Жизнь ненастная

      Утро выдалось серое, ленивое. Трамваи за окном уже гремели, проверяли прочность рельс, а в углу кухни мигала лампочка. Вчерашние неразобранные коробки стояли штабелем у стены, метками новой жизни. На столе — две чашки, банка растворимого кофе, пакет молока и ложка, которую Маруся использовала вместо ножа, чтобы разделить им на двоих булку с маком.       — Так, — протянула, подперев щеку ладонью. — Сегодня у нас важный день. Решим, кем ты будешь.       — Опять… — вздохнул Зигфрид, садясь напротив.       — Я имею в виду, что тебе надо найти тут дело по душе. Которое бы тебя кормило.       Зигфрид кивнул, машинально размешивая кофе. Ложка звякала о стенки кружки, и звук этот возвращал к настоящему.       На нём была старая чёрная футболка, слегка вытянутая на вороте, и спортивные штаны. Волосы взъерошены, под глазами — синие тени, заметил, когда умывался в глянцеватой персиковой ванной.       Маруся — совсем рядом, в средней длины платье в приятную крупную клетку, и с кружкой, где на дне плавал островок недопитого кофе.       — У тебя ведь много умений, — начала. — Ты можешь фехтовать, стрелять из арбалета, чинить доспехи. Почему бы не поработать с реконструкторами?       — С кем?       — Ну, знаешь… ребята, которые здесь играют в Средневековье. Турниры, фестивали, мечи, палатки, глинтвейн. Ты мог бы быть тренером. У них даже зарплаты бывают, если через гранты.       Зигфрид фыркнул, глотнул кофе.       — Хочешь, чтобы я учил их фехтованию и верховой езде?       — Почему бы и нет? У тебя же это врождённое.       Усмехнулся — как-то сухо, с тенью в голосе.       — Я не люблю лошадей.       — Почему?       Зигфрид помолчал, глядя на струйку пара, поднимающуюся от кружки. Пальцы сжали ручку, словно вновь держали поводья.       — Потому что однажды подо мной убили кобылу, — сказал тихо. — Было, мягко говоря, неприятно.       Маруся молчала. Зигфрид редко говорил о таких вещах. Обычно всё отшучивался, прятал за улыбкой. Но сейчас глаза его точно смотрели сквозь кухню — куда-то дальше, туда, где воздух пах дымом и железом.       Сначала был гул. Море стали, шаги, ржание, звуки барабанов. Пыль, горячая и густая. Лошадь под ним звали Хельма — высокая, рыжая, умная.       Зигфрид помнил, как солнце било в глаза, как копыта скользили по влажной земле. Крики. Столкновение. Блеск меча перед лицом.       Удар пришёл сбоку — короткий, хрусткий. Хельма взвилась, и всё перемешалось: небо, земля, травы, крики. Зигфрид ощутил, как мир перевернулся. Затем — тишина.       — Зигфрид? — голос Маруси вернул его в кухню.       Моргнул. Пара больше не было, кофе остыл.       — Ты опять уплыл куда-то.       — Да. На минуту.       Маруся посмотрела внимательно.       — Слушай. Я, конечно, как это говорят, не эксперт, но фехтование всё-таки безопаснее. Без коней, без поля. Только меч, тренировка и чай после. Или чего покрепче.       — И боль, если плохо защитился.       — Ну, ты хотя бы жив останешься. И костей там вроде меньше ломают.       Зигфрид лишь усмехнулся, уже мягче.       — Нет, правда, чтобы я стал тренером по фехтованию?       — Почему бы и нет? Сейчас все эти клубы исторического боя на каждом углу. Вон, я видела объявление у метро: «Ищем инструктора, приветствуем харизму и знание анатомии ударов». Что-то такое, подходит тебе идеально.       — Знание анатомии ударов — красиво, конечно, звучит.       — Я серьёзно. Тебе же нужно куда-то выходить. Не сидеть в этих четырёх стенах.       Зигфрид кивнул.       — А ты?       — А я буду твоим менеджером. Сделаем тебе Инстаграм.       — Прекрасно, — хмыкнул, но Маруся только рассмеялась.       — Ну, что ты. Это ведь не нудное перекладывание бумажек. Люди сейчас любят всё аутентичное, настоящее.       Зигфрид взглянул на неё — светлая кожа, чуть подведённые глаза, губы, на которых осталась крошка от булки.       — Настоящее, — повторил тихо. — Но, Марусь, оно же у всех своё.       — Милый Зигфрид, ты порой бываешь невыносим. Ну вот же, смотри, — указала ложкой на кружку. — Кофе, кухня, Озерки. Новая глава.       Зигфрид задумался. Двор за окном был типично питерский — старые стены, покосившийся тополь, мусорные контейнеры, где копались вороны. Но в этом утре было нечто иное — мирное и ровное.       — Я, наверное, попробую, — сказал наконец. — С фехтованием.       — Правда?       — Правда. Только без лошадей.       — Договорились, — улыбнулась Маруся.       Сидели так долго. День тянулся через окно, лениво скользил по стене. Сосед сверху включил телевизор — новости вперемешку с рекламой.       — У них же там турниры всякие, — продолжала Маруся, увлёкшись не на шутку. — Можно будет ездить, преподавать. У тебя такой голос, знаешь — поставленный, серьёзный. Им понравится.       Зигфрид, прищурившись, нервно перевёл взгляд на маленькую серебристую кофемашину на подоконнике. Та тихо урчала, будто подтверждая Марусины слова.       Когда допили кофе, Маруся встала, собрала со стола крошки в сложенную лодочкой тонкую ладонь, вылила остатки гущи из кружек в раковину.       — Хочешь, пойдём прогуляемся? Тут же рядом озеро.       Зигфрид кивнул.       — Хочу.       Вышли во двор. Воздух пах октябрём — влажным и тяжёлым, с примесью бензина. Над крышами тянулись провода, вороны спорили за место на антенне.       Маруся шагала впереди, руки в карманах, волосы собраны в небрежный пучок. Зигфрид шёл рядом, ощущая странное спокойствие.       У воды стояли подростки, кидали камни в отражения, смеялись. В кустах, на песке, обняв пластиковую пузатую бутылку, дрых кто-то облезлый. Сели на выгнутую широкую скамейку. Вода дрожала от ветра, серое небо отражалось в ней незаконченной картинкой.       — Я всё думаю, — сказал Зигфрид. — Может, дело не в том, кому я служу теперь. А в том, чтобы просто не забывать, зачем живу.       — Зачем же?       — Чтобы не возвращаться туда, где всё кончилось.       Маруся кивнула, и Зигфрид протянул руку — просто чтобы коснуться. Ответила тем же.       И в тот момент всё встало на место: трамвайный звон, крики подростков, запах воды, лёгкий ветер. Всё было частью их утреннего разговора, частью мира, который наконец стал осязаемым и принимающим.       Вечером вернулся домой уже без неё, проводив на метро. Нашёл в телефоне объявление: «Клуб исторического фехтования «Северный рубеж». Требуется инструктор».       Долго смотрел на экран, затем сообразил нажать «откликнуться».       Маруся оставила ужин, тушёные овощи, вперемешку с сушёным чесноком и соусом. Вечер медленно тянулся, за окном гудел город, где кто-то спешил, кто-то терял, кто-то начинал заново. А Зигфрид просто переложил часть овощей на первую попавшуюся тарелку и тронул вилкой их блестящие бочка.       В Озерках пахло тишиной. Снег ещё не лёг, но уже был в воздухе — сыром, звенящем и пустом, где каждый вдох отдавался прохладой в лёгких.       Позже Зигфрид лежал на новом диване, накрытый чужим клетчатым пледом. За окном мигали редкие фары, в комнате гудел холодильник, а в нём, как едва ли слышно шептались пакеты с замороженными блюдами, — крошечная жизнь.       Долго не мог уснуть, ворочался, слушал, как по батареям скользит тёплая вода, затем всё же провалился — не сразу, а будто прошёл сквозь тонкую завесу между мирами.       …И очутился там, где пахло мёдом и смолой, где над водой медленно скользили лебеди, и солнце в отражении казалось расплавленным серебром.       А потом — её шаги.       Маруся. В прозрачном платье, которое словно бы соткано из утреннего света. Волосы — чуть влажные, убранные за плечо. Не говорила ничего. Только подошла — и нежданно понял, что в этом сне нет ни лишних слов, ни движений.       Глядел, как на просвечивающей нагой коже играет отражение от воды, как лёгкий ветер треплет подол. Казалось, всё в ней — дыхание, ритм, сердце. Шагнул ближе, и когда Маруся повернулась, взгляд её был печален и доверчив.       — Ты всё не спишь, милый Зигфрид, — тихо промолвила.       Хотел ответить, а губы не слушались. Маруся коснулась его щеки — осторожно, точно боялась нарушить сон.       И всё вокруг исчезло: лебеди, свет, отражения — остались только они. Зигфрид не смел приблизиться — и всё же шагнул. Её дыхание было близко, почти у губ.       Выдохнул:       — Если бы я знал, что это грех, то всё равно бы остался.       Маруся не ответила. Лишь прикрыла глаза. В тот миг мир вокруг сам стал прозрачным-препрозрачным — пока не исчез в легчайшей дымке.       …Видение сменилось.       Теперь Зигфрид стоял в старой таверне — с низким потолком, закопчёнными балками, запахом вина и хмеля.       За стойкой — девка, смуглая, с рыжими прядями. И лицо… как у Адель. Его Адель — дочери герцога, с которой был помолвлен, но к которой никогда не смел прикоснуться. Тогда, ещё тогда, на севере, где в каждой молитве звучало слово «обязательство», а в каждом взгляде — холод.       Зигфрид сел к столу. Девка подошла, поставила кубок.       — Господин устал, — сказала она, глядя на него исподлобья.       — Господин уже немолод, — ответил Зигфрид.       — Не лги, красавчик. Просто ты тут совсем один.       Усмехнулся.       — Как тебя зовут?       — Ульрика, — проронила, не моргнув.       Зигфрид поднял глаза — и не стал спорить.       — Знаешь, Ульрика… я думал, рыцарь может победить смерть. Но смерть — это всё не снаружи. Она спит у тебя внутри.       — Так не буди её, — мурлыкнула.       — Нет, Ульрика. Слишком поздно для меня.       Села рядом. Между ними оставался кубок вина, немного хлеба, и тишина, в которой можно было сказать больше, чем на любой исповеди.       — Почему ты один, господин?       — Потому что я верил, что честь — это броня. А оказалось — зеркало.       — И что же в нём видишь?       — Себя, — горько прорвалось. — И тех, кого уже не вернуть.       Ульрика посмотрела на Зигфрида с жалостью — не той, что унижает, а той, что лечит.       — Может, и не надо ничего возвращать, красавчик.       Зигфрид поморщился, но кивнул.       — Может…       Она взяла его руку — и на мгновение вновь почувствовал, как время останавливается, как вино пахнет пролитым летом.       — Тогда останься здесь. Пусть ночь продлится, пока не забудешь, кто ты.       И он остался. Говорили долго — о рыцарях и далёких звёздах, о солёном море и о том, как иногда страшно просыпаться в пустой комнате.       Никаких поцелуев, только голоса, только дыхание и взгляд. Близость, от которой не нужно ни тела, ни слов, одно лишь присутствие. И когда Ульрика положила растрёпанную голову Зигфриду на плечо, то понял, что в этом — милосердие. Не страсть, не искупление. Просто покой.       Проснулся резко — словно вынутый вновь из воды. Пот на висках, сердце гулкое, утро серое. На подоконнике лежала чашка с недопитым кофе, оставшаяся со вчера.       Телефон мигал сообщениями — что Лёша с Марусей придут вечером на новоселье, что холодильник немного протекает, что «забыл забрать кружку с совой».       Зигфрид вяло улыбнулся. Вода за окном шевелилась в лужах. И ни геройство, ни покаяние, просто так… существование.       Направился на кухню, поставил чайник, насыпал кофе — слишком много, потом добавил сахар.       Машинально достал из кармана таблетку от дурных снов, не выпил, только покрутил меж пальцев.       «Рыцарь печального образа», — сказал бы Лёша и был бы прав. Маруся, наверное, ещё спала у себя, свернувшись в клубок. Зигфрид почему-то почувствовал — если бы сейчас услышал, как она смеётся в другой комнате, сердце б не выдержало.       Но её здесь не было. Зигфрид сел к столу, открыл ноутбук. Озерки. Работа. Объявления.       «Ищу инструктора по фехтованию».       Ухмыльнулся — хрипло, почти беззвучно.       — Ну вот, — пробормотал. — Госпожа судьба, ты всё-таки с чувством юмора.       Вскоре не выдержал — встал, подошёл к окну. На стекле дрожали блики от фар. Синие, розовые — город сам дышал сквозь неон. Зигфрид глядел и думал, что в каждом отражении есть тот, кто не вернулся. И всё же… жить как-то надо было.       За стеной некто включил радио — заиграла песня о далёкой дороге и о том, что скоро зима.