить чай, слушать, как Маруся возится на кухне.       Когда солнце коснулось штор, он всё ещё не спал. Маруся уже ушла в свою комнату, оставив на столике стакан воды и таблетку — «на всякий случай».       Зигфрид сидел, глядя в окно. Двор был серый, панельный, но где-то там, между домами, вдруг показалось движение — два белых голубя, поднимающиеся над крышами. Подумал, что это, наверное, знак. Или просто совпадение.       Но в груди нежданно стало немного легче. Выдохнул, потёр лоб.       — Несу, — сказал тихо. — Пока могу.       И ночь, наконец, отпустила.