Горькое начало

Война. Бесконечная война. Уже не сосчитать, сколько жизней она забрала с тех пор, как мальчик-который-выжил умер — и выжил вновь. Эта история стала легендой, которую шёпотом передавали из уст в уста в убежищах, как молитву перед сном. Но не чудо держало Орден на плаву последние три года, а горькая, почти безумная надежда, что однажды их враг ошибётся. Но Волан-де-Морт не ошибался, вместо этого, он создал ещё один крестраж. О нём не было известно ничего, кроме того, что он спас Тёмного Лорда в тот день у стен Хогвартса и погубил не меньше тысячи невинных. Трио до сих пор ломало голову над тем, что могло стать последним якорем души Лорда. Старые дневники, пыльные фолианты, запретные книги — всё наводило на мысль, что это должен быть не просто предмет, а нечто, обладающее огромной магической ценностью. Но что именно? Ответа не знал никто. Жертв в тот день было бы больше, если бы не расчётливость умнейшей ведьмы столетия, она подготовилась ко всем исходам. Нет, она верила в победу Ордена, просто она была бы не Гермионой Джин Грейнджер, если бы не предусмотрела план отступления. Она раздобыла для каждого, кто сражался, портключ — такую роскошь, о которой Орден в данный момент не мог и мечтать. Но сейчас их боевой дух был слаб как никогда. После той битвы у стен Хогвартса Орден ослаб, они больше не могли сражаться, как раньше. У них осталось несколько штаб-квартир, самая большая — в бывшем доме Кингсли, а точнее, в особняке, который ему подарил один из спасённых им в давние времена. О существовании этого места, слава Мерлину, никто не знал, там находилось не меньше пятидесяти человек. В доме на Гриммо остались немногие, большинство предпочло уехать с семьями и прятаться по всему миру — они больше не верили в победу. Но только не «золотое трио». — Гермиона, ты вернулась! — крикнул Гарри, когда она вошла в дом. — Стой! Гарри, нужно проверить, — напомнил Рон. — Эм… точно. — Поттер был так рад увидеть подругу после нескольких дней отсутствия, что забыл о мерах предосторожности. — Кто был моим боггартом? — Гарри, это слишком лёгкий вопрос, его знают все. — Гермиона перевела дыхание. — Меня зовут Гермиона Джин Грейнджер, мои родители где-то в Австралии и совсем меня не помнят. Раньше она говорила это с грустью, с тоской на сердце, но сейчас война настолько поглотила её мысли, время и силы, что у неё не оставалось возможности грустить или уделять внимание себе и своим чувствам. Лишь иногда, оставшись наедине, она позволяла эмоциям взять верх — плакала над прошлым и горько размышляла о будущем, которого, возможно, не будет. — Гермиона, я так рад тебя видеть! — Гарри бросился обнимать её. — Я думал, ты… не вернёшься. — Да, Гермиона, мы так переживали! — Рон обнял её по-медвежьи. Она сняла плащ и Гарри заметил свежий ожог на её руке — край рукава обуглился. — Пустяки, — сказала она, перехватив его взгляд. — Просто возникли сложности с аппарацией, пришлось задержаться. Главное — я принесла все нужные травы. Как он? — Ему лучше, но мама… — Рон опустил голову. — Я её совсем не узнаю, я думал, когда он вспомнит нас, вспомнит её, она станет прежней. — Рон, она потеряла не только мужа, она потеряла сына. И хорошо, что Артур частично восстановил память, но мы так и не знаем, что с Фредом, — Гарри не хотел верить, что тот погиб. Во время битвы за Хогвартс Артура Уизли ранило проклятием Яксли и слава Мерлину, оно срикошетило, не попав напрямую. Об этом проклятии не было ничего известно — Яксли был любителем экспериментов. Как только Молли переместилась с Артуром в безопасное место, он схватился за голову, начал нести бред, пытался сбежать и, что было страшнее всего, не узнал свою семью и жену. Это сильно ударило по Молли, но у них оставалась надежда. Она и Гермиона днями и ночами изучали тёмные проклятия и их трансфигурацию, иногда им помогали мальчики, но всё было безуспешно, пока Кингсли не организовал для Гермионы поездку в Болгарию, на обучение к старцу, который и сам когда-то создавал тёмные заклинания и, к их радости, был должен Шеклболту. В том путешествии она узнала многое, но это было бесполезно, пока они не знали, где находится Волан-де-Морт и куда он нанесёт удар следующий. Они потеряли почти всех информаторов на той стороне, а те, кто остался, боялись говорить лишнего — чтобы их не вычислили. Многие перешли к Лорду, выбрав жизнь — свою и своих близких. Как будто существовала гарантия, что Волан-де-Морт их не убьёт. Когда Гермиона вернулась, она несколько дней провела в лаборатории, не выходя из неё, мальчики упорно пытались заставить её поспать, но быстро поняли — тревожить Гермиону, погружённую в работу, чревато последствиями. В итоге ей удалось создать лекарство, но, по её расчётам, на полное восстановление памяти требовалось долгое время. Главной проблемой были ножки расторопши, которые росли лишь там, где часто использовали тёмную магию, поэтому они по очереди рисковали жизнью, чтобы добыть их. Спустя несколько месяцев Артур начал вспоминать, но это были смутные обрывки — они быстро исчезали из памяти. Сейчас, год спустя, он уже яснее помнил свою жизнь, работу, семью, ценности, за которые сражался, но всё ещё случались моменты, когда он уходил в себя. Тогда Молли просто держала его за руку и в сотый раз рассказывала, как они познакомились, как поженились, как она сообщила ему о первой беременности. Иногда это помогало, иногда — нет, и без очередной порции зелья не обходилось. — Гермиона, ты уверена, что только Яксли сможет снять заклятие? — спросил Рон, в его голосе слышалась та же обречённая надежда, что и в сотый раз до этого. — Неужели эти травы не помогут навсегда? — Нет, Рон, это не так работает. — Она говорила устало, но терпеливо. — Он был ранен проклятием, а не отравлен, к тому же это собственное творение Яксли. В таких случаях нужно, чтобы либо он снял его сам, либо… чтобы он умер. Так действуют сложносоставные тёмные проклятия. — Просто я думаю, может, есть ещё способ? Может, мы что-то упустили? — Рон, — Гарри положил руку ему на плечо, и это движение было таким осторожным, будто он боялся, что друг рассыплется от прикосновения. — Мы перечитали столько книг, столько записей тёмных магов! Гермиона даже ездила в Болгарию. Других способов нет. Гарри говорил спокойно, слишком спокойно для человека, который нёс на плечах тяжесть целой войны, но Рон знал эту маску, он сам научился её носить. Уизли всегда были для него единственной семьёй, не кровной — да, их связывала не кровь, а нечто большее. Джордж, который потерял половину себя, но продолжал шутить, потому что иначе рассыпался бы. Фред, которого они всё ещё искали в каждом лице, в каждом шаге, в каждом звуке, надеясь на чудо. Молли, которая кормила его пирогами и не задавала лишних вопросов, когда он просыпался с криком. Артур, который показывал ему магловские безделушки и смотрел на него с таким теплом, что у Гарри перехватывало дыхание. И Рон. Рон, который всегда был рядом. Который злился, когда Гарри замыкался в себе. Который обнимал его, когда тот просыпался в холодном поту. Который сейчас стоял перед ним — красный, взъерошенный, с побелевшими костяшками, — и не мог принять правду. Гарри знал это чувство. Знал, как оно душит. Как хочется верить, что есть ещё один способ, ещё одна книга, ещё одно заклинание. Как страшно признать, что надежды больше нет. Но Гарри научился. Научился проигрывать. Научился терять. Научился смотреть в лицо фактам, даже когда внутри всё сжимается от боли. Рон не умел. Рон боролся с каждым ударом судьбы, как с врагом на поле боя. Он не отступал, не сдавался, не принимал поражения. И это было его силой. И его проклятием. Гермиона смотрела на них и чувствовала, как у неё сжимается сердце. Два мальчика, с которыми она прошла огонь и воду. Два брата, которые держались, потому что иначе не могли. Гарри — снаружи. Рон — внутри. Оба разбитые. Оба живые. Оба — её семья. --- Она сварила зелье. Передала его миссис Уизли. Улыбнулась — криво, натянуто, как улыбаются, когда внутри не осталось ни капли сил даже на страх. А потом, наконец, позволила себе подумать о сне. Неделя. Семь дней без отдыха. Глаза жгло, словно в них насыпали песка. Тело ныло, каждый сустав скрипел, каждое движение давалось через «не могу». В поездке за травами она спала урывками — час, иногда два — и просыпалась от любого шороха, вскидывая палочку. Оставаться на месте дольше было смерти подобно. Но она вернулась. Живая. С нужными ингредиентами. С зельем, которое, возможно, подарит Артуру Уизли ещё один ясный день. Этого было достаточно. Гермиона вспомнила свое путешествие. В этот раз случилось то, чего она боялась больше всего. Она наткнулась на Пожирателя. Мысль пришла не сразу — сначала просто холодок, пробежавший по спине, когда пальцы, почерневшие от тлена, сжали последнюю расторопшу. Воздух стал тяжелее. Тишина — слишком правильной. Гермиона уже собиралась аппарировать. Она представила точку на Гриммо — знакомую, безопасную. Нажала на якорь. Ничего. Сердце пропустило удар. Она попробовала снова — та же пустота. Словно кто-то выключил магию. Словно её никогда и не было. Она замерла. В голове пронеслось: антиаппарационные чары. Кто-то поставил их совсем недавно. Она не одна. Грейнджер медленно подняла палочку, сканируя пространство. Пытаясь найти точку для аппарации, она увидела его. Он тренировался. Парень не просто тренировался. Он отрабатывал одно и то же сложное заклинание с сосредоточенностью хирурга. Яркая вспышка магии вырывала с корнем деревья, но на его лице не было ни злобы, ни удовольствия — лишь холодная, отточенная решимость. Неудивительно, что вся поляна поросла расторопшей. Гермиона смотрела на него заворожённо. Она знала, что надо бежать. Знала, что каждая секунда промедления — это её жизнь. Но тело не слушалось. Глаза приросли к его фигуре — к этому призраку из прошлого, который когда-то дразнил её в школьных коридорах, а теперь стал одним из самых опасных людей в магической Британии. Она смотрела, как его заклинания разрывают воздух. Как он поворачивается, выцеливая невидимого врага. Как его пальцы, длинные и хищные, сжимают палочку с уверенностью, которая приходит только после тысяч смертей. И в тот момент, когда её разум закричал: «Беги!» — он повернулся. Время замерло. Его ледяные серые глаза встретились с её взглядом. Она ждала насмешки. Ждала высокомерия, презрения, той самой малфоевской надменности, которую знала с детства. Но там не было ничего. Не удивления. Не злобы. Не жестокости. Абсолютная, ледяная пустота — и что-то другое, чему она не могла найти названия. И тогда её разум — всегда такой чёткий, всегда просчитывающий варианты, всегда ищущий выход — схлопнулся до одной мысли. Кристально ясной. Абсолютной. Страшной в своей простоте. «О, чёрт, Гермиона. Тебе конец».