Раньше трава зеленее была

— Я знаю, что буду очень сильно скучать, но у меня нет другого выхода, — сказал юноша, держа девушку за плечо и крепко сжимая мышцу. Казалось, он сейчас её оторвёт или пережмёт кровоток. — Но я все ещё боевая единица! Ты не можешь, не смей! — Громко взвизгнула Сисиль, её рука сместилась с раненой мышцы чуть ниже того самого плеча, на руку возлюбленного. Она вдохнула тяжёлый горящий воздух с дрожащим вздохом и последующими слезами. Соленая жидкость смягчала щёки, что были в пятнах пыли и крови. — Я повторюсь, у меня нет другого выхода! Не мешкай, я еще вернусь за тобой, когда это закончится! Ты ранена, вакфу в тебе не осталось. Мне не нужна твоя смерть! Не нужна, — Юго выдохнул, прожигая девушку взглядом. Его глаза были полны страха, который отражался в том, что он много запинался, заикался и срывался на нечто похожее на крик. — Ты будешь в сохранности в эмрубе, все будет хорошо, я тебе обещаю. Он натянуто улыбнулся, создавая иллюзию спокойствия, несмотря на адскую анархию вокруг. Времени нет, медлить нельзя... Каждая секунда стоит нескольких жизней. Жизней невинных элиатропов, как взрослых, так и детей. Юго обхватил её за щёки, притянув к себе, поцеловав в лоб. — Все будет хорошо, дорогая, — спокойно сказал он, вытирая слезу, когда он убрал руки, чтобы создать портал. — Нет! Нет, пожалуйста, нет! Только прошу, дай мне остаться с тобой! Я... Я часть народа, я как и ты! Пожалуйста, прошу, не делай этого! — Сисиль бросилась к юноше, крепко обняв его руками за шею. Она, прижавшись лицом к его груди, начала рыдать, издавая громкие всхлипы, ведь горячего кислорода не хватало. — Я... Прости меня, — Юго отцепил Сисиль без особых усилий, проведя рукой по щеке напоследок. Он выглядел таким же угнетённым и испуганным, он сам был готов расплакаться, упасть на землю в каком-то паническом бессилии. Но он король, он не мог. Нет, не в этом случае. — Пожалуйста, не делай этого! — Она между громкими всхлипами умоляла, медленно сведя свои ладони вместе в молитвенном жесте. — Нет, — последнее, что Юго сказал, махнув дрожащей рукой. Его ладонь открыла портал, куда он поспешно толкнул Сисиль. Это секундное падение казалось чем-то долгим и тяжёлым, невозможным к осознанию горячей, молодой души. Сисиль не могла издать крика, только слёзы. Её глаза прощались с этим миром, осматривая его напоследок. Последний мир. Как же много времени было убито ради этой планеты... Ради жизни целого народа, целой расы! И всё для того, чтобы какой-то ублюдок со сдвигом головы снова использовал элиакуб, уничтожив новый дом. Сломав жизнь себе, сотням пар, семей, детей, животных. Всем. Все ради чего? Свободы? Науки? Красное небо, какие-то крики, звуки металла и прочее смешалось в странную какофонию сознания, не давая точной концентрации. Конец. Юго открыл портал, пропал из ускользающего поля зрения девушки. Обстановка резко сменилась, Сисиль упала на мягкую траву. Прохладный воздух щипал по зияющей ране на плече. Красная глубокая точка на коже, в мясе, пускающая густую венозную кровь, пачкая невинные цветы рядом. Это эмруб — место, куда заключены дети элиатропов, Бальтазар — дракон и наставник. Боли физической не было, только душевная. Такая сильная, затмивающая пульсацию в венах и теплый поток крови. Ничего больше не важно... Покоя никогда не будет. Любви никогда не будет. Свободы никогда не будет. Счастья? Тоже не будет. Ничего теперь нет, ничто не существует. Сисиль теперь ничтожная частица элиатропа, с раненым сердцем и поломанной психикой. — Госпожа Крик? Вы, вы живы? — Послышался хриплый старческий голос сверху. Это Бальтазар. Его драконий облик уткнулся ей в глаза, выдыхая приятный, тёплый воздушок. Сисиль смотрела на него протяжным, пустым взглядом, своими красными от недосыпа и слёз глазами. Она покивала ему, выдавая хриплое: "Да, не беспокойся". Он покачал головой, ложась своей рептильной тушей рядом. Быстрым темпом, шепча что-то своими высокими голосами, подоспели дети. Разных мастей ребята, кто высокий, кто низкий, худой, пухлый, волосы светлые, тёмные. У всех шапки да повязки, по разному вышитые или вязаные вовсе. Пара старших ребят усадили её, облокотив спиной на Бальтазара. Сисиль, быть ей честной, всего этого внимания и интереса не хотелось. Она бы сейчас предпочла лежать в одиночестве, обдумывая и размышляя. Это такая сильная опустошённость, что даже испытывать другие эмоции очень сложно. Она молча смотрела на траву, что-то переваривая в голове. В её глаза время от времени бросались босые ножки разных детишек, которые что-то пытались спросить или узнать. Самые маленькие подходили снизу, медленно дергая за помпоны на шапке, старшие в неловкости и любопытстве смотрели сверху, не смея прикасаться. — Дети! Будьте спокойнее! Вы не видите, в каком она состоянии? — Воскликнул Бальтазар, махнув кончиком хвоста по земле. По мере того, как ясность чем-то трезвым приходила к ней, она начала поднимать взгляд с травы, двигать руками, щупая землю. Рана на плече затянулась благодаря вакфу в её теле, которое было всё еще юным и сильным, плюнув на раннее утверждение Юго об его отсутствии. Как только полная холодная трезвость пришла к Сисиль, она шмыгнула носом, прижав ладони к лицу. Она снова зарыдала, согнув спину, приложив тыльные стороны ладоней к коленям. Осознание! Оно, оно самое! Больное осознание и трезвое понимание, нет ничего ужаснее! Боже, как же это было сложно пережить. — Не плачьте! Не плачьте, пожалуйста! — Кто-то отозвался из детской толпы. Бальтазар вздохнул, прекрасно понимая её горе и страх, но что он мог сделать? Ничего. — Не переживайте, наш король справится с этим. Он силён, — Единственное, что сказал пожилой дракон, сочувственно смотря на девушку. Сисиль ничего не ответила, продолжая свои рыдания. И как будто ей было и всё равно... Отчасти это да. Но её уши улавливали сочувственные вздохи и даже такие же тихие всхлипы и шмыганья. *** Так в жизни расы элиатропов началась новая эра. Эра, скрытая в другом мире, в котором нет крови, войны, боли... Жизнь, вроде как, хороша, но общая тоска все равно давила на души. Дети без родителей, Бальтазар с огромной ответственностью, и Сисиль. Сисиль с такой травмой, что она не говорила очень долгое время. Если понятие времени применимо к эмрубу. Она кивала, жестикулировала, что-то мычала, но не говорила, хранила молчание до последнего. Вот никак она не могла вытянуть из себя хотя бы словечка. Некий долгий срок, возможно год или век? Неизвестно. Жизнь шла безмятежным путём, не давая поводов для физических проблем. К Сисиль пришло смирение, от чего рыдать практически каждый день и истощать себя для создания портала она перестала. И да, попытки были. За этот длительный срок она так долго и настойчиво пыталась вырваться, но что-то в эмрубе не давало, начиная от какой-то невиданной ерунды, что не даёт уйти, заканчивая просто истощением. Девушке не особо хотелось верить в то, что Юго или просто взрослые элиа наложили это ограничение. Это время было тяжёлым, давая столько эмоций, что сохранять вечную холодность не выходило. Несмотря на долгую молчаливость и оторванность от всех, Сисиль вдоволь привязала к себе и сама привязалась к детишкам эмруба. Её молчаливая забота была схожа с классической материнской, от чего почти каждому детёнышу в её заботливых руках становилось легче. Все эти неизмеримые года она, как философ или великий мыслитель, думала о том, как там Юго, создавая теории и ответвления. Но каждый раз она мысленно приходила в тупик, который тяготил сильнее. И мышление разделялось на две части, как полушария мозга. Одна часть мысленно понимала то, что вероятно нет уже элиатропов, нет их мира и следовательно самого Юго тоже уже нет. Но что тогда с дофусами? Где они? Где остальные братья и сестры? По поводу Бальтазара вопросов не было, но его брат — Глип. Если он жив, то они просто разъеденные. Но почему он не попробовал высвободить хотя бы дракона? Он же умён. Тогда он мёртв, душа его в дофусе. А дофус где? Дофус невозможно уничтожить ничем, кроме другого дофуса. И тут снова идёт ответвление. Либо меказмы прознали эту фишку, поэтому мертвы абсолютно все, либо кто-то всё таки жив... А может души всех заключены в этих же проклятых яйцах. А вторая часть наивно продолжала верить, что Юго жив. Юноша, который наверняка уже стал мужчиной, вернётся. Но неизвестно сколько времени прошло в мире. Год? Тысячелетие? И эта мысль о сроке важна, ведь независимо от того, сколько живут элиатропы, время имеет значение. Возможно он мёртв, с ним вместе и Адамай, они переродились через дофус и продолжают жить. Просто не помнят ни о войне, ни об эбруме, ни о детях и... И о Сисиль тоже не помнят. *** Сисиль заплетала косы одной светловолосой девочке, сидя на мягкой траве. Параллельно с этим Бальтазар что-то рассказывал детям, чему-то в очередной раз поучая и наставляя. Девушка особо не вслушивалась в это, продолжая медленно заниматься причёской ребёнка. — Сисиль, расскажите пожалуйста, как вы оказались в эбруме? Вы же не ребёнок, правда? — Девочка повернулась лицом, ожидая ответа, хотя как будто бы осознавала, что Сисиль промолчит. Сисиль потупила свой взор, перебирая в голове слова и мысли. Этот наивный, детский вопрос надавил на самое больное. На это давящее, постоянное чувство одиночества и страха. Женское сердце сжалось от этой мысли, ведь любовь с годами не угасала, продолжая существовать в фоновом режиме. Это было больно. Переходить эту молчаливую грань было сложно, сложно до жути. Сисиль покачала головой: "Это долгая и сложная история, дитя. Ты не готова это выслушать, а если и готова, то понять это будет сложно. Но я могу рассказать, ведь не отстанешь ты от меня". Голос Сисиль был тихим и спокойным, неспособным на крик или громкий тон. Отпустив шелковистые волосы, девушка посмотрела в карие глаза девочки, узнав в них и отметив знакомое озорство. Сказать, что дитя точная детская копия возлюбленного, — ничего не сказать. А это могла бы быть её дочь. — Это было достаточно давно, вероятнее всего даже до твоего рождения. Я была молода и невинна. Быть честной, я сильно изменилась с того момента, и мое мышление изменилось не меньше, — Сисиль погрузилась в вязкие воспоминания, которые были одной из самых прекрасных частей её скучноватой жизни. — Тогда, еще на первой планете, которая была самым близким и родным нам домом, на той самой, где были зелёные луга, яркое солнце и чистая вода. Тогда, когда не знал наш род страданий и войны. Я родилась в абсолютно обычной семье. Жизнь моя была размеренна и спокойна, но до определённого дня. Я его так ясно помню... Как будто со мной это было прямо сегодня, сейчас. Светило яркое солнце, согревая сочную, салатовую траву. День обещал быть весёлым, добрым и ласковым ко всему живому. Птицы пели на ветках грузных крон деревьев, на которых шуршала приятным шёпотом листва. Домашние животные в виде котов, собак вальяжно разлеглись в теплых местах, раскрывая мягкое брюшко ласковым лучикам, которые, как язык родной матери, успокаивали и погружали в сон. Эта атмосфера отражалась в маленькой десертной ложке, в которой слегка подтекало медовое варенье. Золотое лакомство было вязким, и после от сладости болело горло. Выпивая чай из керамической кружки, на которой был узор пальметта и которая была бережно расписана моим отцом, я завтракала перед уходом. Сидела я на маленькой табуретке, на сидушку которой постелили вязаную подушку, чтобы было мягче. Прижав одну ногу к груди, а вторую свесив в свободном движении, я слизнула последнюю сладкую каплю с ложки, после чего положила её на такую же вязаную скатерть. — Как же сладко! Тебе не кажется, что сахар будет лишним? Понадобится несколько литров чая, чтобы съесть хотя бы четверть баночки, — я обратилась к женщине, что была моей матерью. Та, отведя руку в бок и слегка покачивая бёдрами, мешала поварёшкой то самое варенье в большой кастрюле. На тот момент я была постоянным дегустатором любой материнской продукции, которая потом продавалась на рынке. — Думаешь? Хотя, разве не в этом смысл варенья? Тогда будут больше покупать чай, или заварку. А это же деньги, — ответила дочери мать, повернувшись к ней в профиль. — Ну да, ты тут права конечно... Но все равно, горло потом болит — кошмар! Что я говорю то, у тебя не может плохо получиться, мам. — Ты мне льстишь, Сиси. Диалог прервал стук во входную дверь, что была в конце длинного коридора. По планировке дома коридор простирался вплоть до окошка, которое означало последнюю несущую стену. На протяжении всего коридора то и дело было по комнате. Справа, слева. — Я думаю, что это за тобой, — мать указала мне рукой на выход из кухни. А то может и правда, в конце концов царило приятное утро, а утром всегда нужно собираться на учёбу, куда я всегда и ходила с полной регулярностью и ответственностью, присущей только мне. По крайней мере так думала я сама... — Ну нет! Никакой учёбы, это же просто невозможно! Особенно когда за окном такая райская погода, — я заныла, вставая с табуретки и потягиваясь. — Иди, иди! И книгу не забудь, тебе влетит от Бальтазара. Недовольно вздохнув и закатив карие глаза, я залетела по коридору в свою комнату, отрыв среди беспорядочного барахла книжку. "Повесть о пророке" — своеобразная историческая книга, похожая чем-то на летопись. Посвящена книга Чиби, королю рода элиатропов на тот момент, что носит звание пророка. Произведение было сплошной нудятиной с примесью чрезмерного патриотизма и фанатизма по королю со стороны автора. Взяв чтиво под мышку, я попрощалась с матерью, надевая мягкие сандалики с тяжёлой деревянной подошвой. Я посмотрела на себя в зеркало. Два неровных хвоста каштанового цвета до плеч, собранные красными заколками округлой формы, похожие на резинки. На мне и сейчас такие, как видишь. Да я не изменилась особо в общем, только получала новые шрамы. Поправляя волосы, потому что внешность — один из важнейших факторов в элиатропе! Я тогда ещё и параллельно пеклась о своём ободке, что был у меня вместо привычной для нас шапки. Ободок то падал, то съезжал, то просто слишком сильно тяготил голову, или вообще его салатовая ткань рвалась из-за лишнего поворота головы. Сейчас я его не ношу и вообще не пользуюсь головным убором, — Сисиль убрала эту вещь куда подальше, чтобы не хранить воспоминания. — Мама много раз говорила мне носить шапку, если от ободка столько проблем и неудобств. Но я гордо отказывалась до последнего, аргументируя свою точку зрения: "Я хочу красиво выглядеть, а от шапок портятся волосы". За все время своего ухода, в дверь всё еще стучали, ни на минуту не переставая. Как птица клювом по дереву. — Иди уже! — Крикнула мне мать. — Слушать невозможно, голова болит! — Да-да, ухожу-ухожу! — Сказала я, открыв дверь. За ней стоял мой верный друг — Милес, царствие ему небесное. Был он высоким, худым. Носил он зелёную, короткую шапку, что была ему где-то до лопаток, была она ему слегка большая, поэтому падала на глаза и приминала волосы к ним же. Его глазки никогда не было видно, Милес об этом и не беспокоился. Ведь не всегда нужны глаза, когда ты ориентируешься по зрению вакфу. Вот так он и ходил. По сравнению со мной он был в слишком закрытой одежде, начиная от длинных рукавов такого же зелёного цвета, заканчивая ботинками с мехом. Всегда Милесу было холодно, от чего даже в самую жаркую погоду он был одет как зимой. А я наоборот, в холод и жару в коротких шортах и майке с широким декольте. Мне всегда жарко было, да и сейчас тоже. — Доброе утро, Сисиль! — Он улыбнулся мне и протянул руку. — Утра... — Промямлила я ему в ответ, закрыв входную дверь и спрыгнув на землю с деревянного порога. — Оно не может быть добрым, пока я хожу на учёбу... — Не ной, сегодня, по крайней мере, нет нравоучений от госпожи Мины и Фаэриса. Вот здесь да, понимаю. А тут что? Читать, тю, вот проблема, — Милес держал в руках такую же книжку о пророке, бегло перелистывая страницы. — Ну, я не знаю, я же в две крайности всегда бросаюсь. Мне либо все равно, либо я в дикой ненависти, — ответила я. — Каждому своё, — юноша рассмеялся, толкнув меня в плечо. Наш путь был недлинным. Сегодня, тем более, мы занимались на улице, потому что погода обещала быть хорошей. Мы шли по дороге из белого кирпича, по бокам росли полевые цветы. Где-то рядом время от времени проходили такие же ребята как мы, кто-то старше, кто-то младше... Также были торговцы и другие ремесленники, которые направлялись на рынок. Я уверена, что в тот момент мама тоже вышла из дома и шла где-то сзади. — Знаешь, я тут подумал, вчера мне пару ребят предложили поиграть после учёбы. Не хочешь присоединиться? — Милес спросил у меня, повернувшись лицом. — А зачем? Делать мне больше нечего, мячик гонять по траве и выслушивать от остальных то, что я женщина, которая ничего не умеет. Вот это весело! — С сарказмом я посмеялась, покачав головой в знак отказа. — Эх, а если просто посидеть посмотреть? Пойдём на китов потом, тоже смотреть... — Он предложил мне другой вариант, от которого отказаться я не могла. Цветочные океаны, пожалуй, одна из самых лучших вещей когда-либо существовавших. Это красивое, цветочное величие... Когда сочная листва, травинки, яркие цветы расстилаются над поверхностью прозрачной воды... А некоторые цветы, именованные кувшинками, пускают свои бутоны и корни в воду. Можно было руками отодвинуть парочку растений, и под палящим солнцем был прекрасный взор подводного мира. Там, под листьями, плавали рыбы, которые совсем не боялись нас. Можно было пустить руку в воду, и какая-нибудь стайка цветных рыбешек с красивыми гребешками могли начать щекочущими движениями скусывать лишнюю кожу с рук, или просто плавать между пальцев, играя друг с другом. Самым важным было то, что под вечер, когда начинались сумерки, просыпались киты, розовые, сиреневые и просто голубые... У них было несколько пар плавников, гладкая кожа и красивое пение. Каждый вечер мы собирались почти всем народом, наблюдая как эти прекрасные животные прыгают из воды под садящимся солнцем. Как эти киты издают своё пение, как мать учит плавать детёнышей... И много, много красивого. — Вот ты хитрый конечно, знаешь как меня подкупить, — я рассмеялась. Он прекрасно знал мои страсти, и вещи, которые я больше всего люблю. Я бы и сейчас отдала всё, чтобы снова услышать эти завывания, рокот и писки. — Я же не дурак, Сиси, — ответил Милес. Вот мы и дошли... Это было легко понять по тому, как на большой поляне, покрытой одуванчиками и ромашками, расположились много групп детей и отроков. Каждый класс курировали по двое взрослых, что были скорее надзирателями, чем учителями. Ведь учителя всегда было два, это Глип и Бальтазар. Глип держал в руках книгу, открывая новую страницу, пока Бальтазар взглядом пересчитывал окружение. Я и Милес проследовали к знакомым нам элиатропам, что были нашим классом. Сегодня нас было мало, и мы были даже без куратора, потому что нас посчитали достаточно взрослыми. Поэтому наша любимая мисс стала надзирателем детей помладше... Я легла на траву, на живот, мотая ногами. Рядом сел Милес, скрестив ноги. Мы были отдельной компанией от остальных. Я только захотела открыть рот, чтобы что-то сказать, но меня опередил голос Бальтазара. — Утра вам, юные элиатропы и их наставники. Это самая нудная и неинтересная тема. К тому же, я даже спустя несколько тысяч лет не помню практически ничего из той книги. Моё впечатление о пророке сложилось только из личного общения. А Бальтазар? Он научился интересно рассказывать совсем недавно, особенно по временным меркам. — Вы общались с королём Чиби? — Резко перебило дитя с неподдельным интересом в голосе. — Конечно! — Сисиль тихо рассмеялась, — Я с ним ещё в нарды играла, — уже в шутку добавила она. — Вот это да! Я никогда не думала, что вы так много видели и... И так долго живёте! — Это только малая часть того, что я пережила за свои годы жизни, дитя моё, — девушка встала с травы, отряхнув колени, на которых отложились вмятины от травы. В этот же момент Бальтазар созвал детей, видимо возжелав чему-то научить. Это очень частая практика от дракона. Он может о чем-то долго, умеренно думать, размышляя о какой-то глубокой теме и пытаясь выстроить своё мнение с разных точек зрения. Дракон задумывался сначала как его брат, потом как он сам, позже как Мина и Фаэрис, и так, как все братья и сёстры по порядку. Когда Бальтазар приходил к решению или просто к определённой мысли, он начинал учить этому, объясняя эту мысль элиатпропам. Такое мышление он обрёл недавно, соскучившись по совету шести. — А теперь иди, научись чему-то новому. Бальтазар дурости не говорит, — взяв девочку за плечи, Сисиль поставила её на ноги.